- -
- 100%
- +
Алиса
Я обхватила ладонями кружку с чаем, пытаясь выжать из ее тепла хоть каплю спокойствия. За иллюминатором плыли огни города, похожие на рассыпанные по бархату бриллианты. Красиво. Смертельно опасно.
Три года на орбитальной «Скорой» - и ты учишься читать эти огни, как врач читает кардиограмму. Вот там, в секторе «Дельта», мерцание учащенное - где-то авария на производственном поясе. А вот ровное свечение над Центральным пунктом - там все спокойно. Пока.
- Романова, выспалась? - голос доктора Карева, моего наставника, прозвучал у двери. Он вошел, и вместе с ним в комнату ворвался запах антисептика и старой усталости. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало карту всех катастроф, через которые он прошел.
- Как всегда, - ответила я, пытаясь улыбнуться.
- Не верю. Но некогда. Только что поступил вызов. ЧП на орбитальной верфи «Зодиак». Столкновение. Множественные травмы. Есть нюанс - на борту одного из судов могли быть биологические образцы. Контейнеры повреждены.
Мой желудок сжался в холодный комок. «Биологические образцы» на жаргоне означало все, что угодно - от безобидных инопланетных водорослей до чего-то, что могло бы съесть твою плоть за минуту.
- Я веду высадку, - сказал Карев, глядя на меня прямо. - Ты со мной. Волков и робот «Грифон» - твоя группа. Задачка простая: выжить самим и вытащить как можно больше живых. Вопросы?
Вопросов не было. Было только это знакомое чувство - ледяная волна страха, которую тут же сменяла абсолютная, кристальная ясность. Адреналин выжигал все лишнее, оставляя только алгоритм: осмотр, сортировка, действие.
Через пятнадцать минут наша капсула, похожая на серебристую пулю, выстрелила из шахты мегаполиса в черноту космоса. В иллюминаторе Земля убывала, превращаясь в прекрасный, хрупкий голубой шар. А впереди, на фоне звезд, росло нечто иное.
Верфь «Зодиак» напоминала скелет гигантского фантастического зверя, пронзенного светом аварийных прожекторов. От одного из ее «щупалец» бил в вакуум фонтан кристаллов - это утекал воздух. Рядом в борт вплавился угловатый грузовой катер «Кентавр-7». Его корпус был разорван, как консервная банка.
Наш челнок пристыковался к аварийному шлюзу. Когда давление сравнялось и дверь открылась, на нас обрушилась оглушающая, давящая тишина, нарушаемая лишь шипением разгерметизации, далекими стонами и прерывистыми командами по рации. Воздух был густым от пыли и пах сладко и тошнотворно. Как перезревшие фрукты, начавшие гнить.
- Маска! - рявкнул Карев, и мы автоматически защелкнули шлемы.
Свет наших фонарей выхватывал из полумрака сюрреалистичные картины. Человек в разорванном скафандре пытался ползти, волоча за собой ногу, которая была вывернута под невозможным углом. Группа техников, давящихся кашлем, на их открытых предплечьях уже пузырилась странная, лиловая сыпь.
Мой имплант, вшитый у виска, тихо жужжал, проецируя прямо на сетчатку диагнозы: «Открытый перелом бедра, шок», «возможная интоксикация», «черепно-мозговая травма». Слова плясали перед глазами, но руки уже действовали сами.
- Волков, займись теми, с сыпью! «Грифон», за мной, берем тяжелых!
Первым был тот самый мужчина с переломом. Робот бережно уложил его на носилки. Пульс слабый, нитевидный. Он терял кровь. Нужно было быстро найти источник и перекрыть его, но для этого требовалось время и оборудование, которого у нас не было.
И тут я увидела. На его поясе, среди стандартного набора, висел компактный прибор - полевой тканевой сшиватель. Примитивная штуковина для мелких порезов. Идея ударила меня с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Безумие. Нарушение всех протоколов.
- «Грифон», ультразвуковой сканер на бедро, быстро!
Робот послушно навел датчик. На внутренней стороне моего шлема замерцала голограмма - схема разорванных сосудов. Я схватила сшиватель. Он не был предназначен для такой работы. Но если… Я не пыталась сшить артерию. Вместо этого я включила прибор на минимальную мощность и быстрыми, точными движениями приклеила окружающие мышцы к стенкам поврежденного сосуда, создав вокруг него плотную, герметичную муфту из его же собственных тканей. Временная мера. Отчаянная. Но сканер показал: кровотечение ослабело. Хватит, чтобы довезти до хирурга.
