Сокрушители большого жука. Былина первая

© Кирилл Ситников, 2024

ISBN 978-5-0064-4130-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Давным-давно…

Нет, даже не так.

Задолго-задолго до «давным-давно», до Киева и Мурома, до самой Руси, в те далёкие времена, когда не родились ещё герои дошедших до нас былин (и, разумеется, всё вокруг было вкуснее, дешевле и качественнее), на крутом берегу реки Полноводи раскинулся стольный град Славгород. Тянулся он к солнцу пиками сторожевых башен да ещё не потемневшими идолами, подмигивал прохожему резными ставнями крепких изб. Пыхтел красными трубами, дышал мехами кузнечными, пах щами да кашею, смеялся голосами детскими, веселил скоморохами, зазывал коробейниками. Рос, процветал Славгород под мудрым правлением князя Мирослава, справедливого по отцу, доброго по матери, неполных тридцати лет от роду. Истинно любил он народ свой, и тот платил ему тем же. Ну и, конечно же, податями.

Жило княжество в мире с соседями. Но ежели задумывал кто из них лихое да решал войну затеять, то выходили биться супротив него три славгородских богатыря: Белояр, Могута да Огнеслав. Брал первый копьё в семь аршин, второй – булаву размером с валун, а третий – колчан стрел пудовых. Силушкой богатырской да непомерной доблестию своей зело быстро сия троица супостата успокаивала. И скрипела после береста под писалами летописцев княжеских, каждый подвиг обращая в былину, чтоб знали потомки и гордились корнями своими да предками.

Зорко бдели витязи границы: Белояр был Стражем Севера, Могута – Стражем Запада, Огнеслав защищал восток. И все трое бдели юг.

Особенно юг…

…А теперь вообразите себя соколом, что охотится на мелкую зверушку в дубравах Славгородского княжества. И вздумалось вам полететь в тёплые края, на Море-Окиян, дабы ежедневно омывать свои чресла или найти себя посредством тайных практик, ибо перегораете вы на охоте и вообще не вывозите. Знать, в житии своём что-то менять надобно. Такой вот вы типичный стольный сокол. Вы вздымаетесь в небо и летите строго на юг, по течению Полноводи, грезя безоблачным будущим, пролетаете одну версту, вторую, третью… Через пятьдесят вёрст река становится шире, вбирая в себя ручьи и речушки, стекающие с Медных гор, что высятся на востоке. Преодолеваете ещё пятьдесят вёрст – и замечаете, что всё меньше и меньше под вами деревень да хуторов, заканчиваются поля да рощи. Начинается бор, и не видно ему ни конца ни края, не отливает он изумрудом в лучах солнечных – тёмный он, непролазный, пугающий… Знать, достигли вы Дремучего леса. Ещё сотня вёрст – и нет-нет да тускло сверкнёт в водах реки крепкий русалочий хвост, разгоняя косяк плотвы. И вот долетаете вы до русла старицы, ставшего заливом Полноводи, именуемым Сомовьей заводью, камышами поросшею да жабами крикливыми обжитою. А по пологому берегу разбросаны хибары большие да малые, словно нёс великан огромное ведро их, споткнулся о сохлую иву и рассыпал дома, да так и оставил и пошёл дальше, а в дома те заселились жители. Град сей именовался Лихоборы, и жили здесь людской сброд да нечисть поганая, что изгнана была отцом Мирослава и богатырями за триста одну версту от Славгорода. Посему, ежели у вас как у сокола мочи далее лететь нету, мой вам совет: дотяните хотя бы до Великой степи, упадите без сил в ковыль, но не приземляйтесь в Лихоборах. Иначе сгинете тут в один миг, и не останется от вас ни коготка, ни пёрышка…

Так что летите, летите прочь! А мы останемся в этом граде проклятых. И заодно перейдём со славгородского наречия на лихоборское. В нём нету «дабы» и «ежели», зато есть такие словеса, за которые в приличном княжестве кованым ухватом по щам получить можно.

