Сон, ставший жизнью

Я стиснул зубы и с невероятным трудом терпел хлынувший поток боли, едва балансируя на грани сознания.

– Всё, – Степан вытер пот со лба и отбросил в сторону горящую деревяшку, показывая мне на место укуса.

Я взглянул на свою ногу. Следов от змеиных зубов видно не было. Кожа оказалась сожжённой до мяса. Я поморщился от увиденного зрелища, но не отвернулся. Надеюсь, проделанная манипуляция поможет мне не умереть.

Двор уже полностью был охвачен ярким пламенем. Задул сильнее и ветер, помогая языкам огня запрыгивать на забор и сарай. Постройки озарились алым цветом.

– Уходить надо! – проорал на ухо Степан.

Я послушно кивнул и сделал шаг вперёд. Нога взорвалась ослепительной болью, заставляя меня до хруста сжать кулаки и поспешно перенести вес на здоровую конечность. Степан без лишних просьб и уговоров взвалил меня на плечо и быстрым шагом двинулся по пристройке к ещё не успевшему загореться участку забора. Змеи переплетались в странные клубки, пытаясь сопротивляться жаркому пламени, но никак не могли победить горящий керосин.

– Держись, – Степан кое-как при помощи «красного» словца и своей природной мощи перенёс меня через забор и аккуратно поставил на землю.

Я, приложив немалые усилия, проковылял десяток шагов от забора. Болевые ощущения в ране чередовались со жгучими укусами. То ли виной тому было жаркое солнце, трогающее икру своими лучами, то ли мой взбудораженный мозг, накручивающий изнутри переживаниями и страхами. Степан ловким движением перемахнул через забор и, отряхнувшись, подошёл ко мне. Я выдавил из себя кривую улыбку, желая показать, что всё уже позади. Вряд ли у меня получилось сделать это слишком хорошо: постоянно приходилось морщиться из-за ноющей раны.

Огонь, словно нехотя, накидывался вездесущими языками на мою избу, пытаясь проглотить её одним махом. Однако строение, местами покрывшееся мхом и плесенью, какое-то время давало отпор, не поддаваясь разозленному врагу. Правда, долго избе точно не продержаться…

Степан дёрнул меня за одежду и начал уводить от полыхающего участка.

– К колодцу пойдём… Промыть надо, – отстранённо проговорил он, никак не веря в то, что произошло несколькими минутами ранее.

– Степан, – сквозь силу проговорил я, то и дело борясь с болезненными судорогами в ноге, которая с каждым метром, как мне казалось, слушалась всё хуже и хуже, – что это было?

– А? – он сощурился, отбрасывая в сторону какие-то мысли, закрутившиеся в голове и отвлёкшие от происходящего. – Не знаю, не знаю, – боязливо пробормотал он. – Нечистый в доме твоём поселился. Сглаз, может, кто-то навёл. Не слышал я никогда о таком… Чтобы столько гадов в одном месте, да ещё и в избе жилой…

Он махнул рукой в сторону моей хаты, как бы отгоняя нахлынувшие картины произошедшего, которые действительно было ужасными. И ведь такого в самом деле не может быть. Не может быть наяву… Среди вечно снующих туда-сюда мыслей яркой вспышкой промелькнул точно такой же сон. Отличие было лишь в том, что змея меня не кусала за ногу. Я проснулся до этого момента…

– Я сон сегодня видел…

– Сны – это чушь, не забивай себе ими голову. Мне тоже много чего порой видится. Я, как только просыпаюсь, плюю через левое плечо и всё, – он повернулся ко мне и посмотрел очень строгим взглядом.