- Увозить! Следующий!
Следующим был техник без сознания. Удар по голове. Зрачки разного размера - внутри черепа росло давление. Нужна была операция, трепанация, которой здесь и сейчас не сделать. В аптечке «Грифона» был костный полимер, быстротвердеющая пена для фиксации переломов. Опять не по инструкции. Я ввела тонкую иглу прямо к месту перелома черепа, ориентируясь на сканер, и впрыснула полимер. Он расширился, создав давление. Еще одна временная заплатка. Еще несколько драгоценных минут жизни.
Я работала, как автомат. Видела не лица, а проблемы. Не людей, а неисправные механизмы, которые нужно было починить. Где-то рядом Карев орал что-то про разгерметизированные контейнеры с образцами. Волков кричал, что у одного из техников начались судороги.
Именно тогда я увидела ее. Женщина в обгорелой униформе пилота сидела, прислонившись к искореженной панели, и прижимала к груди что-то маленькое, покрытое перламутровой, темнеющей слизью. Инопланетное существо. Оно было ранено, и из его раны сочилась та самая слизь. А на руках женщины, куда попали брызги, уже ползли фиолетовые, жилистые узоры, словно ядовитый плющ под кожей.
- Не трогайте его! - ее голос сквозь помехи рации был полон отчаянной защиты. - Он не виноват! Он просто испуган!
Мой имплант замигал красным: «Неизвестный биологический агент. Высокая агрессивность. Риск». Протокол был железным: полная изоляция. Женщина, существо. А возможно, и мы вместе с ними. Но я посмотрела в ее глаза. И на существо - оно слабо шевелилось, и в его множественных, крошечных глазках-бусинках читался такой же животный ужас.
- «Грифон! Изоляционный купол, срочно! - скомандовала я. Робот выстрелил прозрачным полимером, который на лету обволок женщину и ее подопечного, создав герметичный пузырь.
- Алиса, что ты делаешь? - в наушниках раздался голос Карева.
Я его проигнорировала.
- Волков! Подай мне аппарат для очистки крови и универсальный антидот из синей упаковки!
- Ты с ума сошла? Мы не знаем, что это!
- И НИКТО НЕ УЗНАЕТ, ЕСЛИ ОНИ УМРУТ СЕЙЧАС! - выкрикнула я.
Через шлюз в куполе я подключила женщину к портативному аппарату, который начал прогонять ее кровь через фильтры. Одновременно я ввела ей и существу экспериментальный коктейль антидотов - наугад, на удачу, как в русскую рулетку. Руки не дрожали. Внутри все кричало. Женщина забилась в конвульсиях. Купол затрясся. Ее глаза закатились.
- Держись, - шептала я, не зная, слышит ли она. - Держись. Ты же его защищала. Защити сейчас и себя.
Я увеличила скорость фильтрации, вколола еще один препарат. Минута. Две. Казалось, прошла вечность. Судороги стали слабее. Расползание фиолетовых узоров остановилось. Существо в ее ослабевших руках перестало выделять слизь и тихо запищало. Только тогда я позволила себе облокотиться на «Грифона». Ноги подкосились. В ушах звенело.
Эвакуация прошла в тумане. Обратный путь, дезинфекция, отчет. Пятнадцать тяжелораненых, доставленных живыми. Двое погибли на операционном столе. Женщина-пилот и инопланетное существо были в стабильной изоляции, их состояние улучшалось.
Я сидела в своей капсуле в жилом блоке, уставившись в стену. Руки все еще пахли антисептиком и той странной, сладковатой слизью. Тело было пустым, выгоревшим изнутри. Ко мне пришла голограмма Карева. Он выглядел уставшим, но в его глазах было что-то новое.
- Романова. Администрация верфи и… представители того, чей это был образец, благодарят. Твои решения спасли жизни. И предотвратили межвидовой инцидент. Материалы по делу привлекли внимание. Автоматизированная система отбора Межгалактической Медицинской Академии «Асклепион» прислала тебе приглашение.
Я замерла.
- «Асклепион»? Но я же…
- Ты сделала то, что сделала. Они ищут именно таких. Кто может думать, а не просто следовать инструкциям. Кто видит пациента, а не диагноз. Решай.
