Одиночество в высшем обществе

Дыхание рассвета над Лондоном, едва начавшим сбрасывать покровы ночи, разливался нежный свет. Он касался древних камней, скользил по зеркальной глади Темзы, обещая новый день — такой же, как тысячи предыдущих, и в то же время особенный, хранящий в себе дыхание грядущих изменений. В этот час, когда город ещё дремал, оберегая свои тайны, две души, не ведающие о существовании друг друга, уже устремлялись навстречу своей судьбе, словно мотыльки к невидимому пламени.

Оливия, чьи движения были сродни танцу хрупкой балерины, уже сидела у распахнутого окна, встречая первые лучи солнца. Её взгляд, глубокий, как фиалковая ночь, был устремлён в перспективу, невидимую для других, но отчётливо ощущаемую ею самой. Она была воплощением утончённости и ума, а каждая её мысль, каждый жест дышали стремлением к совершенству.

Она умело скрывала под маской рассудительности ту роковую страсть, что жила в её сердце — страсть, которая шептала ей о бескрайней сцене, о свете рампы, о возможности быть не просто Оливией, но Оливией, переживающей тысячи жизней под аплодисменты публики. Её нежная красота была обманчива; за ней таился несгибаемый стержень, созданный из мечтаний и тайных желаний, готовых сжечь её дотла или вознести до небес.

Где-то далеко, за стенами старинного особняка, оплетённого не только плющом, но и паутиной фамильных секретов, Роберт только открывал глаза. Его пробуждение было похоже на внезапно вспыхнувшую искру, способную зажечь целый фейерверк. В каждом его движении чувствовалась скрытая сила, в каждом взгляде мерцал вызов. Сын богатой семьи, он нёс на себе печать роскоши, которая несла ему не свободу, а ощущение золотой клетки. Его красота была дерзкой, обжигающей, способной заворожить и испугать одновременно. Мир видел в нём лишь ветреного денди, но под этой лёгкой маской скрывался мятежный дух, не желающий подчиняться никаким правилам, кроме собственных. Он был подобен дикому, необузданному ветру, сметающему всё на своём пути, и скука была для него худшей из пыток. Единственный человек к кому он испытывал нежные чувства была его сестренка Кейт.

Они были словно две крайности одного прекрасного мира: она — тихая заводь, хранящая неведомые глубины; он — бушующий океан, чей прибой не знает устали. Их объединяла лишь редкостная, откровенно бросающаяся в глаза красота, и эта красота, казалось, лишь подчёркивала их полярность. Её характер, тонкий и изысканный, хранил в себе твёрдость алмаза; его же был подобен стихии, всегда готовой к переменам. Эти различия были не просто контрастом, они были предвестием бури, которая должна была поглотить их обоих и изменить до неузнаваемости.

Невидимые нити уже начали сплетаться, затягиваясь вокруг этих двух непохожих судеб. Воздух, казалось, был наэлектризован предвкушением неминуемой встречи, которая должна была случиться между ними. Они ещё не знали, какой страстью, какой болью и какой всеобъемлющей любовью обернётся их столкновение. Но город, который видел так много историй, уже замер в ожидании грядущего романа — романа, что обещал быть таким же прекрасным и опустошительным, как первая любовь, и таким же непредсказуемым, как сама жизнь.

Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь лондонский туман, освещали не только комнату Оливии, но и портрет её матери, Элеоноры Хартфорд, в тяжёлой золочёной раме. Леди Хартфорд, чьи черты Оливия унаследовала почти без изменений, с холста смотрела строгим, печальным взглядом. Её история была притчей во всём высшем свете: блестящая красавица, вышедшая замуж по расчёту за сэра Артура Хартфорда, человека на двадцать лет старше, чьё состояние уступало лишь его холодности. Сэр Артур, чей день начинался с просмотра биржевых сводок в кабинете, обставленном тёмным дубом, видел в дочери не душу, а актив. Её будущее было для него шахматной партией, где главным ходом станет столь же выгодный брак. Единственной отдушиной Оливии была мисс Клара Эштон, её бывшая гувернантка, а теперь — доверенное лицо, седовласая женщина с глазами цвета старого серебра. Именно Клара, сама в юности мечтавшая о сцене, тайком водила девочку в театр и шептала ей о силе перевоплощения, зажигая в её сердце тот самый «роковой огонь».