Дорога проходила мимо того самого магазина, сигнализация которого ночью то и дело поднимала тревогу, опасаясь вредного кота Васьки. Откуда-то доносились звуки работающей пилы, из чьего-то сарая мычала почему-то не выгнанная на пастбище корова, не переставали шипеть на прохожих вечно недовольные гуси… В общем, в деревне всё было как обычно. Лишь позади в небо поднималась, постепенно расширяясь, тонкая струйка чёрного дыма… И приводило в недоумение то, что ни один житель нашей деревни не спешил посмотреть, что же там происходит у незадачливого соседа, как будто все вымерли разом. А звуки, наполнявшие деревню, множились в геометрической прогрессии. К уже услышанным добавилось кудахтанье невидимых кур, блеянье овец, которые должны быть в это время далеко в полях, чей-то ехидный смешок в пустом дворе… Да и на небо резво набегали чёрные тучи, норовя опрокинуть на землю ушат холодной воды…

– Стой! – крик Степана в долю секунды пресек какофонию разношерстных звуков, словно и не было их вовсе. – Колодец видишь?

Я сощурился и посмотрел вперёд. Там, на своём привычном месте, располагался колодец. Воду из него набирала какая-то женщина, повернувшись к нам спиной и перегибаясь через верхнее кольцо, рискуя свалиться внутрь.

– Вижу, – непонимающе ответил я.

Степан придержал меня рукой, не позволяя сделать больше ни шага, и замолк. Женщина, прошипев темноте в колодце какую-то короткую фразу, которую мы не смогли разобрать, потерла ладони друг о друга и начала торопливо накручивать верёвку на рукоятку, поднимая вверх полное ведро воды. И тут я впервые насторожился. По её виду я бы отнюдь не сказал, что она настолько сильна, чтобы вот так ловко тащить тяжеленое ведро. Степан и вовсе застыл на месте, боясь даже пошевелиться. Только его глаза постепенно всё больше и больше увеличивались. Я прищурился и постарался повнимательнее приглядеться к женщине…

Сзади раздался звук обрушивающихся балок моей хаты. Быстро прогорела. Дом, милый дом… Мне тебя будет не хватать. Не зря у нас в деревне говорят, что душа хозяина за долгие годы жизни роднится со своей хатой и становится чем-то неразделимым, единым, если такое сравнение будет уместным. А кошмар с бесчисленным полчищем змей снился, когда мне было лет одиннадцать. Тогда я жутко напугался этого, как казалось, безобидного видения. Успокоила и привела в чувства меня мать. Сказала, что сны никогда не сбываются, они лишь символизируют то, что должно непременно случиться, если я не стану вести себя лучше. Змеи означали врагов. Вести лучше на той неделе я себя не стал: тайком съел все конфеты из вазочки, вылил суп, показавшийся мне невкусным, трижды дёрнул за хвост соседского кота и даже бегал купаться на озеро без родительского разрешения. А в пятницу меня избил уличный хулиган и отнял три рубля, на которые я хотел купить себе мороженое. Вот так я стал верить матери и слушаться её чуть больше, чем прежде… Точнее сказать, я просто стал пакостничать не каждый день. А змеи мне больше не снились, хотя хулиганы нападали ещё неоднократно. Однако слова матери прочно засели в моей голове… В общем, кошмаров я ждал всяких и разных, но такого дотошного в плане подробностей и ощущений – вряд ли…

– Это она, она… – Степан нервно теребил меня за плечо, вытягивая обратно из пропасти воспоминаний.

Я напряженно захлопал глазами, прогоняя солнечных зайчиков, почему-то решивших разбавить моё мировосприятие, и сосредоточиваясь на идущей нам навстречу женщине. Перекинув через плечи коромысло с двумя вёдрами воды, по дороге в нашу сторону направлялась… старуха Анна. Несмотря на то, что её уже давно закопали где-то около леса и труп, наверное, должен был сгнить до костей, она как ни в чём не бывало уверенно шла по пыльной дороге к себе домой. Степан начал размашисто креститься, попутно бормоча что-то нечленораздельное себе под нос. Гостья с того света методично переваливалась с одного бока на другой под тяжестью полных ведер воды и медленно приближалась к нам. Страх сковал мои руки и ноги.