Он исчез. Передо мной в воздухе вспыхнуло новое сообщение. Знак Академии - змея, обвивающая спираль. «Алиса Романова. На основании анализа ваших действий в экстренной ситуации вам предложено место в Межгалактической Медицинской Академии «Асклепион». Трансфер через 48 часов. Прибываете?» Никаких гарантий. Только вопрос. Только выбор.
Я закрыла глаза и увидела снова ту женщину. Ее глаза. И свое собственное безумие, которое в тот миг стало единственно верным решением. «Асклепион». Это был шанс. Шанс оказаться там, где такое безумие не просто прощают, а ценят. Где медицина - это не ремесло, а искусство спасения в самых невозможных условиях. Я посмотрела на свои руки. Они спасли жизнь сегодня. Может, смогут спасти и другие. На других мирах.
- Прибываю, - тихо сказала я, и система посчитала мой ответ.
Через два дня я стояла в огромном зале космопорта. Мой багаж - один скромный рюкзак. Вокруг были такие же, как я - чуть потерянные, с горящими глазами. Мы смотрели на корабль. Он был похож на выточенную из слоновой кости птицу, замершую перед полетом. «Ковчег» - космолет высшего класса.
Когда луч телепортации взял меня в свое мягкое, невесомое объятие, я в последний раз оглянулась. Земля висела в черноте, такая знакомая и такая бесконечно далекая. А впереди был только свет звезд и тихий шепот нового вызова. Я сделала шаг вперед. Навстречу страху. Навстречу будущему.
Роман участвует в литмобе “Космические медики”
https://litnet.com/shrt/1sab
Глава 2
Флари
В моем мире говорят, что душа живет в крыльях. Не в сердце, не в голове, а в этих широких, переливчатых плоскостях кожи и перьев, что ловят ветер и несут нас в небо. Ветер Ветреи - он всегда разный. Он может ласково обнимать, а может сбить с пути стаей ледяных игл. Но в тот сезон он принес с собой не холод и не тепло.
Сначала никто не понял, что это болезнь. Люди просто теряли интерес. Летчики, чей смех обычно звенел под самыми высокими куполами пещер, вдруг отказывались от полетов. Мастера, чьи руки танцевали при создании воздушных змеев или тончайших хирургических инструментов, сидели и смотрели в стену. А потом начинали дрожать кончики крыльев. Легкая дрожь, будто от холода. Но она не проходила.
Потом крыло обвисало. Яркие, как само небо, краски тускнели, становясь грязно-серыми. Человек еще дышал, еще смотрел, но огонь внутри гас. Мы называли это «Угасанием». Оно приходило тихо и уносило с собой все: радость, умение, личность. Оставляя пустую оболочку.
Я учился тогда на Целителя. Моя наставница, Тейла, женщина с крыльями цвета вечерней зари и смехом, способным разогнать тучи, взяла меня под свое крыло, когда все остальные смотрели на меня с сомнением. Я был не таким. Не таким ловким в воздухе. Не таким стремительным. Я любил не гонки, а тихие лаборатории, где можно было часами разглядывать под микроскопом строение листа или капли крови.
Когда «Угасание» добралось до Тейлы, мир перевернулся. Я видел, как ее уверенность тает, как ее ловкие пальцы начинают промахиваться мимо чашки. А потом пришел день, когда она не смогла подняться со своего ложа. Ее крылья, такие гордые и сильные, лежали на полу, как тряпки.
- Что с ней, Флари? - спрашивали меня. - Как помочь?
А я не знал. Мы перепробовали все: лекарства от тоски, стимуляторы, физиотерапию. Ничего не помогало. Лаборатории гудели, как растревоженные ульи, но ответа не было. Только отчаяние.
Я не спал трое суток. Сидел в углу лаборатории, окруженный голограммами анализов Тейлы, и смотрел на них, пока глаза не начинали болеть. Я сравнивал их со своими. Искал разницу. Любую зацепку. И тогда, в полусне, от отчаяния и усталости, я сделал то, что делал в детстве, когда боялся или думал. Я расправил свои крылья. Они не были такими красивыми, как у других. Кожаные перепонки были больше, чем обычно, очень чувствительными. Семья тихо стыдилась этого - это считалось «простым», не аристократическим признаком. Но сейчас мне было все равно.
Я окружил крыльями проекцию с анализами, создав полумрак. И… почувствовал. Не глазами. Кожей. Легкие, едва уловимые волны холода, исходящие от голограммы больной ткани. Там, где должна быть ровная теплота жизни, зияли крошечные ледяные островки.