Первое правило Лихобор: ничего не планируй. Живи одним днём, который с большой вероятностью может оказаться для тебя последним. Нож, стрела, коготь, клык, ядовитый плевок, стул, проклятие, молния из глаза, просроченный слизень – вот далеко не полный список вариантов твоей безвременной кончины. В общем, естественная смерть в Лихоборах есть вещь абсолютно неестественная.

Отсюда вытекает второе правило: никогда не копи. Украдут или ограбят так или иначе. Нашёл в пыли золотарь – сразу выкинь. А лучше вообще не поднимай. Целее будешь. А уж если ты такой весь из себя сорвиголова и в карман его засунул – тогда пропей. Не тяни с этим делом. Беги прямиком в корчму «Дохлый филин», брось монету корчмарю-стратиму и крикни нечеловеческим голосом: «Гуляю на все!» Поймает стратим плату своим мощным клювом, проверит, не подделка ли какая, и, если его всё устроит, нальёт тебе кружку чёрного мёду. А потом и вторую, если на ногах устоишь после первой. И дальше ухарствуй как в последний раз, тем более что он вполне может оказаться таковым. Хвали стратима, поноси князей, угости сильного, отметель слабого. А когда превратишься в мычащее сало, размазанное по полу, выползай на улицу, найди лужу потеплее и спи, пуская крупные пузыри. Тогда, может, и выживешь.

Ведь беззаконие тут и есть закон. А беспорядок и есть порядок. Зато не было в Лихоборах никакой межвидовой и классовой нетерпимости. Кто сильнее – тот и жив. Такая вот, понимаешь, лихократия.

И главное правило: всегда плати Яге. Очень желательно вовремя.

Яга – Великая Кухарка, владычица Лихобор, Палач и Кормилица. Бывшая наложница Вия, полководца взбунтовавшейся нечисти. Когда Белояр снёс Вию буйну голову в Битве в Туманной лощине, остаткам разбитой армии нужен был новый предводитель. Но претенденты-мужи один за другим стали вдруг пропадать. А на следующий день после исчезновения очередной важной нежити Яга милосердно кормила солдат очень вкусным супом. «Борщ» – так она его назвала, обильно посыпая тёмно-алое варево зелёными листьями борщевика. Те, кто не верил во всякие совпадения, подозревали, что главным его ингредиентом всё же был отварной кандидат в полководцы. И, если говорили об этом открыто, тоже частенько пропадали.

В общем, суп и страх покорили сердца воинов, и Яга любезно согласилась возглавить всю изгнанную из Славгорода погань. Она запросила у княжества перемирия, обещала не приближаться к его границам на триста вёрст и на триста первой основала Лихоборы. С каждым лихоборцем Яга заключила договор. Если хочешь стать их жителем, воровать, пить, жрать соседей или другим каким общественно-полезным делом заниматься, то приходи к Кухарке на поклон. Даст тебе чародейка испить отвара расковника, после протянет какую-нибудь вещь – любую, на её выбор, хоть безделушку – и обяжет молвить вслух три раза: «Я весь твой, телом и духом». И всё, становилась вещь договором, а ты – лихоборцем со всеми правами и льготами. Но если дань вовремя не заплатишь или вообще, не дай боги, против Яги попрёшь, она разорвёт договор в одностороннем порядке: выудит из сундука безделушку и сожжёт, разобьёт или поломает. А значит, и ты сгоришь, разобьёшься или поломаешься. Потому как в безделушку жизнь свою заключил ты при помощи расковника и односложной фразы. Говорят, мол, параграф про это нацарапан мелкими буковками на донышке кувшина с отваром. Но кто ж их когда читает?