– Милки, а не подсобите бабке водички до хаты донести! – неожиданно спросила она, сверкнув глазами и чуть приподняв брови.

– Чур меня, чур! – вскричал Степан и, не переставая креститься, попятился назад.

Лицо её было покрыто чем-то серым. То тут, то там проступал белый череп, один глаз оказался полностью засыпан землёй, а зубы так и вовсе выглядели, как сгнившие деревянные пеньки.

Надо перебороть свой страх и ответить ей… Ведь точно такой же сон мне уже снился. В нём я тоже молчал как каменный истукан. А потом старуха принялась меня отчаянно душить… Надо ответить…

– Сгинь, говорю! – крик Степана, больше похожий на визг, наполнил округу.

В это мгновение мой давний друг не уступал ведьме в безобразности лица. Степан скривился в злой ухмылке и выставил вперёд свой серебряный крест, который он носил на шее. Крест имел довольно внушительные размеры. Степан всегда хвастался им, мол, привезли его то ли из Израиля, то ли ещё откуда-то, и он прям какая-то таинственная реликвия. Я спорить никогда не решался.

Старуха Анна в ужасе отшатнулась от моего друга, роняя полные вёдра. Вылившаяся вода мгновенно впиталась в сухую землю. Степан же уверенно шагнул вперёд, небрежно отодвигая меня в сторону.

– Отправляйся туда, откуда пришла, – начал заунывно читать нараспев мой друг.

Ведьма с хрипом отступала, пытаясь закрыться рукой, на которой также местами проглядывали белые кости.

– Отче наш… – твёрдым голосом произнёс Степан и принялся раскачиваться из стороны в сторону.

Старуха замерла на месте, подняв правую руку и принявшись перебирать пальцами воздух. Я продолжал отчаянно бороться со своим страхом, желая сбросить его липкие клешни.

– А вот нехорошо перечить бабушке… – сипло прохрипела она и бросилась на Степана.

Волосы её неожиданно начали колыхаться, словно раздуваемые ветром, хотя он стих, как только мы отошли от моей горящей избы, а лицо, приобретя мертвенную бледность, изменилось до такой степени, что теперь её уже было не отличить от выходца с того света.

Иссиня-чёрные облака практически полностью закрыли голубое небо. Внезапно на улице потемнело. Грозовые тучи мерно разрезали яркие полоски надвигающейся грозы. Вслед за этим не заставил себя ждать и гром, победоносно накатываясь на деревню.

Ведьма опрокинула Степана на спину и вцепилась костлявыми пальцами ему в горло. Крест отлетел в сторону, не удержавшись в руках моего друга. Степан пытался скинуть с себя настырную ведьму, но та, похоже, приобрела на том свете уйму сил, не уступая ни в чём далеко не слабому парню. Левая рука его шарила по сухой земле в поисках утраченного креста.

Перебороть страх… Надо помочь ему, иначе прямо сейчас я останусь без друга, а потом и без жизни, ведь вряд ли старуха остановится только на Степане. Но, как известно, между словом и делом большая пропасть. Ноги не слушались, а по спине то и дело прокатывались ровной шеренгой мурашки. Отче наш… Первый шаг получился каким-то неуверенным и довольно мелким. Дай мне силы… Второй шаг дался с большей лёгкостью.

Ведьма постепенно сдавливала горло моего друга сильнее, от чего он хрипел и пускал пену изо рта, но не мог ничего предпринять. Я, бросая настороженный взгляд на старуху Анну и читая про себя строки всем известной молитвы, подхватил крест с земли и осторожно подошёл к ней. Старое и костлявое тело изгибалось дугой, уворачиваясь от мощных рук Степана. Её мышцы растягивались до немыслимых пределов, несвойственных обычному человеку. Тем более в таком возрасте.

