- -
- 100%
- +
Реальность А
Стас
Я стоял у массивной колонны, с бокалом вина, наблюдая за этим карнавалом. Очередная вернисажная вечеринка, очередной повод для пустых разговоров. Мое внимание, скользящее по пестрой толпе, внезапно наткнулось на островок напряженного спора. И застряло.
Она спорила с маститым галеристом Петровичем о каком-то инсталляционном перформансе. Брюнетка. Высокая, в простом черном платье, которое сидело на ней так, что хотелось изучать каждую складку. Ее карие глаза горели, жесты были резкими и точными.
- Вы называете это искусством? Это конвейерная банальность, лишенная даже намека на искренность! - ее голос резал воздух как стекло.
Петрович что-то бормотал о «новых формах», но она его буквально размазывала по стенке логикой и язвительностью. Я оторвался от колонны и подошел ближе, привлеченный этой внутренней силой. Она заметила мое приближение, на секунду ее взгляд скользнул по мне, оценивающе, и вернулся к оппоненту. Когда Петрович, покраснев, ретировался, она осталась одна, глотнув из бокала шампанского. Я подошел вплотную.
- Вы только что убили человека. Публичная казнь. Впечатляюще, - сказал я.
Она повернулась ко мне. Ее глаза были еще ярче вблизи, с золотистыми искорками вокруг зрачков.
- А вы всегда подбираетесь к жертвам, чтобы зафиксировать момент смерти? - парировала она без тени улыбки.
- Только к самым интересным. Станислав, - я протянул руку.
- Мария, - ее пальцы коснулись моих на мгновение, прохладные и твердые. - И вы, Станислав, тоже считаете, что эта… куча мусора в углу гениальна?
- Я считаю, что это дорогая куча мусора, которая хорошо вписывается в интерьер. Я архитектор. Для меня главное - чтобы ничего не падало на голову.
Уголки ее губ дрогнули. Почти улыбка.
- Прагматик.
Мы простояли еще час, и наш разговор был сплошным диалогом, быстрым и цепким, как поединок.
- Вы так яростно защищаете искренность, - сказал я. - Но разве эта ваша ярость - не тоже своего рода перформанс? Эффектный жест для галереи?
Она прищурилась.
- А вы всегда все сводите к расчету? Может, это просто аллергия на дутый талант.
- Аллергия проявляется сыпью, а не публичными казнями. Это уже осознанная позиция.
- Осознанная. Да. А у вас она есть? Позиция? Или вы просто ставите колонны, где скажут?
- Я ставлю колонны там, где они будут держать крышу. Без метафор. Впрочем, - я сделал паузу. - Есть одна вещь, которую я ненавижу в современной архитектуре.
- Ну?
- Бессмысленные стеклянные фасады. За которыми ничего нет. Та же куча мусора, только дороже.
- Браво, - она слегка приподняла бокал. - Кажется, вы способны видеть суть. Хотя и прячетесь за цинизмом.
- Цинизм - моя броня. В вашем мире, наверное, тоже не выжить без кожи потолще.
- В моем мире? - она покачала головой. - У меня нет мира. Я свободный агент. Пишу статьи, иногда курирую проекты для тех, кто не боится. А боятся почти все.
- А вы не боитесь?
- Боюсь. Но равнодушия. Это хуже любой критики.
Мы обменялись еще парой колких, но уже более личных реплик. Она говорила об искусстве как о живом организме, который задыхается в стерильных пространствах белых кубов. Я возражал с позиции рационалиста, но уже без былой уверенности. Она разглядела во мне романтика в бронежилете. И, к моему удивлению, это не было обидно.
- Я ухожу, - объявила она наконец, достав из крошечной сумочки телефон. - Этот бой гладиаторов меня утомил.
- Позвольте проводить. Вдруг на улице вас поджидают обиженные современные художники.
- Я справлюсь, - она натянула легкое пальто. - Но… проводите до такси.