***

Свежий майский полдень тёплыми лучами солнца рвался в корчму сквозь щели и острую кромку разбитых окон. В «Дохлом филине» в это время было привычно тихо и почти пусто, лишь усталый стратим за стойкой прятал выручку в недра своих перьев да молодой Кощей в центре залы нервно покусывал локон длинных чернявых волос. У Кощея была большая проблема. Она лежала на полу, широко раскинув здоровенные ручищи, одной из которых сжимала рукоять пудового меча. Её свалявшаяся рыжая борода плавно переходила в пивное пузо, выглядывающее из-под рваной землистой рубахи, местами заправленной в такого же цвета штаны. Проблема утробно похрапывала.

– Горынь. Горыня, друг! – вкрадчиво заверещал Кощей, легонько пнув витязя носком сапога.

Здоровяк пинок проигнорировал.

– Вставай, скотина! – прикрикнул Кощей и пнул Горыню что есть силы.

– Это как в труп кита соломинкой тыкать, – саркастически проворковал стратим.

– А ты тыкал, можно подумать, – огрызнулся Кощей.

– Я образно.

– Когда он вырубился?

– Где-то за полночь.

– И ты его до сих пор не разбудил?!

– Кощей, у нас бессмертный ты, а не я!

Аргумент стратима был весом, и Кощей замолчал. Ещё немного пожевал локон и наконец принял непростое решение.

– Дай будилку, – скомандовал он, требовательно пощёлкав худыми пальцами.

Стратим по-птичьи наклонил голову, недовольно моргнул вторым веком.

– Зачем это унизительное щёлканье?

– Прости, – немного стушевался Кощей.

– Будто я нечто жалкое и второсортное.

– Извини, я нервничаю, мы на работу опаздываем… Подай будилочку, будь так добр!

Стратим выудил из-под стойки увесистое полено.

– Не успеешь.

– Успею, – сказал Кощей и оглянулся в сторону двери. До неё всего-то шагов десять. А он молодой (ещё ста двадцати нету), лёгкий, в чёрном приталенном кафтане, удобном для бега. То есть шансы значительные.

Бессмертный упёрся ногой в половую трещину, чтобы старт был более акцентированным. Взял полено в обе руки, отрепетировал в воздухе удар, с размаху хрястнул по богатырскому лику и бросился наутёк.

Бессмертный пробежал пять шагов, когда услышал за спиной львиноподобный рык. Ещё через два шага послышался свист – что-то разрезало тяжёлый питейный воздух, неумолимо догоняя Кощея. Он оттолкнулся и прыгнул вперёд, чтобы преодолеть последний несчастный аршин, но не успел: меч вошёл в худую спину по рукоять и пригвоздил несчастного к двери.

– Просто супер, – пасмурно констатировал Кощей, со скрипом открываясь вместе с дверью на улицу.

– Я же говорил, – вздохнул стратим.

– Кощей?! Вы что, ещё не ложились?! – Горыня сидел на полу, вращая осоловелыми глазами.

– И тебе доброе утро, кореш, – ответил Кощей, возвращаясь вместе с дверью обратно.

Горыня тяжело поднялся на ноги, уставился на стратима, который на всякий случай приготовился улететь.

– Стратимушка! – взмолился витязь. – Плесни медку?

– Гони монету, – невозмутимо каркнула птица.

– А ты… а ты запиши на бересту, а?

– А нету бересты. Кончилась. Вся долгами твоими исписана. А мне ещё вашей Яге платить. Безмозглая сука плату с весны повысила!

– Ладно. Забирай сапоги. Модные, заморские, чистая замша, с варяга снял.

– Ты про эти? – Стратим вытащил из-за стойки пару видавших виды сапог. Горыня приуныл: это были его сапоги.

– Чёртова богатырская сила! – запричитал Кощей, тщетно пытаясь избавиться от дверного плена.

– Кощеюшка! – воззвал Горыня. – Не дашь ли взаймы пару монет?

Стратим выразительно посмотрел на обломки дубового стола.

– Это я? – спросил Горыня.

Стратим кивнул.