Перебороть страх… У каждого свои методы. К тому же они зависят от конкретной ситуации. Иногда достаточно просто пересилить себя. Сказать парочку «ласковых» слов или отвесить самому себе мысленную или не только пощечину. Иногда потребуется ещё и перевести своё внимание на что-то нейтральное. Страх можно загнать в угол, главное, не позволять ему вырываться оттуда. Пусть рычит бешеной собакой, но держится на расстоянии… А иногда, как сейчас, в ход идут сразу все возможные методы: и перечисленные мной, и те, которые первыми спонтанно придут на ум.

Старуха Анна вскользь задела шею Степана острыми, давно нестриженными когтями, и на кадыке, который почему-то тут же резко задвигался вверх и вниз, образовалась тонкая красная полоска. Мой взгляд ненароком упал на ноги ведьмы… Вместо них передо мной тускло сверкали серо-белым цветом две толстых и пока ещё прочных берцовых кости. Серебряный крест, будто живой, затрясся у меня в руках. Глаза Степана от натуги всё больше выкатывались вперёд, а ноздри раздувались до такой степени, что того и гляди лопнут.

Злая собака страха, загнанная в угол, превращается в крошечного щенка, который умеет только тявкать и путаться под ногами. Тебя не существует, ты лишь эмоция, искра, которая живёт в нашем мозге и распространяется по всему телу тогда, когда мы сами даем тебе волю…

Всё ещё плохо слушавшиеся меня руки с опаской поднимали хрупкий крест всё выше и выше. Сказать и сделать… Какая пропасть между двумя этими словами! Не в пример больше, чем между любовью и ненавистью… Даже между дружбой и любовью… Пропасть, в которую сорвалось множество людей. Людей, которые так и не смогли осознать, что у любой пропасти есть своё дно. Что, долетев до него, обязательно можно выкарабкаться, если найти в себе силы и уверенность. Вгрызаться в гранитные стены, но ползти выше и выше, ориентируясь на слабый свет, мерцающий где-то высоко над головой. Ползти сантиметр за сантиметром…

Степан всё слабее сопротивлялся неистовым атакам старухи Анны. Мои руки застыли над головой ведьмы…

«Убей-убей!!!» – призывным набатом стучало у меня в висках. И этому приказу трудно было не подчиниться. Остановись! Нельзя переступать такой рубеж. Ломать грань между страхом и вседозволенностью… Это опасный рубеж. Из-за него уже очень трудно вернуться. Вернуться прежним собой. Он может стать ловушкой и неверным решением…

Но крест неумолимо полетел вниз, разрывая на своем пути в клочья воздух, сухо трещавший от натуги. Мысли боязливо бросились в разные стороны, испугавшись выбранного варианта действия. В глазах осталось лишь одно: спина извивающейся на моём друге старухи…

– Умри-умри! – выдохнул я, ударяя крестом мягкую и податливую спину врага.

Ведьма от неожиданности вскинула руки вверх, отпуская на мгновение шею моего друга. Степан медлить не стал. Прокашлявшись, он изловчился и ударил коленом старуху в низ живота. Анна, словно кукла, отлетела в сторону. Степан, хрипя и бранясь через слово, поднялся на ноги, потирая шею. Ведьма, издавая нечеловеческий вой, заюлила по земле, стараясь то ухватить меня за щиколотки, то, изгибаясь, пыталась вытащить крест, застрявший в спине. Тощие закорючки пальцев скребли по одежде, разрывая старую материю, но так и не дотягивались до серебряного креста. В образовавшихся прорехах на одежде виднелась бледно-мёртвая кожа, по которой в разные стороны разбегались толстые дорожки странной тёмно-фиолетовой паутины.