На улице был прохладный вечер. Воздух, после спертой атмосферы вернисажа, казался шампанским. Она шла рядом, молча, ее плечо иногда касалось моего.
- Ваш цинизм, - вдруг сказала она, не глядя на меня. - Он как тот стеклянный фасад. Красивый, прочный, и за ним совершенно непонятно, что происходит.
- Может, там сад, - предположил я. - Или библиотека. Или просто пустота.
- А вам самому-то интересно?
- Становится интересно, когда кто-то пытается разбить окно.
- Опасное занятие, - она наконец посмотрела на меня. - Можно порезаться.
Мы дошли до оживленного перекрестка. Я поймал такси, открыл ей дверцу. Она собралась залезать, но вдруг остановилась и обернулась.
- Спасибо. За компанию. И за то, что не стали спорить.
- Я умнее, чем кажусь, - усмехнулся я.
- Докажете? - посмотрела она мне в глаза.
- Как?
- Позвоните, - и она, выхватив у меня из рук телефон, быстрыми движениями набрала свой номер. В ее сумочке зазвонил звонок. Она протянула аппарат обратно. - Теперь у вас есть и номер, и доказательство, что я существую. А не привиделась вам после третьего бокала.
Но черт возьми, какое это имело значение сейчас? Весь мой прагматизм, вся выстроенная годами защита из иронии и скепсиса рассыпалась в прах. Она внимательно посмотрела на меня. Потом резко, почти импульсивно, поднялась на цыпочки и прижалась губами к моим. Это был вызов. Страстный, влажный, полный скрытой силы и обещания. В нем была вся она - дерзкая, непредсказуемая. Я ответил ей с той же жадностью, вцепившись рукой в ее волосы, чувствуя запах ее духов - что-то терпкое, с нотками кожи и табака. Она оторвалась первой, запыхавшись. Ее карие глаза потемнели, стали почти черными.
- До свидания, Станислав.
- До встречи, Мария. Очень скоро.
Дверца захлопнулась, желтое такси растворилось в потоке машин. Я остался стоять на тротуаре, сжимая в руке телефон. Весь мир вокруг будто отодвинулся на второй план. Медленно провел ладонью по лицу, пытаясь вернуться в реальность. Вернисаж продолжался, но возвращаться туда не было ни малейшего желания. Все там казалось теперь бутафорией. Я повернулся и пошел не оглядываясь, давая ногам выносить наружу внутреннее напряжение. В голове стучала одна мысль: «Позвоните». Холодный воздух обжигал разгоряченную кожу, но внутри полыхало пламя, зажженное ее поцелуем. Архитектор во мне уже начал строить планы, но сердце, заглушая рациональный шум, билось одним словом: «Скоро».
Глава 2
Мария
Мой телефон завибрировал, как только я переступила порог квартиры. Неизвестный номер.
- Надеюсь, таксист не оказался маньяком. Это Станислав. Тот, кто не спорит.
Я улыбнулась в трубку.
- Проверяешь, жива ли жертва? Я дома. И таксист был милейшей души человеком.
- Жаль. А я уже готовился к роли спасителя. Завтра. Бар «Ангар» на Патриках. Восемь вечера.
Это был ультиматум, поданный под соусом самоиронии. И мне это понравилось. Я ненавидела нерешительность.
- Будь там. И приготовьтесь, на этот раз я буду спорить.
- Жду с нетерпением.
На следующий день я провела в состоянии легкой лихорадки. Что надеть? Как себя вести? Я ловила себя на том, что в середине рабочего дня, редактируя статью о постмодернистской литературе, вдруг начинаю вспоминать, как его рука вцепилась в мои волосы, когда мы целовались. Притяжение. Два полюса одной магнетической стрелки. Каждая клетка моего тела, казалось, помнила его вкус – терпкий, с оттенком вина и чего-то неуловимо своего. Я злилась на эту навязчивость, но не могла остановить поток воспоминаний.