– Костюш, монет пять, – уточнил витязь. Корчмарь презрительно сузил глаза. – А то и восемь. Будь другом?

– Другом? – переспросил Кощей, источая яд. – Пудовым мечом в спину по рукоять – это, по-твоему, выражение искренней дружбы, да?

– Я не виноват. Это мышечная память.

– Нету у меня монет! – Бессмертный упёрся двумя ногами в косяк, оттолкнулся и с мечом в себе шлёпнулся на пол. – Пойдём, есть работа! И достань из меня эту гадость!

Горыня вытащил из Кощея меч, вытер оружие о занавеску (стратим матерно чирикнул) и хмуро попёрся на выход.

– Эй! – заверещал им вдогонку стратим. – За бой мебели кто платить будет?

– Подавись, крохобор! – Кощей бросил корчмарю мешочек с мелочью.

– А-а-а… Так у тебя были деньги, мерзкий жмот! – рассердился Горыня и тут же картинно заныл. – Мне бы один малюсенький золотарик, брат, я кружечку в исключительно целебных целях…

– На выход, пьянь! – гневно перебил его Кощей и указал на дверь.

День встретил друзей по-разному: Кощея – приятным ветерком, развевающим его длинные волосы, похмельного Горыню – грохотом берёзовых листьев и лязгом пролетающей мухи.

– Раз жидкого лечения не предвидится, я бы поел, – пробурчал страдалец.

– У тебя капуста в бороде, ей и позавтракай, – огрызнулся Кощей.

– Ты не с той ноги встал, что ли?

– Я встал, чтобы к одиннадцати быть с тобой у Тугарина! А сейчас… – Кощей прищурился, оценивая направление тени от копья, торчащего из убитого в драке упыря. – Сейчас уже половина первого!

– А что мы у Туги забыли-то?

– Сегодня пятый день просрочки его дани Яге. Он должен пуд золота да ещё пять горстей пени – значит, нам по десять монет. Гульнём! Тем более денёк какой! Прямо благодать! – Кощей грациозно перепрыгнул через пепел не успевшего домой до рассвета пьяного вурдалака. – Пойдём быстрее, срежем через Псарню.

– Не люблю я этот райончик, – ответил Горыня, сравнивая свою ступню с сапогом мертвеца. Нет, маловат сапог. Люди нестандартного размера издревле страдали из-за нехватки хорошего предложения на рынке мародёрства.

– А я не люблю, когда Яга в плохом настроении.

– Этот её змеиный взгляд… – поёжился Горыня.

– Который заползает в тебя через глаза, сжирает внутренности и выползает из задницы! – живо подхватил Кощей.

– «Я весьма озабочена вашим отношением к делу», – сымитировал витязь нотки сильной независимой женщины. – «Я просила достать мне чёрную летучую мышь. А это что такое?»

– «Это обычная серая, которую вы, идиоты, выкрасили медвежьей ягодой! Вы испортили моё дивное настроение, и я вынуждена ответить вам тем же!» – вторил ему Кощей.

– Это была твоя придурошная идея.

– Отличная идея. Кто ж знал, что лупанёт дождь в самый неподходящий момент и смоет краску!

Друзья свернули с главной улицы, прошли несколько кривых переулков и очутились на площади с Волчьим Календарём – огромным камнем с высеченными на нём датами полнолуний. Начинался район волколаков с длинными нестройными рядами разноцветных будок. В народе его называли Псарней, но не при местных – волколаки на это страшно обижались.

В человечьем обличье они были довольно безобидны и промышляли всякими нелетальными делишками: попрошайничали да громко материли проезжающие мимо телеги. Остальные виды лихоборцев относились к ним с терпимостью, а некоторые даже чесали волколачат за ухом и подкармливали их останками убитых врагов. Но полнолуние – другое дело. Ещё в обед, загодя, жители запирались на все замки, подпирали двери брёвнами и обмазывались дёгтем, чтоб спрятать запах и выглядеть невкусными. Ближе к вечеру волколаки снимали одежды и сбивались в стаю перед Календарём. Когда на небо выкатывался полный блин луны, волколаки обращались в здоровенных собакоподобных тварей и всю ночь носились как угорелые по всем Лихоборам, люто желая порвать на куски первого встречного.