В это же время в особняке на другой стороне площади Роберт лениво отбивался от попыток камердинера привести его в презентабельный вид. Дух этого дома, тяжёлый и насыщенный ароматом дорогого табака и старого коньяка, исходил от его отца, лорда Альфреда Честертона. Человек-скала, чья репутация была выстроена на железной хватке в бизнесе и безупречных связях, он смотрел на единственного сына как на наследника империи и, увы, как на её главную проблему. Их диалоги давно превратились в перестрелки колкостями. Мать Роберта, Изабелла, давно утонула в мире светских раутов и благотворительных комитетов, предпочитая не замечать бурю в собственном доме. Истинную семью Роберт обрёл не в родовых стенах, а в лице своего друга детства, Джека О’Брайена. Сын ирландского конюха, ставшего удачливым торговцем лошадьми, Джек был полной его противоположностью — коренастый, весёлый, с искрящимися насмешливыми глазами. Он был той самой связью Роберта с реальным, пахнущим потом, сеном и свободой миром, где можно было дышать полной грудью, не оглядываясь на условности.

Оливия и Роберт. Их миры, казалось, были разделены не просто расстоянием, а целыми вселенными. Её окружение — это тихие чаепития с дочерями таких же, как её отец, аристократов, где главными темами были погода и удачные партии. Его круг — это азартные скачки, шумные мужские клубы и рискованные пари, где он искал острых ощущений, которых так не хватало в размеренной жизни, предписанной ему с рождения.

Но Лондон — город тесный для таких судеб. Нитью, которая незримо потянулась между этими двумя полюсами, стал предстоящий ежегодный благотворительный бал в оперном театре Ковент-Гарден, событие, на которое съезжался весь цвет общества. Леди Хартфорд видела в нём идеальную площадку для начала «представления» своей дочери. Лорд Честертон же считал его обязанностью — явиться, дабы поддерживать фамильный престиж. Для Оливии это был шанс украдкой увидеть тот самый храм искусства изнутри, даже если под сводами вместо оперы будет звучать светский гул. Для Роберта — очередная скучная обязанность, которую, впрочем, можно было скрасить, устроив какую-нибудь дерзкую выходку.

Они ещё не знали, что их пути уже начали сходиться. Что сэр Артур и лорд Альфред ведут закулисные переговоры о слиянии капиталов, и бал может стать первым шагом к чему-то большему. Что Джек О’Брайен, поставляющий лошадей в конюшни Хартфордов, как-то обмолвился перед Робертом о неземной, грустной барышне, которую видел в окне особняка. Что мисс Клара, листая утреннюю газету, вздохнула, прочитав о новой проделке молодого Честертона, и сказала Оливии:

— Опасные люди, дитя моё, бывают самыми интересными. И самыми несчастными.

Воздух Лондона, пропитанный запахом дождя, угля и надежд, действительно был наэлектризован. Две истории, два наследия, два бремени несли на своих плечах эти двое. И город, видевший всё, затаил дыхание в ожидании момента, когда тихая заводь и бушующий океан наконец встретятся, чтобы породить нечто совершенно новое, непредсказуемое и необратимое. Их первая встреча была уже не вопросом «если», а вопросом «когда». И судьба назначила свидание на предстоящем балу, под сводами, где когда-то лились оперные арии о любви и страсти.

Глава 2

Лондон готовился к балу в Ковент-Гардене с тихим, но настойчивым гулом. В доме Хартфордов царила атмосфера, напоминавшая подготовку к военному смотру. Сэр Артур, просматривая утреннюю почту, бросил на дочь оценивающий взгляд поверх газеты.

— Платье должно быть бледно-голубым, Элеонора, — произнёс он, не глядя на жену. — Оно подчеркнёт её… ликвидность. Лорд Честертон будет там со своим сыном. Полезное знакомство.

Леди Хартфорд лишь кивнула, её пальцы нервно перебирали жемчужное ожерелье. Она знала, о каких «полезных знакомствах» шла речь. Оливия, стоя у окна и делая вид, что рассматривает сад, чувствовала, как стены смыкаются вокруг неё. Её спасением стала мисс Клара, появившаяся с подносом для завтрака.