Бар «Ангар» оказался темным, шумным местом с отличной музыкой. Он уже сидел за столиком в углу, с бокалом виски. Увидев меня, он не встал, лишь отодвинул стул рядом с собой жестом.
- Садись рядом. Здесь лучше слышно.
Я села. Наша встреча была продолжением вчерашнего диалога. Он спрашивал, я отвечала, иногда резко, иногда задумчиво. Между фразами висели паузы, в которых наши взгляды встречались и разбегались, словно испуганные птицы. Он смотрел на меня так, будто пытался прочитать мелкий шрифт на давно забытом языке. А я ловила себя на том, что разглядываю его руки – широкие ладони, длинные пальцы, легкие шрамы на костяшках. Руки, которые вчера держали меня так крепко.
- Итак, - сказала он. - Искусство. Настоящее. Докажи, что оно существует вне контекста этих ваших… вернисажей.
- Ты хочешь сказать, что «Джоконда» стала бы шедевром, вися в прихожей? - парировала я.
- В моей прихожей она бы пылилась. Но дело не в месте. Дело в том, что ее ценность создана не гением Леонардо, а миллионами туристов, которые приходят на нее посмотреть, потому что так надо. Стадное чувство.
- Цинично. А что насчет личного отклика? Ощущения, когда картина, книга, музыка бьет точно в нерв, заставляет чувствовать?
- Это называется гормональный всплеск. Химия.
Мы спорили три часа. Об искусстве, о политике, о смысле жизни, о глупости маленьких собачек и вкусе настоящей пасты. Спорили яростно, азартно. Я забыла о времени, о том, что я должна казаться кем-то. Я была просто собой - едкой, саркастичной, увлеченной. И он принимал эти правила. Он не пытался мне понравиться. Он атаковал, парировал, смеялся своим низким, немного хриплым смехом. Его карие глаза, такие же темные, как и у меня, следили за каждым моим движением, ловили каждую эмоцию. В какой-то момент мы замолчали. Музыка сменилась на что-то медленное, блюзовое. Шум вокруг куда-то испарился.
- Знаешь что, - сказал он тихо, отодвинув свой бокал. - Ты самая утомительная женщина из всех, кого я встречал.
- Спасибо, - ответила я. - Лучший комплимент за всю ночь.
- Я не делаю комплиментов. Я констатирую факт. Мне с тобой интересно. И это чертовски раздражает.
Он заплатил по счету, не спрашивая. Мы вышли на улицу. Было уже за полночь. Город затих.
- Провожу, - заявил он, ловя такси.
- Я не маленькая.
- А я не спрашиваю.
В такси мы молчали. Его бедро плотно прижималось к моему, передавая тепло. Я чувствовала его запах - не одеколон, а просто запах чистой кожи, мыла, чего-то мужского и простого. Голова кружилась от вина, от усталости, от его близости.
У моего подъезда он вышел вместе со мной.
- Ну что, - сказал он, глядя на меня сверху вниз. - Приглашаешь на чай?
Это была не просьба. Это была следующая стадия нашего противостояния. И я знала, что проиграю. Я хотела проиграть.
- Только если ты обещаешь продолжать спорить, - выдохнула я.
- Обещаю.
В лифте он прижал меня к стене и поцеловал - глубоко и властно. Я отвечала с той же силой, впиваясь пальцами в его плечи. Дверь в мою квартиру едва успела закрыться, как мы уже срывали друг с друга одежду, спотыкаясь и задыхаясь, в прихожей, в коридоре.
Мы рухнули на кровать в моей спальне, еще полуодетые. Прикроватный светильник опрокинулся с тумбочки с глухим стуком. Нам было не до этого. Лунный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, выхватывал из тьмы обрывки наших тел: его напряженное плечо, спутанную простыню.