Попутно беготне волколаки спаривались где попало, грызли сараи и обгаживали все углы в округе. А наутро возвращались в человеческий облик и ничего не помнили. Что, согласитесь, было весьма удобной позицией.

Лихоборская молодёжь, не зная, как ещё использовать свою неуёмную энергию, организовала даже что-то типа фестиваля. Наплевав на инстинкт самосохранения, молодые нелюди выбегали перед разъярённой волколачьей стаей и удирали от неё по подворотням, пока не уставали и не забирались на что-нибудь высокое. Победителей любили девчонки, а проигравшими ужинала стая – все получали профит.

…Сейчас же волколаки спали, вывалив наружу косматые головы и волосатые руки.

– Хорошо, что они дрыхнут, – шепнул Кощей.

Горыня кивнул, отчего его мозжечок запаниковал, и витязя немного повело в сторону. Меч предательски бряцнул. Бородатая волколачка в розовой будке открыла жёлтый глаз, повела носом и сонно уставилась на пришельцев.

– А вы чой-та тута? – вопросила хозяйка бороды, сладко зевнув.

– Уважаемая, мы просто проходим мимо, без всякого злого… – начал было Кощей оправдательную речь, но его перебили.

– Чой-та там? – решили узнать из другой будки.

– Где? Где? – уточнили из третьей.

– Вроде убили кого-то! – предположили из четвёртой.

– Какой кошмар!

– Пожар? Мы горим! Дети, хватайте мячик и сваливаем отседова!

– Наших бьют!!!

– Горь-ко! Горь-ко!

В считаные мгновения Псарня наполнилась бодрыми и очень громкими жильцами.

– Эй! Вы что тут делаете? – спросил Горыню серый волколак, его знакомец и верный завсегдатай «Дохлого филина».

– Мы вообще к Тугарину идём.

– Валите из города, на чужбину, чем дальше, тем лучше, и поменяйте имена на всякий случай!

– Зачем?! – недоумённо спросил Кощей.

Волколак набросил на лицо вуаль таинственности:

– Вы что, не видите? Началось!

– Что началось, Серый?

– Откуда я знаю!

Серый вскочил на будку и протяжно взвыл. Стая подхватила. Горыня испугался: он чувствовал, что его голова постепенно превращается в огромную рынду, по которой лупят в набат тысячи чугунных вёсел.

– Пора линять, Костлявый, – проревел Горыня, стараясь перекричать невидимую рынду. – Да побыстрее.

– Первая твоя здравая мысль за несколько дней, – согласился Кощей, и оба засеменили прочь, отдирая от штанин вцепившихся волколачат. – Фу, бесовы щенята! Фу!

После Псарни начиналась Чертовщина – как можно было догадаться, район чертей. Пройдя его без приключений (что для здешних беспредельных мест огромная редкость), напарники вышли к Дикой Поляне – району Лихобор, где обосновались «тугаринские».

Произошли они от передового отряда печенежьего войска, шедшего на Славгород, что по первое число отхватило от богатырей и, заблудившись при отступлении, набрело на Лихоборы. В первую же ночь их поголовно ограбили. В качестве вишенки на каравае наступило полнолуние, и волколаки сожрали всех их коней. В итоге отступать дальше стало не за что и не на чем. Печенегов ждало неминуемое вымирание, но, малопьющие и коварные, они приглянулись местным ведьмам, и демография кочевников немного подтянулась.