- Это не болезнь души, - прошептал я сам себе. - Это что-то физическое. Что-то внутри.
Мне нужны были доказательства. Но времени не было. Тейла угасала на глазах. Я пошел к главному эпидемиологу, Келару. Его собственные перья уже начинали терять блеск.
- Я думаю, это не вирус, - выпалил я. - Это что-то иное. Как кристаллики льда в тканях. Они крадут тепло, нарушают связь между нервами и мышцами.
Келар посмотрел на меня усталыми, потухшими глазами.
- Флари, хватит фантазий. У нас нет времени на сказки. Ищи настоящую причину!
Но я видел, как тот же холод, что я почувствовал на голограмме, уже живет в его взгляде. Решение созрело мгновенно. Оно было безумным. Я был всего лишь учеником. Но я был единственным, кто это почувствовал.
Той же ночью, когда все спали или дежурили у постелей больных, я пробрался в старую, заброшенную часть пещер, где когда-то изучали минералы. Мне нужен был особый прибор, который мог видеть не химию, а структуру вещества. Я «одолжил» его, а заодно и несколько крошечных образцов тканей - своих, Тейлы и еще пары больных.
Дрожащими руками я настроил аппарат. Когда результаты проявились на экране, у меня перехватило дыхание. Я был прав. Внутри клеток, в самой их сердцевине, были миллиарды чужеродных, идеальных микроскопических кристаллов. Они росли, питаясь теплом нашего тела, и блокировали нервные импульсы. Наша иммунная система их просто не замечала. Значит, нужно было не лечить, а… растворять. Или разбивать.
Следующие двое суток слились в один сплошной, изматывающий кошмар. Я смешивал соки редких пещерных растений, пытаясь найти состав, который бы растворил эти кристаллы, не тронув нас самих. Я пропускал через образцы ультразвук разной частоты, пытаясь найти ту, что заставит кристаллы треснуть. Экспериментировал на своих же клетках, рискуя заразиться самому. Я почти не ел, не спал, работал на чистом упрямстве и страхе - страхе потерять Тейлу, потерять еще кого-то.
И я нашел. Особый состав на основе мха, который рос только около горячих геотермальных источников. Состав заставляли кристаллы вибрировать и рассыпаться, а мох вытягивал из крови то, что служило им пищей.
Протокол был готов. На бумаге. Но испытывать его надо было на живом человеке. На Тейле. Я пришел к ее ложу. Мимо усталой стражи, мимо удивленных взглядов целителей. Я принес с собой самодельный прибор, собранный на коленке, и шприц с моим сомнительным эликсиром.
- Птенец, что это? - ее голос был тихим, как шелест песка.
- Надежда, учитель, - ответил я, и голос дрогнул. - Доверьтесь мне.
Она слабо кивнула. Я прикрепил излучатели к ее крыльям, ввел раствор. И включил аппарат. Ее тело вдруг выгнулось. Из ее пор выступила тонкая, серая пыль. Я замер, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Потом она обмякла. И… открыла глаза. Не тусклый, отсутствующий взгляд, а ясный, узнающий.
- Шумно у тебя, птенец, - слабо улыбнулась она и дотронулась до моей руки. Этот легчайший жест значил больше всех наград мира.
Потом, конечно, был скандал. Меня чуть не выгнали из Академии за самоуправство. Но Тейла вставала на ноги. Ее крылья медленно, день за днем, возвращали цвет и силу. Мой метод, названный «Резонансом Флари», начали применять к другим. Мы спасли наш Город-на-Высоте.
Но странная вещь: спасение не принесло радости домой. Моя семья - все знатные летчики, чьи портреты висели в Зале Славы - смотрела на меня с неловкостью. Отец положил тяжелую руку мне на плечо.
- Мы гордимся тобой, сын. Ты сделал великое дело. Но… - он запнулся, глядя на мои большие, чувствительные перепонки крыльев. - Ты победил болезнь, сидя в четырех стенах. Не в небе. Это не наш путь.
«Наш путь» вел к гибели, пока я его не изменил. Но слова застревали в горле. Я снова почувствовал себя тем самым странным птенцом, который предпочитает землю облакам.
Именно тогда, когда эта горечь была особенно острой, пришло сообщение. Извне. Межгалактическая Медицинская Академия «Асклепион». Они слышали о «Резонансе». Их не интересовало, как я летаю. Их интересовало, как я думаю. Как я использовал то, что все считали недостатком - сверхчувствительность своих крыльев - чтобы почувствовать болезнь, которую не видели приборы. Они предлагали место среди тех, для кого «непохожесть» - не клеймо, а дар.