— Ваш отец, кажется, путает бал с аукционом Сотбис, моя дорогая, — тихо прошептала она, расставляя чашки. — Не позволяйте ярлыку с ценой заслонить ваше имя.

В это же утро в особняке Честертонов разыгрывалась иная комедия. Камердинер Томас, человек с лицом, похожим на высушенную грушу, с отчаянием гонялся за Робертом с щёткой для одежды.

— Мистер Роберт, сэр, на вас пылинка! Лорд ваш отец приказал…

— Отец приказал мне дышать, Томас, и то с оговорками, — парировал Роберт, ловко уворачиваясь. — Если я буду сидеть неподвижно, как мумия, пыли на мне не прибавится, согласен?

Его спасителем, как всегда, стал Джек О’Брайен, ввалившийся в комнату без стука, от него пахло конюшней и свежим ветром.

— Смотри-ка, Роб, тебя готовят, словно жертвенное животное для важного ритуала, — рассмеялся он, уворачиваясь от брошенной Робертом подушки. — Говорят, на этом балу будет полным-полно ангелов со скучающими лицами. Один вид уже должен заставить тебя вести себя прилично.

— Единственный ангел, которого я хочу видеть, — это ангел-избавитель, который унесёт меня отсюда, — мрачно пошутил Роберт. — Парируем, что я дотерплю до полуночи?

— До полуночи? — фыркнул Джек. — Я дам тебе час. И поставлю не на тебя.

Тем временем мисс Клара, помогая Оливии примерять бальное платье, рассказывала забавные истории из своей молодости.

— …И представьте, этот молодой актёр, игравший Ромео, так увлёкся, что, произнося: «Но мягкий, что за свет вон в том окне?», споткнулся о свой же плащ и с грохотом свалился со сцены в суфлёрскую будку! Весь трагизм момента испарился, зал рыдал от смеха. А он, бедняга, оттуда кричит: «Это я, Меркуцио, я ранен!» — Оливия рассмеялась, и на мгновение грусть покинула её глаза. — Видите, дитя моё, даже в высоком всегда есть место человеческому и смешному. Помните об этом, глядя на всех этих важных господ.

Бал в Ковент-Гардене стал калейдоскопом света, шепота, музыки и притворства. Оливия, в своём бледно-голубом платье, казалась призраком из другого, более тонкого мира среди тяжёлых драпировок и громких голосов. Она стояла рядом с матерью, автоматически отвечая на реплики, но её взгляд жадно впитывал детали: позолоченную лепнину, бархат лож, сцену, скрытую за занавесом. Здесь пели о любви. Здесь жила её запретная мечта.

Роберт, затянутый в безупречный фрак, чувствовал себя птицей в золочёной клетке. Он отбивался от расспросов знакомых, ловил насмешливый взгляд Джека, маячившего где-то у входа (тот проник внутрь, представившись «поставщиком цветов для буфета», чем невероятно гордился), и изнывал от скуки. Он уже планировал тихо исчезнуть в один из боковых коридоров, когда его отец, лорд Альфред, железной хваткой взял его под локоть.

— Роберт, подойди. Позволь представить тебя сэру Артуру Хартфорду и его семье. Прояви хоть тень интереса, это важно.

И вот они оказались лицом к лицу. Две группы, два мира. Вежливые улыбки, кивки, представления. Сэр Артур и лорд Альфред обменивались тяжёлыми, значимыми фразами о погоде, политике и перспективах. Леди Хартфорд и Честертон мягко улыбались. Роберт делал вид, что слушает.

Их взгляды встретились случайно. Роберт, отведя глаза от скучной беседы, увидел её. Она смотрела не на него, а куда-то поверх голов, в пространство, и в её фиалковых глазах была такая глубокая, такая знакомая ему тоска по чему-то недостижимому, что он на мгновение замер. Это не было обычной светской скукой. Это было отражение его собственной души.

Оливия, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, опустила глаза и встретилась с ним взглядом. Она увидела не насмешливого денди, о проделках которого читала в газетах. Она увидела вызов. Искру. Ту самую опасность, о которой шептала мисс Клара. И что-то ещё — рану, тщательно скрытую под маской равнодушия. Её сердце сделало неожиданный, тревожный толчок.