Найти Дикую Поляну можно было по ярким цветастым дымам, поднимающимся от войлочных шатров – в них тугаринские шаманы варили веселящие зелья и погибельные отравы, которыми тайно приторговывали на много вёрст вокруг, по слухам, даже в Славгороде (хотя славгородский воевода всё отрицал: по его мнению, «наши отроки беззаботны и веселы, ибо зело радуются успехам и ежегодной урожайности репы в западных областях княжества»).

Правил печенегами хан Тугарин-Змей – шестидесятый Тугарин за десять лет. Дикополянские ханы были «текучкой» – каждый из них имел целую орду жаждущих власти родственников, которых хлебом не корми – дай подсыпать яду в лагман или шурпу. Ханскому снимателю проб обещали тысячу золотарей плюс коврижки. Но ещё никто из них не доживал до конца месяца. Хоронили их на аванс.

– Значит, всё как обычно, – инструктировал Кощей пасмурного витязя, подходя к громадному ханскому шатру. – Я – слово, ты – дело. Вступаю первым, популярно, но культурно объясняю Туге, что он попал на золото. Если до него не доходит, подключаешься ты.

– Бью в рыло.

– Да. А пока просто стоишь сзади с грозным лицом. Сделай грозное лицо.

– А какое оно у меня сейчас, по-твоему?

– Хмуро-жалкое. Мы пришли долг выбивать, а не по залёту свататься! Так что, будь добр, накинь на свой вид что-то хотя бы отдалённо напоминающее неотвратимость!

– Вы! Стой! Нельзя сюда совсем! – неуверенно крикнули стражники, охраняющие вход в шатёр, и скрестили копья в запрещающую «Х».

– Нето-о-о-о-о… – уточняюще протянул Горыня.

– Нето… – Стражники перешли на фальцет и запнулись. При виде Горыни мысль явно не шла.

Переглянувшись, они здраво рассудили, что ответ быстрее придумается в каком-нибудь другом месте, куда тут же и последовали, обгоняя друг друга.

– Видишь! Я достаточно неотвратим! – довольно заулыбался Горыня и откинул верблюжье одеяло, пропуская Кощея вперёд.

Ханское жилище встретило гостей пряным запахом благовоний и старых ковров, впитавших в себя все жидкости мира. Дрожащее пламя сальных свечей прыгало отблесками по высоким склянкам, из которых пялились на всякого входящего мёртвые заморские гады, залитые раствором. В глубине шатра, на самом дорогом и толстом ковре, перед казаном с горячим пловом восседал сам Тугарин-Змей – огромный бесформенный тип. Словно некто, обладающий широкой грудью, надул здоровенный мыльный пузырь, натянул на него человеческую кожу и присобачил сверху башку матёрого усатого сома. Всё его жирное, голое по пояс тело покрывали рисунки извивающихся змеюк.

Слева и справа от хана в подобострастных позах замерли, склонившись на коленях, его верные племянники Алмас и Улугбек. В отличие от дяди оба имели форму, причём хорошую и постоянно поддерживаемую.

Сегодня Тугарин грустил. Он смотрел то на увесистый ком плова, прилипший к ладони, то на исходящего розовой пеной дегустатора, бьющегося в агонии на ковре.

«Очередное утро без лёгкого завтрака», – подумал Змей и раздражённо швырнул пловий ком обратно в казан.

Алмас и Улугбек синхронно вздохнули.

– Ваших рук дело? – спросил Тугарин племянников.

– Конечно нет, дядя! – ответили они в один голос, придав своим позам ещё больше подобострастия.

– Я вот два месяца назад такой же был, как вы. Молодой, дурной, – нравоучительно заговорил Тугарин. – Кушать не мог – так ханом стать хотел! Отравил хана Жанибека…

– Это сделал ты, дядя?! Как ты мог?! – округлив глаза, перебил его Алмас.

– Алмас, ну хватит! Это уже слишком наигранно, серьёзно. – Как любой махровый лицемер, Тугарин не переносил лицемерия от других. – Песнь об этом есть у каждого акына! Хан Жанибек думал, что ест овсяный кисель, а на самом деле это была ядовитая медуза, немного размякшая на солнце. Ну я там ещё сушёных фиников сыпанул для сахаринки.