Его руки были повсюду - грубые, требовательные. Они срывали с меня последние покровы.. Его ладони были шершавыми, руки архитектора, привыкшие к чертежам и моделям, а теперь изучающие изгибы моего тела. Он прижал мои запястья к кровати над головой, и этот жест владения, вместо того чтобы испугать, вызвал новую волну желания. Я выгнулась, пытаясь освободиться, но он был сильнее.
- Держишь слово, - прошептала я, задыхаясь. - Продолжаешь спорить.
- Молчи, - его голос был хриплым, губы обжигали кожу на моей шее, скользили ниже, к груди. - Просто чувствуй.
И я чувствовала. Каждое прикосновение его губ, каждый участок кожи под его пальцами. Он был другим. Не таким, как предыдущие любовники, более нежными или предсказуемыми. В нем была ярость, жадность. Он не просто хотел меня, он хотел поглотить, присвоить. И я отвечала ему тем же. Мои ногти впились в его спину, я кусала его губу, пока не почувствовала вкус крови. Его зубы коснулись моего соска, и я застонала, дернувшись всем телом.
Когда он вошел в меня, это было резко, почти болезненно. Я вскрикнула, но не отстранилась, а, наоборот, обвила его ногами, притягивая ближе, глубже. Его тело было тяжелым, реальным, выбивающим дух. Он замер на секунду, его дыхание было горячим у моего уха.
- Боже, Маша… - прошептал он. Не Мария. Маша.
И потом уже не было слов. Только ритм. Жестокий, неумолимый. Стук кровати о стену, наши прерывистые стоны, хриплый шепот, в котором тонули и мои имя, и брань, и мольбы. Его лицо было искажено гримасой наслаждения и концентрации, волосы падали на лоб. В его глазах, таких близких, я видела вожделение.
Я кончила первой - тихо, сдавленно, с долгим, пронзительным стоном, будто меня разорвало изнутри светом. Он кончил сразу после меня, с тихим стоном, зарывшись лицом в мою шею. Его тело обмякло на мне, тяжелое и потное. Я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как безумная дрожь внутри меня понемногу стихает. Он откатился на спину, запыхавшийся.
Минуту мы лежали молча. Потом он повернулся на бок, облокотился на локоть и посмотрел на меня. Его рука легла на мой живот, ладонью вверх, в немом вопросе.
- Что? - спросила я тихо, голос был сиплым.
- Ничего, - он покачал головой, и в углу его губ дрогнула тень улыбки. - Просто… ничего.
Он наклонился и поцеловал меня. Уже нежно. Это было самым странным во всей этой бурной ночи. Эта внезапная нежность после бури.
Потом мы лежали, прижавшись друг к другу, и слушали, как за окном проезжают редкие машины. Я чувствовала запах его кожи, смешанный с моим, запах секса и пота. Я знала, что ничего подобного со мной еще не было. И что я хочу еще. Больше. Быстрее. Глубже. Вихрь, в который мы попали, только набирал силу. И я уже не хотела из него вырываться.
Глава 3
Стас
Проснулся я от того, что в лицо мне светило солнце, пробивавшееся через щель в шторах. Первое ощущение - непривычная тяжесть на руке. Второе - запах. Сладковатый, цветочный запах. Духи Марии. Повернул голову. Она спала, отвернувшись ко мне спиной, и моя рука онемела под тяжестью ее тела. Ее темные волосы растрепались по подушке, обнажая изящную линию шеи и плеча. На ее спине, чуть ниже лопатки, красовался свежий след от моих пальцев. Синяк. Я смотрел на этот синяк и чувствовал странное, непривычное для себя удовлетворение. След. Отметина. Доказательство того, что все это не было сном на уставшую от одиночества голову.
Осторожно высвободил руку, она застонала во сне, но не проснулась. Встал с кровати, наступил на ту самую опрокинутую тумбочку. Комната выглядела так, будто здесь пронесся ураган. Одежда разбросана по полу, простыня сползла, на полу валялся пустой бокал. Я собрал свои вещи, не особо стараясь навести порядок. Мне нужно было на работу, через пару часов должна была начаться встреча по новому проекту.