Степан, всё ещё массируя пережатую сухими пальцами шею, неуверенным шагом подошёл ко мне и, схватив за локоть, начал оттаскивать прочь от ведьмы. Старуха Анна больше не извивалась в яростном припадке, всё её внимание сконцентрировалось на серебряном кресте. В мутных глазах ведьмы, помимо кромешной пустоты и обволакивающей безысходности, появилось что-то ещё… Недоумение, что ли. Она перестала выть, склонила голову набок, точно собака, и… резким движением снизу-вверх пробила левой пятернёй грудную клетку, выталкивая крест из своего тела. Знак распятия пробкой вылетел из спины старухи. Степан чудом успел поймать его ещё в полёте. Я и глазом моргнуть не успел, как следом его нога врезалась в лицо Анне, опрокидывая её навзничь. Хотя ещё быстрее в сторону полетела нижняя челюсть покойной ведьмы.

– Бежим! – проорал Степан, подкрепляя свой крик увесистым тычком в мою спину.

Дважды упрашивать себя я не стал. Разбираться в том, умерла ведьма окончательно или всего лишь застыла, восстанавливая часть утраченных сил после извлечения серебряного креста из тела, как-то не очень хотелось. Поэтому мы оба опрометью бросились вперёд, совсем не понимая, куда бежать. Главное – подальше от этого проклятого места. Подальше от чёрной колдуньи, непостижимым образом восставшей из своей могилы.

Обожжённая нога с перепугу совсем перестала болеть. Будто весь страх в образе злой собаки, который я так неистово пытался загнать в несуществующий угол, забился именно в то место, в которое укусила змея, уравновесив собой боль.

Чёрные тучи с надвигающейся грозой бесследно пропали, зато вернулись те звуки, которые врывались в мои уши по мере приближения к колодцу. Правда, всё слышалось куда громче, чем в первый раз. Куры кудахтали так ожесточенно, будто невидимый хозяин прямо сейчас пытался отправить их на суп живьем. Во дворах прыгали несуществующие собаки, гремя невидимыми железными цепями. Тысячи стальных звеньев глухо брякали о деревянные будки, в самом деле стоявшие во всех дворах деревенских участков. Желтая пыль без причины мощными вихрями вздымалась на маленьких лужайках за заборами. Лай разносился вокруг несмолкающим грозным эхом и нещадно давил на барабанные перепонки, норовя разорвать их.

Дом, другой, слева, справа… Мы бежали, не останавливаясь и никуда не сворачивая. К чёрту! Всё это бред! Я снова сплю, и всё вокруг – лишь мои ночные фантазии. Скоро я проснусь… Скоро… Но ночь, если это всё же была она, никак не хотела меня отпускать.

– К знахарке надо! – глухо выдавил из себя Степан, борясь с напавшей одышкой после утомительной пробежки. – К ведунье нашей. Слыхал о ней, – Степан не спрашивал, он говорил утвердительно примерно с таким подтекстом: «Ты непременно знаешь о ней. Мы сейчас же отправимся туда, и она снимет с тебя сглаз. А заодно и с меня. И всё это прекратится. Иначе и быть не может. И не смей мне перечить».

– Баба Юля… – я тоже не спрашивал, лишь робко отвечал.

Степан всё непонятное чаще всего называл сглазом. Хотя я больше склонялся к порче. Никогда особо не задумывался, чем одно отличается от другого, просто про себя подмечал что мы по-разному называем нечто необъяснимое. В любом случае порчу-сглаз, может, баба Юля и снимет, только вот вряд ли это поможет. Тебе, Степан, надо уходить от меня. Бежать без оглядки… Не знаю, чем я таким выдающимся заслужил своё «кошмарное» наказание, но оно не должно ненароком зацепить и тебя. Я не прощу себе этого никогда. Если вообще доживу до конца сегодняшнего дня…

– Она самая, – Степан как-то чересчур злорадно ухмыльнулся. – Вон её дом.