– Сколько нужно фиников? – деловито спросил Улугбек.

– Так я тебе и сказал! Ты уже взрослый, сам придумай убойный рецепт! Короче. О чём я говорил?

– О том, как обалденно быть ханом.

– Да. То есть нет! Не обалденно! Власть – она как женитьба! Сначала нагуляйся, а потом уже в неё лезь. Лучше всего быть вторым и третьим. Делай что хочешь – и никакой ответственности! А когда ты хан? Послов прими, гонцов отправь, этих накорми, этим золото дай, у этих отбери, одних похвали, других казни, и желательно не перепутай – народ у нас, конечно, туповат, но путаницу не приветствует! Так что башкой думайте перед следующей попыткой моего убийства! Надо вам это или нет!

Тугарин вытер золотистые от жира руки о головы племянников и добавил:

– Я вам так скажу: ничего хорошего в безграничной власти нету!

– Кхе-кхе, – интеллигентно прокашлялся Кощей, пытаясь наконец обратить на себя ханское внимание.

– Кто там ещё припёрся? – Высматривая в потёмках непрошеных гостей, Тугарин сощурился, отчего заплывшие жиром веки почти проглотили глаза. – А, это вы… Чего вам надо, охламоны?

– Он начинает беседу с позиции силы, – шепнул Кощей угрюмому Горыне. – Больше, больше неотвратимости!

– Да задолбал ты уже со своей неотвратимостью! – прошипел в ответ витязь.

– Ой, только не надо делать вид, что ты не понял, – громко обратился к хану Кощей. – Мы за Яговым золотом, уважаемый! Плюс пеня.

– Да вы прикалываетесь, что ли, я не пойму?!

Кощей картинно закатил глаза и вздохнул:

– Слушай, Туга, мы люди однозадачные. Нам говорят забрать пуд. Мы приходим и забираем пуд. Мы без пуда не можем уйти, это наша работа.

– Я с вашей Ягой уже два часа как расплатился! Вот, племянники занесли!

Алмас и Улугбек с готовностью закивали.

– Какая-то подозрительная инициатива… – процедил Кощей витязю.

Но тому было совершенно до свечи. Горыня искал глазами, чего бы выпить, даже облизнулся на серебряный кубок рядом с казаном, но тело пенистого дегустатора на ковре отбивало всякую охоту пробовать здесь хоть что-то. Ему хотелось побыстрее уйти отсюда, отобрать у кого-нибудь денег и нырнуть обратно в хмельное лоно «Дохлого филина».

– Ладно, Костлявый, пошли отсюда. Расплатился и расплатился, только зря сюда пёрлись ни свет ни заря, – пробубнил Горыня и побрёл на выход.

– Вот-вот! Валите отсюда в свои синие дали, пока мои племяши вам не наваляли! – презрительно вскричал Тугарин.

Но племянники дядин оптимизм не поддержали.

– Дядь, ты давай полегче, Горыня богатырь так-то, – осторожно заметил Улугбек.

Но разошедшегося Змея было уже не остановить.

– Не смеши меня. Босой, вонючий, с бодунища.

Горыня приподнял входное одеяло.

Тугарин распалялся всё больше:

– Он просто очень сильный алкоголик. Но не богатырь!

Горыня опустил одеяло.

В шатре стало настолько тихо, что можно было расслышать мысли некоторых присутствующих.

Кощей думал о том, что дегустатор – далеко не последний мертвец в ханском шатре на сегодня.

Алмас мысленно вернулся в прошлое, где маленьким ребёнком любил играть с перламутровым бисером на груди своей матери, когда та держала его на руках. А однажды он случайно проглотил муху, испугался, что умрёт, и заплакал, а мать гладила его по голове и пела песню про жеребёнка в ковыле, чтобы его успокоить…