Они не улыбнулись друг другу. Не обменялись приветствиями. Они просто смотрели, и в этой тишине, под аккомпанемент светского гула и вальса, между ними промчалась целая буря. В нём она увидела олицетворение той свободы и страсти, которых ей так не хватало. В ней он увидел не холодную статую, а живое, страдающее существо, запертое в такой же, как у него, клетке, только сделанной из фарфора и условностей.

— Мисс Хартфорд, позвольте представить вам моего сына, Роберта, — раздался голос лорда Альфреда, разрушая момент. — Роберт, это леди Оливия Хартфорд.

Он взял её руку, едва касаясь кончиками пальцев. Её перчатка была холодной, его пальцы — тёплыми.

— Очарован, — произнёс он, и в его голосе прозвучала не стандартная учтивость, а тихая, едва уловимая насмешка над всей этой ситуацией, в которую они были поставлены.

— Мистер Честертон, — едва слышно ответила она, и её голос, чистый и мелодичный, контрастировал с окружающим шумом.

Их руки разомкнулись. Родители заговорили о чём-то своём. Мир вернулся в привычное русло. Но что-то щёлкнуло. Загадка была задана. Симпатия, острая и необъяснимая, пронзила их обоих, как игла. И тут же пришло отталкивание — инстинктивное понимание, что этот человек, эта девушка, могут стать самой большой опасностью в их и без того сложных жизнях. Трагедия этой встречи уже витала в воздухе — они были пешками в игре своих отцов, и любое сближение грозило катастрофой.

Но когда оркестр заиграл очередной вальс, и Роберт, следуя жесткому взгляду отца, склонился перед ней в немом приглашении, а Оливия, встретившись взглядом с тревожными глазами мисс Клары, сделала шаг вперёд, в их молчаливом согласии родилась тайна. Тайна двух душ, узнавших друг в друге и тюремщика, и единственного возможного союзника по побегу.

Их танец был идеально правильным, дистанция между телами — безупречной. Но когда они кружились под сводами, где когда-то лились оперные арии, он тихо, так, чтобы слышала только она, сказал:

— Вы смотрите на эту сцену так, будто хотите её украсть и убежать с ней.

Она, не меняя выражения лица, ответила шёпотом:

— А вы смотрите на этот зал так, будто хотите его поджечь, просто чтобы посмотреть, как он горит.

Уголок его рта дрогнул. Это не была улыбка. Это было признание.

— Возможно, мы оба — воры и поджигатели, мисс Хартфорд. Только методы разные.

— Или цели одни, — неожиданно для себя парировала она. — Просто мы ещё не знаем, какие.

Музыка стихла. Они расстались, как и положено едва знакомым людям. Но с этого мига между ними протянулась невидимая, прочная нить, сплетённая из молчаливого понимания, опасного любопытства и тени будущей, неизбежной бури, в которой смешаются трагедия, смех, отчаяние и та странная, горькая шутка, которую затеяла с ними судьба. Их игра только началась.

Глава 3

Лондон, словно уставший актёр после грандиозной премьеры, погрузился в серые будни, отмеченные моросящим дождём. Но в сердцах двух его обитателей продолжал звучать тот самый вальс, превратившийся теперь в навязчивую, тревожную мелодию.

Их следующая встреча была случайной и оттого ещё более заряженной. Оливия, в сопровождении всё той же неотлучной мисс Клары, рассматривала книги в лавке на Пикадилли. Дождь стучал в стёкла, превращая улицу в размытую акварель. Она тянулась к томику Шекспира, когда с другой стороны полки протянулась рука в дорогой кожаной перчатке. Их пальцы едва не соприкоснулись на корешке «Гамлета».

Оливия вздрогнула и отступила. Из-за полки появился Роберт, его волосы были слегка взъерошены дождём, а в глазах вспыхнула та самая опасная искра узнавания.

— Мисс Хартфорд. Кажется, мы претендуем на один и тот же трофей, — произнёс он, не скрывая лёгкой насмешки. Его голос звучал глухо в тишине лавки, пахнущей старым пергаментом и пылью.

— Мистер Честертон. Я полагала, ваши литературные интересы ограничиваются скаковыми листками, — парировала Оливия, поднимая подбородок. Сердце её бешено колотилось, но голос оставался ровным, ледяным.