Я, конечно же, знал, где жила вышеупомянутая особа. Знал и в детстве довольно-таки часто к ней ходил. Вернее, меня водила к ней мать. Баба Юля обладала какой-то силой, тут не поспоришь. Я сам убедился в этом на личном опыте. Прошлое она хорошо читала. Собиралось у неё в горенке сразу где-то человек по пятнадцать. Часы и дни приёма у бабы Юли были строго обозначены. В большие церковные праздники она и вовсе не принимала – молилась. Отовсюду народ приезжал. Из соседних деревень, из ближних городов, даже из-за границы бывали частенько. Впрочем, вернусь к главному. Горенка была довольно узкой, поэтому табуреты приходилось даже в проход ставить, вплотную к входной двери. Так что если вдруг знахарку звали к телефону, внучка, постоянно бегавшая за бабушкой и помогавшая ей во всём, то и дело спотыкалась о ноги сидящих людей, намереваясь поспеть за ней. Ещё там был стол, занимавший большую часть горенки. Чисто прибранный, с белой скатертью в красных узорах по краям. Лишь изредка я замечал на нем одинокие крошки белого хлеба, которые, по всей видимости, ведунья не успевала убрать до прихода посетителей. Так же на столе стояла куча разнообразных икон. Маленьких, больших, старых, новых, накрытых занавеской или же укрытых прозрачным стеклом. Тогда я не очень-то понимал, какому святому принадлежит то или иное изображение, а сейчас уже и вспомнить не мог. Иконы были и на стенах.

На небольшой полке, которую она неизменно вытаскивала из-под крышки большого стола в самом начале своих долгих молитв, у неё хранились свечи. В левом углу (это если смотреть из дверного проёма при входе в горенку) располагался большой железный бочонок. Для чего он, я не знал. Но всегда тихонько посмеивался, потому что именно в таком моя бабушка дома гнала самогонку. Потом её же она возила в нашу деревню и продавала по ночам пьяным мужикам, колотившим обычно левой ногой к нам в дверь и выкрикивающим что-то малопонятное еле двигающимся языком.

Помню, был такой случай. Как-то собралось у неё человек тринадцать или четырнадцать – я тогда не очень внимательно сосчитал всех. Усадила она по табуретам нас, достала свечи и начала всех ими окуривать – духа злого изгонять. Пальцы на одной руке у неё не двигались. Я всегда это подмечал, а вечером мамку терзал вопросами. Ответ заключался в том, что по неосторожности своей знахарка себе сухожилия ножом в молодости перерезала.

Прошлась баба Юля свечами по всем, подошла к своему столику и затихла. Теперь самое главное начиналось. Кто с чем пришёл, выяснялось. Кого от чего лечить предстоит. В тот раз я сидел четвертым от начала. Перекрестилась баба Юля три раза и резко повернулась к первому человеку, отчего тот даже слегка вздрогнул. С непривычки. Я едва улыбку в тот момент спрятал в рукав. Успел в самый раз, пока никто не заметил. Не впервые я уже ходил туда, успел выучить все повадки ведуньи. Вот и позабавился от неопытности гостя.

Да, самое главное забыл. Обязательно каждый с собой воду приносил. Кто в чём: одни в маленьких пол-литровых банках, другие в литровых, а кто и вообще умудрялся целое ведро захватить с пластмассовой или железной крышкой. Впрок, наверное, чтобы два раза не ездить издалека. Так по крайней мере, я думал, а настоящих причин не знал. Я не баба Юля, в голову залазить не умел и не умею. Воду эту все на стол выставляли до начала чтения ведуньей молитв. Она содержимое крестила и произносила над ним несколько первоначальных слов молитвы. Стенки склянок тут же покрывались пузырями воздушными. И чем больше пузырей, тем сильнее порчу на тебя чёрные маги да нечисть наслали.

Подошла она к первому гостю и говорит.

– С чем приехал ко мне?