Заварил кофе на ее крошечной кухне, нашел в шкафчике чашку с зайчиками. Показалось смешным. Мария с ее острым языком и чашка с зайчиками. Пока кофе закипал, я осмотрелся. Квартира была небольшой, но уютной. Книги везде. Не только на полках, но и стопками на полу, на подоконнике. В основном современная литература, критика, модные романы. Я взял одну с подоконника, полистал. Сплошной поток сознания, ни одного понятного предложения. Усмехнулся. Конечно. На полке рядом с книгами стояло несколько фотографий. Одна – явно семейная, с родителями, летняя, на каком-то дачном крыльце. Другая – она с подругами, смеющаяся, с бокалами в руках. Ни одного мужчины. Мне почему-то стало от этого спокойнее. На холодильнике магнитиками был прикреплен листок со списком дел, написанным размашистым, энергичным почерком. «Дописать статью к 15.00», «Купить хлеб», «Не забыть про выставку Серегина», «Позвонить маме». Буднично. Обыденно. И от этого проникало внутрь какое-то теплое, щемящее чувство. Я видел не только боевую, язвительную Марию с вернисажа, но и просто женщину, которая живет своей, наполненной жизнью. Эта жизнь теперь, волей случая или чего-то большего, пересеклась с моей.
Выпил кофе, собрался уходить. На прощанье снова заглянул в спальню. Она все еще спала. Казалась такой беззащитной без своего острого языка и цепкого взгляда. Оставил на кухонном столе свою визитку, просто так, на всякий случай. Хотя какой, к черту, случай. Я знал, что мы увидимся. И она знала.
Весь день на работе я был не в своей тарелке. Мысли постоянно возвращались к ней. К тому, как она спорила, как смеялась, как вскрикнула, когда я вошел в нее. Это было навязчиво, как мелодия, которая крутится в голове. Я ловил себя на том, что во время серьезного обсуждения фасада с заказчиком представлял, как ее карие глаза сверкают гневом. Чертовски отвлекало. Мои коллеги заметили мою рассеянность. «Стас, ты в порядке? Похоже, не выспался», - пошутил кто-то. Я отмахнулся, но внутренне ухмыльнулся. «Не выспался» - это было самое мягкое, что можно было сказать. Я был вывернут наизнанку, и все мое тщательно выстроенное расписание, все планы вдруг потеряли свою былую значимость. Вместо анализа сметы я вспоминал запах ее волос на подушке. Это было неприлично, непрофессионально и… чертовски приятно.
Вечером я не выдержал. Не стал звонить, просто поехал к ней. Стоял под ее окнами, смотря на свет в ее квартире на четвертом этаже. Что я, в общем-то, делал? Это было глупо, по-мальчишечьи. Я, Станислав, привыкший все контролировать и планировать, стоял как подросток под окнами девушки. Но ноги сами привели меня сюда. Я поднялся, постучал. Она открыла. В старых спортивных штанах и большой футболке. Волосы были собраны в небрежный пучок, на лице - следы усталости, но также и легкое удивление, смягчившее ее обычно собранные черты.
- Стас? - удивилась она. - Что случилось?
- Ничего, - ответил я, заходя внутрь. - Просто был рядом.
Она смотрела на меня с недоумением, но дверь закрыла. В ее взгляде читался вопрос, но задавать его вслух она не стала. Просто приняла мое присутствие как данность, и в этом тоже была ее сила.
- Голоден? - спросила она через плечо, направляясь на кухню. - Я как раз собиралась что-то приготовить.
- Я уже ел.