— О, вы недооцениваете меня. Иногда и в листках попадаются настоящие трагедии, — он взял книгу, листая страницы. — Быть или не быть… Вечный вопрос. Особенно когда тебя вынуждают «быть» кем-то совершенно определённым, не так ли?

Мисс Клара, наблюдавшая с безопасного расстояния, кашлянула. Оливия почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он говорил прямо о том, о чём она боялась думать даже в тишине своей комнаты.

— Философия — опасное занятие для беззаботного денди, — сказала она, отворачиваясь к другим полкам. — Может сбить с пути, предначертанного столь… ответственными отцами.

Роберт рассмеялся, коротко и беззвучно.

— А вы, я вижу, мастер скрытых уколов, мисс Хартфорд. Полагаю, это искусство оттачивается на тех самых тихих чаепитиях?

Они стояли спиной друг к другу, будто случайные покупатели, а слова их были остры, как отточенные клинки. Но в этой словесной дуэли была странная, почти болезненная откровенность.

— Искусство выживания, мистер Честертон, — тихо ответила она. — Не более того.

Он положил книгу обратно на полку, рядом с её рукой.

— Тогда, возможно, нам стоит обменяться опытом. Выживание — моя вторая натура. Хотя мой метод, как вы верно подметили, больше похож на поджог.

Не дожидаясь ответа, он кивнул мисс Кларе и вышел из лавки, растворившись в серой пелене дождя. Оливия осталась сжимать в руках ненужный теперь томик, чувствуя, как жар от его слов смешивается с холодом страха.

Их противостояние, окрашенное яростным отрицанием симпатии, продолжилось на скачках в Аскоте. Роберт был там со своей бандой — Джеком и парой других таких же беспокойных молодых людей. Оливию привез отец, желавший продемонстрировать семью в «непринуждённой» обстановке. Они оказались в соседних ложах.

Роберт, щеголяя в безупречном сером костюме, делал громкие, заведомо провокационные ставки, явно бросая вызов чопорной публике. Его смех был слишком громким, жесты — слишком размашистыми. Сэр Артур брезгливо морщился.

— Взгляни, Элеонора, — прошипел он. — Дурной пример. И это — потенциальный партнёр. Отец, кажется, потерял над ним контроль.

Оливия, поднося к глазам бинокль, чтобы следить за лошадьми, невольно поймала в объектив Роберта. Он в этот момент, откинувшись на спинку кресла, смотрел прямо на неё. И подмигнул. Дерзко, вызывающе. Она резко опустила бинокль, чувствуя, как кровь бросается в щёки от гнева и чего-то ещё, совершенно непозволительного.

Когда её отец отошёл поговорить с деловым знакомым, а леди Хартфорд углубилась в беседу с подругой, Оливия ненадолго осталась одна у барьера. К ней тут же подскочил Джек О’Брайен, сияющий и неугомонный.

— Мисс Хартфорд, позвольте представиться — Джек, друг этого негодяя, — он кивнул в сторону Роберта. — Он поспорил со мной, что вы отличите гнедого от рыжего. Я, будучи джентльменом, сказал, что это низко даже для него. Разрешите загладить его вину? — Он протянул ей крошечный букетик фиалок, явно сорванный где-то на поле.

Оливия была ошарашена, но невольная улыбка тронула её губы.

— Вы проиграли бы своё пари, мистер О’Брайен. Я различаю не только масти, но и пороки.

— Ой, не говорите ему этого, — засмеялся Джек. — Он возомнит себя Шерлоком Холмсом, раскусившим вашу тайную страсть к ипподрому. А он и так невыносим.

В этот момент подошёл Роберт, хмуро глядя на Джека. -О’Брайен, ты надоедаешь леди?

— Напротив, спасаю честь нашего круга, — парировал Джек. — Мисс Хартфорд, если этот меланхоличный циник когда-нибудь вам наскучит, наша компания всегда рада даме, разбирающейся в лошадях и, как я подозреваю, обладающей отменным чувством юмора. — И с этим он скрылся в толпе.

Роберт и Оливия остались одни, разделённые деревянным барьером и целой вселенной условностей.

— Ваш друг… очень непосредственен, — произнесла Оливия, вертя в пальцах фиалки.