Я долго смотрел на приглашение. Потом вышел на открытую площадку, на самый край нашей пещеры. Ветер играл моими перьями, звал в полет. Но он звал не в знакомое небо Ветреи, а куда-то дальше. Туда, где болезни сложнее, а вызовы - грандиознее. Туда, где, может быть, я наконец-то перестану быть «Флари-странным» и стану просто Флари, врачом.
И была еще одна, глубокая и спрятанная, причина. Одиночество. На Ветрее все строилось на летном братстве, на четкой иерархии. У меня не было в этом места. Мое сердце, моя натура жаждали другого - настоящей близости, доверия, тепла другого существа. Простого понимания. Здесь этого не находилось. А среди звезд… кто знает?
Я отправил подтверждение. А через неделю стоял в доке, глядя на инопланетный корабль. Перед самым входом в шлюз я обернулся. Высоко в розовом небе парили патрульные, их силуэты были воплощением грации и силы. Часть меня рвалась к ним. Но вторая часть знала - мой путь лежит не здесь. Я глубоко вдохнул воздух дома, с его знакомым запахом озона и влажного камня, и шагнул на борт. Дверь закрылась с тихим шипением, отрезав меня от всего знакомого.
В груди было и пусто, и светло одновременно. Страшно. Невероятно страшно. Но впервые в жизни я чувствовал, что лечу не от чего-то, а к чему-то. К своему настоящему небу.
Глава 3
Эрго
На моей планете сила - это не преимущество. Это необходимость. Скорп - суровый мир. Наше солнце, старый и капризный карлик Итар, часто злится, обрушивая на поверхность волны убийственной радиации. Поэтому мы живем глубоко под землей, в Великих Пещерах, высеченных в скалах нашими предками. Воздух здесь всегда пахнет камнем, сыростью и озоном. Свет дают не солнце и луна, а тихое, холодное свечение мхов на стенах.
Мы, скорпианцы, - народ тихий и крепкий. Высокие, сильные, с бледной, почти белой кожей и глазами, которые видят в полумраке - фиолетовыми, сиреневыми, лиловыми. Мы ценим выносливость, упрямство и молчаливую верность своему делу. Смерть здесь - не трагедия. Она - часть жизни. Но есть смерть, которую здесь ненавидят больше всего. Она называется «Тихая Гниль».
Официально - синдром радиационного поражения тканей. Получали его шахтеры, разведчики поверхности, те, кто попадал под выбросы из геологических аномалий. Человек выглядит целым, но внутри что-то ломается. Раны перестают заживать. Кости становятся хрупкими, как сухой хворост. Орган за органом просто отказывает. Медленно. Неотвратимо. Лекарства не было. Было только ожидание конца в глубинных бункерах, под свинцовыми плитами.
Меня зовут Эрго. В переводе со старого языка - «Оплот». Ирония в том, что я стал врачом. На Скорпе врачи - это не герои. Это те, кто имеет дело со слабостью, с поражением. Моя семья - инженеры, строители глубинных реакторов - смотрела на мой выбор с молчаливым неодобрением. Но меня манила не сила кулака, а сила ума. Сила, которая может починить то, что сломано.
Мой «подвиг» начался с катастрофы на шахте «Глубина-7». Тихий, невидимый выброс чего-то из разлома в скале. Двенадцать шахтеров получили дозу, от которой, как говорили старые врачи, «не отмыться». Их привезли в наш подземный госпиталь. Я, тогда еще ординатор, ассистировал на обходах. И видел их глаза. В них не было страха смерти. Была ярость. Ярость от беспомощности, от того, что ты просто медленно рассыпаешься, и никто не может это остановить.
Один из них, седой гигант по имени Борк, схватил меня за руку, когда я менял ему повязку. Его хватка была еще железной, но кожа под моими пальцами была странной - неэластичной, восковой.
- Эрго, - прохрипел он. - Ты из тех, кто думает. Пока другие орут или плачут, ты молчишь и смотришь. Так посмотри на нас. Неужели все? Просто сгнить заживо в этой каменной утробе?
Его слова врезались в меня, как нож. Он был прав. Это было не по-нашему. Мы умираем в бою с камнем, в схватке со стихией. А не так. Не от невидимой гнили.