– Жизнь у меня не ладится. Напасть за напастью ходят вереницей, – он сокрушенно потряс руками, не забыв при этом утереть тыльной стороной правой ладони свою густую бороду. – Под ковриком иголки нахожу, кто-то сор заметает к двери, – на глаза у него наворачивались слёзы, вот только изредка бегали эти самые глаза из стороны в сторону. Сразу и не заметишь, если не присматриваться. Но я уловил это в тот раз, ещё сам себе поразился, какой я проницательный. – Дело не идёт. То заработок после работы отымут воры проклятущие, то товар порченый придёт, который и на прилавок стыдно положить.

– Ага, ага… – поддакивала меж тем баба Юля незадачливому гостю, а он и рад стараться, видя такое одобрение со стороны ведуньи. Знай, глаза трёт да бороду чешет.

– Спаивают меня соработнички…

– А ты и сам-то рад выпить, я вижу, – ехидно подцепила гостя за жабры баба Юля.

– Ну, ежели наливают… – смутился мужик, поражённый тем, что знахарка в точности прочитала правдивый факт из его жизни. – Брат мой…

– Что брат твой? Забыл, как сам его из дома выгонял. Денег он у тебя, видите ли, попросил. Да ещё жену свою больную приплёл. Так? Молчишь? – она упёрла руки в бока и зло завращала глазами. С ней такое происходило всегда, когда она хорошо «настраивалась» на чью-то настоящую жизнь. А ещё такое приключалось тогда, когда посетители строили из себя невинных овечек, а сами в это время и друзей готовы были продать за тридцать сребреников, и детей, и жену, разве что подороже немного.

– Я… это… того… – совсем сник гость, даже глазки перестали бегать. Впрочем, я этого не мог видеть, так как лицо он спрятал где-то на груди, опустив его и тяжело дыша в бороду.

– Ага, и того ты, и этого. А потом, помнишь, как на базаре слухи плохие распускал, как языком молол чего ни попадя? Мол, брат твой алкаш и жену бьёт. Помнишь?

– Ну, иголки ведь тоже нахожу и сор… – попытался было перевести тему мужик на свои жалобы.

– Да… Это тоже есть, – на удивление быстро согласилась с посетителем баба Юля.

Мужик, несколько приободрённый последней фразой, даже поднял лицо к её глазам и натянул на рот нечто похожее на улыбку. А позже… Забегал глазами и застучал пальцами, бережно собранными до того на коленях в некое подобие геометрических фигур. Как будто всем своим видом он хотел сказать: «Ну что, посмотрим, кто кого? Меня не просто сломать. Я тебе это докажу». И снова злорадная полуулыбка-полуусмешка. И снова загадочный танец пальцев на коленях, а затем нарочито быстрое и едва заметное перемещение глаз из угла в угол.

– А ещё в праздники большие… Религиозные, – подумав, добавил гость, точно баба Юля не знала, о каких праздниках идёт речь. При этом она не перебила мужика, а лишь кивнула головой, продолжая пристально вглядываться в его глаза, которые, казалось, на миг прекратили своё мельтешение и тоже уставились на ведунью. – Соседи просить приходили ко мне всего, точно не знали о значимости таких дней… Для меня… – выдал одним залпом посетитель, громко проглотив слюну в конце фразы. – Соли щепотку или спичины три-четыре. Нельзя же ведь такого давать, верно? – это он уже обращался ко всем нам, и люди охотно его поддержали одобрительным гулом. И снова ухмылка, и перебирание пальцев по кругу…

– Конечно, нельзя. Всё хорошее так из семьи вытягивают. Сперва соли да спичек излишек, а затем счастья да денег избыток, – мягко и вкрадчиво произнесла баба Юля, гипнотизируя чёрные зрачки гостя, заглядывая на самое глубокое их дно. Посетитель вновь засуетился, словно испугался такого пристального внимания. Как будто тёмные зрачки и коричневые ободки скрывали что-то такое, до чего нельзя было допускать баба Юлю. Ни в коем случае нельзя…