— Он идиот, — отрезал Роберт, но в его голосе не было злобы. — Но он прав в одном. Вы здесь выглядите как лебедь на скотном дворе. Не по вам это место.

— А по вам? — вспыхнула она. — Все эти крики, грязь, азарт? Это и есть ваша знаменитая свобода?

— Нет, — неожиданно серьёзно ответил он. — Это просто шум, который заглушает тишину. Тишину, которую вы, кажется, носите с собой, как ту самую невидимую клетку.

Она замерла. Он снова говорил прямо в самое сердце. Прежде чем она нашла ответ, раздался голос её отца, звавший её. Не сказав больше ни слова, она повернулась и ушла, сжимая в кулаке уже помятые фиалки. Он смотрел ей вслед, а потом с силой сломал о барьер свою программу скачек.

Их странная, враждебная близость росла, как грибок в сыром подвале. Они сталкивались на благотворительных концертах, где он зевал в первом ряду, а она ловила каждую ноту, мечтая о сцене. Они пересекались в Гайд-парке во время утренних променадов: она — в тщательно подобранном экипаже с матерью, он — верхом на гнедом скакуне, проносясь мимо с такой скоростью, что ветер взметал полы её накидки. Их взгляды встречались — и тут же отскакивали, как одноимённые полюса магнита.

Перелом случился на пикнике, который устроили общие знакомые — семья, пытавшаяся балансировать между мирами Хартфордов и Честертонов. Это была неловкая попытка «молодёжного» времяпрепровождения. Оливию привезли, Роберт явился с Джеком, явно собираясь сбежать при первой возможности.

Погода, словно сжалившись, выдала день удивительной, мягкой красоты. Солнце ласкало изумрудную поляну у реки, ветерок шелестел листьями дубов, а в воздухе витал сладкий запах скошенной травы и дикого клевера. Бабочки порхали над полевыми цветами, а где-то вдали паслось стадо овец, довершая идиллическую картину.

После чопорного обеда молодёжь, под присмотром старших, но с некоторой долей свободы, разбрелась по лугу. Оливия отошла к самой кромке реки, жадно вдыхая воздух, не отравленный духами и сплетнями. Здесь, среди шепота воды и пения птиц, она могла на миг забыть, кто она.

Её покой нарушил Роберт. Он подошёл молча, стоял сзади, глядя на воду.

— Идеальное место, чтобы сыграть Офелию, — произнёс он наконец. — Вода, цветы, трагическая участь. Вам бы это удалось.

Она не обернулась.

— Вы находите, что у меня трагическая участь, мистер Честертон?

— Я нахожу, что мы оба играем в плохих пьесах, написанных не нами. Просто ваш персонаж — невинная жертва, а мой — законченный негодяй. Хотя, возможно, и у негодяя бывают моменты просветления.

Она обернулась и увидела, что он не шутит. На его лице была усталость, которую она никогда раньше не замечала.

В этот момент с другого конца поляны донёсся испуганный крик одной из девушек. К её ногам, шумно свалившись с низкой ветки, упал птенец Сороченка, беспомощно забивший крылышками. Над ним уже кружила встревоженная сорока-мать. К группе подбежали молодые люди, началась неразбериха: кто-то предлагал взять птенца, кто-то боялся, что мать его забьёт.

И тут, к всеобщему удивлению, вперёд шагнула Оливия. Спокойно, не обращая внимания на перешёптывания, она сняла свою тонкую шёлковую шаль, аккуратно накрыла ею испуганного птенца и мягко подняла его.

— Ему нужно вернуться в гнездо, — сказала она твёрдо. — Мистер О’Брайен, вы, кажется, самый ловкий. Не могли бы вы?

Джек, не задумываясь, полез на дерево под восторженные взгляды дам и неодобрительное ворчание старших. Роберт в это время стоял рядом с Оливией, закрывая её от всеобщего любопытства своим плечом, словно щитом.

— Героический поступок, мисс Хартфорд, — пробормотал он так, чтобы слышала только она. — Но теперь ваша шаль в сорочьем помёте. Ваша мать, полагаю, придёт в ужас.

— Пусть, — неожиданно резко ответила Оливия, всё ещё держа на ладонях тёплый комочек под шалью. — Иногда помёт реальности ценнее безупречной чистоты вымысла.