В ту ночь я не пошел спать. Я остался в лаборатории, где в холодных камерах хранились образцы тканей от прошлых жертв «Тихой Гнили». Мне дали доступ - начальство, видя мое упрямство, махнуло рукой. «Копайся, Эрго. Если найдешь ответ, назовем твоим именем новый тоннель».
Я начал не с конца, а с начала. Не с того, как ткани умирают, а с того, что их убило. Изучил записи о выбросе. Высокоэнергетическое излучение. Оно не просто жарит, как огонь. Оно бьет по самым основам жизни, по тому, что заставляет клетки делиться и обновляться. Наши тела, привыкшие к фоновой радиации, имеют механизмы починки. Но против такого удара они бессильны - не успевают.
И тут у меня родилась идея. Безумная. Если механизмы починки не успевают, нужно им помочь. Не лечить последствия, а дать им инструмент, чтобы справиться с причиной сразу. Как если бы в горящий дом не тащили воду ведрами, а вручили пожарным мощный шланг в момент, когда вспыхнула первая искра.
Но для этого нужен был «шланг». Вещество, которое найдет поврежденные клетки и заставит их чиниться в первую очередь. И «вода» - что-то, что нейтрализует саму причину разрушения внутри клетки.
Я работал как одержимый. Перебрал десятки составов из местных грибов и лишайников, которые росли в «горячих» зонах. Тестировал на облученных клеточных культурах. Девять попыток - полный провал. Клетки погибали. На десятой - они не погибли. Они просто… замерли. А потом, через несколько часов, начали показывать признаки жизни. Слабой, едва уловимой. Но это было что-то.
У меня не было времени на одиннадцатую попытку. У Борка начались первые признаки некроза на пальцах. Я пошел к главному хирургу, Торну. Человеку с лицом, словно высеченным из базальта. Положил перед ним данные и ампулу с моим раствором.
- Это или убьет его быстро, или даст шанс. «Тихая Гниль» убьет его наверняка и мучительно.
Торн долго смотрел на меня, потом на ампулу.
- Ты понимаешь, что если это провал, твое имя станет синонимом «самодура»? И мы похороним его вместе с тобой в самом дальнем тоннеле?
- Понимаю.
- На ком испытываем?
- На мне, - сказал я, не раздумывая.
Это была не храбрость. Логика. Если мой препарат убьет относительно здорового меня, он убьет и их. Эксперимент закончится, не начавшись.
Мне ввели первую дозу. Ощущения были не из приятных. Сначала - ледяной озноб, потом жар, будто меня поджаривали изнутри. Кости ломило. В глазах плясали тени. Я провел двое суток в изоляторе, а Торн и другие с холодными лицами наблюдали за моими показателями. На третий день жар спал. Анализы показали: странные маркеры разрушения в моей крови начали снижаться. Мои собственные, искусственно обожженные радиацией участки кожи стали заживать. Это был знак. Маленький, но знак.
Лечение Борка и других стало битвой за каждую пядь плоти. Мы вводили сыворотку, боролись с побочными эффектами. У одного отказали почки, у другого начался отек легких. Мы отвоевывали у болезни каждый день, каждый час.
Борк выкарабкался первым. Его ярость сменилась изнуренной, но живой усталостью. Он снова смог сжать мою руку - слабее, но осознанно. Некроз остановился. Раны, которые не заживали неделями, начали покрываться розовой, молодой кожей.
Мы спасли восемь из двенадцати. Четверо были слишком сильно повреждены. Их смерть я взял на себя. Не потому, что препарат не сработал. Потому что я не успел его сделать раньше.
Но восемь жизней… Восемь человек, которые вернулись к семьям. Метод назвали «Терапией Эрго». Мне предлагали почет, должность. Моя семья молчала. Они не понимали. Их мир - это металл, камень, плазма реакторов. А мой мир - это невидимая война внутри клетки. Мы говорили на разных языках.
Именно тогда, когда я разбирал отчеты, пытаясь понять, почему не спас тех четверых, пришло сообщение. Межгалактическое. Академия «Асклепион». Они узнали о «Тихой Гнили». Они изучили мой метод. Их вывод был прост: «Способность к нестандартному синтезу знаний в условиях критического дефицита времени представляет высочайшую ценность». Они предлагали мне бесчисленные болезни, катастрофы, ситуации, где нет готовых ответов. Где нужен тот, кто не боится невозможного.