Она пожала плечами, достала из холодильника пачку творога и банан. Я сел на табуретку и смотрел, как она ест, стоя у столешницы. Было что-то гипнотизирующее в ее простых, будничных движениях. В том, как она очищала банан, как аккуратно размешивала творог ложкой. Это была обычная жизнь. И я, нарушитель ее спокойствия, сидел и жадно впитывал эту обыденность, потому что она была частью ее.
- Ты сегодня работала? - спросил я, чтобы сказать что-то.
- Да. Статью дописывала. Тот самый спор с Петровичем вдохновил. Получилось зло, - она усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались мелкие морщинки. - Надеюсь, он не читает «Артхронник».
- Прочтет - инфаркт будет. Ты же его публично казнила, а теперь еще и в печать пустила.
- Так ему и надо, - она бросила кожуру от банана в мусорное ведро. - За бессмысленные инсталляции.
Мы помолчали. Она стояла у раковины, спина прямая, плечи немного опущены от усталости. Я видел ту самую лопатку, и на ней все так же явственно проступал синеватый след. Мое творение. Мне снова захотелось прикоснуться к этому месту, но уже не со страстью, а с каким-то странным, почти нежным любопытством.
- Останешься? - вдруг спросила она, не глядя на меня, выливая в раковину остатки кефира. Голос был ровным, но в нем, мне показалось, промелькнула тень неуверенности. Она не смотрела на меня, давая мне пространство для ответа и себе - для маневра в случае отказа.
- Да, - ответил я без колебаний.
С этого все и началось. Я остался. И на следующий день. И через день. Моя просторная квартира в центре, с дизайнерским ремонтом, оказалась заброшена. Она казалась мне вдруг бездушной, как выставочный образец, а не жилое пространство. Я жил у нее. В этой тесной, заваленной книгами квартирке с чашками с зайчиками, с духовитым кофе, который она варила крепче моего, и с постоянным легким беспорядком, который почему-то не раздражал, а, наоборот, успокаивал. Здесь была жизнь. Настоящая, не прибранная для посторонних глаз.
Через неделю я привез свою зубную щетку. Потом бритву. Потом мешок с одеждой. Мои вещи начали медленную, но уверенную экспансию. Мой черный свитер лежал на ее стуле, как страж. Мои чертежи и кальки заняли ее обеденный стол, вытеснив стопку свежих журналов. Мои туалетные принадлежности выстроились в ряд с ее флакончиками на полке в ванной. Мой запах - запах другого мыла, другого дезодоранта - смешался с ее цветочными духами, создавая новый, общий, уникальный аромат этого пространства. Наш аромат.
Мы не говорили о том, что происходит. Не было никаких разговоров о чувствах, о будущем, о статусе. Просто так вышло. Я приходил с работы, а она была дома. Иногда она готовила, ужасно, пересаливая пасту или недожаривая рыбу до состояния резины. Я ел это, делая вид, что все в порядке, а она потом сама морщилась и говорила: «Ладно, выбрось, это несъедобно». Иногда мы заказывали еду, раскинувшись на полу в гостиной, и спорили о достоинствах разных кухонь. Мы смотрели фильмы, и наши споры о режиссерском замысле или игре актеров часто были громче самого фильма и заканчивались тем, что кто-то из нас выключал ноутбук со словами: «Смотреть это невозможно!» А потом мы все равно досматривали, потому что вторую половину фильма нужно было оспорить еще яростнее. Мы занимались сексом в самых разных, порой неожиданных местах ее квартиры: на кухонном полу среди крошек от утреннего тоста, в тесной ванной, обливаясь водой из душа, прижавшись к косяку двери в прихожей, торопливо и жадно, как будто украдкой. Это было ненасытное, жадное изучение друг друга не только в страсти, но и в быту, в слабостях, в утреннем раздражении и вечерней усталости.
Как-то раз, вернувшись поздно с делового ужина, я застал ее спящей на диване, с ноутбуком на коленях. На экране застыл текст ее новой статьи, курсор мигал на полуслове. Я бережно вынул ноутбук, отложил его, накрыл ее пледом, который всегда лежал на спинке дивана. И сел рядом, в кресле, просто глядя на нее. На ее расслабленное лицо, на темные ресницы, отбрасывавшие тени на щеки, на легкую гримасу не то сна, не то сосредоточенности, даже во сне не покидавшую ее. И поймал себя на мысли, которую никогда раньше не допускал, от которой всегда отмахивался как от сентиментальной чуши. Мысль была проста, пугающе естественна и неопровержима: «Вот где мое место». В этой творческой тесноте, среди стопок ее книг и разбросанных моих чертежей, под тихие звуки ее ровного дыхания и далекого гула ночного города за окном.
Она что-то пробормотала во сне, неразборчивое, и повернулась, прижавшись лицом к моей руке, лежавшей на подлокотнике кресла. Ее губы, теплые и мягкие, обожгли кожу. Я не двигался, затаив дыхание, боясь спугнуть это ощущение. Казалось, я нашел недостающий, ключевой элемент в сложном, многолетнем чертеже своей жизни. Элемент, без которого вся конструкция была нестабильна, условна, временна. А с ним все вдруг обрело глубину, смысл и ту самую устойчивость, которую я всегда искал в архитектуре. Я не знал, надолго ли это. Не знал, что будет завтра, через месяц, через год. Эта неопределенность раньше вызывала бы во мне тревогу. Сейчас она казалась единственно возможным условием. Но сейчас, в этот тихий ночной момент, под ее дыхание и стук моего собственного сердца, это было все, что имело значение. Все, что было нужно.
Глава 4
Мария
Эйфория вихря постепенно начала рассеиваться, уступая место привыканию. А с привыканием пришли и первые, едва заметные трещинки. Они были тонкими, как паутинка, но я чувствовала их кожей. Особенно по утрам, когда просыпалась и видела его спящее лицо на соседней подушке. Он был здесь. Стас. Его вещи заполонили мою некогда уединенную берлогу. Его дорогие костюмы висели рядом с моими платьями в шкафу, его мощный ноутбук громоздился на моем старом, потертом столе. Сначала это казалось милым. Игра в семью. Но игра подразумевает конец, а он, похоже, не собирался уходить. И я не хотела, чтобы он уходил. Но… Я начала замечать детали. Он чистил зубы слишком громко. На столе после его завтрака всегда оставались крошки. Он не ставил книги на место, а клал их туда, где читал, и они обрастали стопками, как коралловые рифы на моем паркете. Казалось бы, мелочи. Но из них, как из кристаллов, медленно прорастала структура нашей общей жизни, и я не всегда понимала, нравится мне ее архитектура или нет.
Я проснулась от звука смс. Он лежал рядом, раскинувшись поперек моей кровати. Аккуратно выбралась из-под его тяжелой руки, накинула халат и пошла на кухню. На моем телефоне было сообщение от редактора: «Маш, когда ждать статью? Уже неделю прошло после дедлайна».
Я вздохнула, поставила чайник. Статья не писалась. Совсем. Мысли разбегались, цеплялись за него, за наши споры, за его руки, за его улыбку, которая становилась все более родной и все более раздражающей одновременно. Я открыла холодильник, достала сок. На полке лежала его пачка дорогого итальянского прошутто, завернутая в пергамент. Рядом - мой простой творог в пластиковом стаканчике. Две разные вселенные на одной полке. Я закрыла дверцу и облокотилась о столешницу, чувствуя, как тревога, холодная и липкая, подползает к горлу. Мой мир, такой четкий и ясный до него, начинал плыть, терять контуры. График, дедлайны, вечерние посиделки с подругами за разговором о высоком - все это ушло на второй план, заместилось его расписанием, его ужинами, его потребностью в тишине после работы, когда он, откинувшись на диване, листал проекты на планшете, а я сидела рядом, пытаясь сформулировать мысль для текста и не решаясь включить музыку, чтобы не мешать.