Сокрушители большого жука. Былина первая

– Ты просто невыносим! Я больше не пойду с тобой ни в одно путешествие.

– А я с тобой! Будем путешествовать по-отдельности, нудная ты пакля!

– Нет! Только не это! – воскликнула Искра. – Ну-ка, срочно помиритесь. Я уже спланировала наши новые странствия.

– И куда это ты намылилась, скажи на милость? – спросил её снизу «богатырский конь».

– В Малахитов Град, – ответила девочка и предалась нахлынувшим грёзам: – Где все дома каменные, меж ними дорожки из белого сланца, что в ночи луною искрят и подсвечиваются. А сверху летает Зелёный дворец, где живёт Хозяйка Медных Гор – получеловек-полузмея, глаза у ней изумрудные, а сердце – червонного яхонта!

– Её зовут Эква, – уточнил Горыня. – Глаза у неё обычные, змеиные, никаких камней в них нет. И дворец не летает, это просто так кажется, когда между ним и городом облака шастают.

– Прости, я тебе не верю, потому что ты – тот ещё врун, – насупилась Искра.

– Да? И кому ж ты веришь?

– Огнеславу. Потому что он – Усмиритель Хозяйки Медных Гор. Как говорится в соответствующем «Сказании»: «Повадилась Хозяйка славгородских парубков красть, чтоб они на её рудниках трудилися. Цепями прикованные, без еды и воды, кнутами побиваемые, работали они до полного изнеможения, пока не помрут…»

– Ой, дай-ка угадаю, – перебил девочку Горыня. – Прискакал Огнеславушка и надавал Хозяйке по чешуйчатым щам!

– Бились они три дня и три ночи, не забывай, – с усмешкой вставил Кощей.

– Ну а как ещё богатыри в сказаниях бьются? Это же стандартная процедура! – Горыня загоготал, а успокоившись, продолжил: – У Огонька, видать, карманы с дырками – всю совесть растерял. Не крала Эква никаких парубков. Начнём с того, что раньше медногорцы были беднее утреннего пьяницы. Пока не нашли в своих горах первые изумруды. Стали долбить внутрь гор – а там богатства несметные. И яхонт, и алмаз, и ещё там всякие, подешевле. Короче, попёрло ребятушкам. А Эква, княжна их из рода Змеевиков, баба с придурью, но умная. Не только свои сундуки каменьями набила, но и всем своим землякам. Стало Медногорье богаче всех княжеств в Яви. Но появилась проблема: рудников открывали всё больше, а рук не хватало. Медногорцы – народ малочисленный, к тому же климат там не особо располагает к массовому деторождению. Тогда Эква и придумала «Изумрудную карту».

– Какой-то милый игральный сувенир? – спросил Кощей.

– Нет, балда. Это была замануха для иноземцев. Эква разослала по всей Яви тьму ящериц, к которым была привязана карта, как добраться до Малахитова Града. А на обратной стороне сопроводиловка: мол, хочешь заработать? Добро пожаловать на медногорские рудники. Кирку, шмотки выдаём, оплата сдельная – с добытого пуда один золотник.

– Всего-то? За каторжный труд в холодных подземельях, что неминуемо приведёт к будущим проблемам со спиной и суставами? Я уже о коже и волосах не говорю!

– Слушай, ну это ж золотник алмазов, а не куриной требухи.

– Мал золотник, да до-о-о-орог… – протянул Кощей.

– Именно! Хорошая, кстати, фраза. В общем, надо ли говорить, что план Змеючки сработал. Через месяц на восточных славгородских хуторах ни одного мужика не осталось – все свалили в медногорские рудники.

– Отчего же их не остановил дядя восточный наместник? – попыталась Искра поймать Горыню на фальсификации истории.

– Так он первым туда и рванул. Нанял там каких-то барыг, что места в очереди к рудникам занимали и потом продавали их по убийственным ценам. Наместнику и в рудник-то лезть не надо было. Потом часть работяг, конечно, вернулась. Но за плуг или кузнечные меха их теперь было не загнать. На кой ляд корячиться, если у тебя сокровищ полные карманы? Одни, что поумнее, на заработанное скупили избы в центре Славгорода. Другие, которых побольше, всё прокутили в кабаках да ведьминских игральнях. А третьи вообще не вернулись.

– Сложили буйны головы в каменной горной кишке, – медленно произнёс Кощей, понизив голос для пущей патетики. – И лишь собственное эхо под сводами подземелья оплакивало храбрецов…

– Ты закончил плести кружева ахинеи? – поинтересовался богатырь. – Тогда я продолжу. Да, многие остались в Медногорье, но целёхонькие, максимум с астмой. Переженились там на местных девках, получили избы, единовременную помощь, доступ к лекарям, которые там хорошие, заморские. А когда прознали, что за каждое дитя, рождённое в горах, Эква сундук изумрудов выплачивает, устремились в Медногорье целыми семьями. Вскоре восток Славгородского княжества выглядел так, будто его мор побил: поля заросли, кузни погасли, хаты обвалились, вокруг никого.

– Не верится мне что-то, – возразила Искра. – Радогой говорил: «Настоящий славгородец любит свою родину».

– И волхв абсолютно прав, – живо согласился Горыня. – Только, видать, по старости запамятовал он добавить, что любовь хороша, когда взаимна. Короче говоря, тот факт, что славгородцев с каждым днём становится всё меньше, а медногорцев всё больше, нашего князя совершенно не устраивал. Наказал он Огоньку с Эквой разобраться, чтоб она больше наших к себе не переманивала. Сей же час наказал выезжать. Приходит Огонёк ко мне. Грустный, как вошь на лысине. Говорит: «Гар, можешь подменить? У меня на этих выходных важная встреча». А Огонёк товарищ очень влюбчивый. Была у него тогда деваха по имени Лыбедь. Не в моём вкусе, если честно, но он в неё втюрился без памяти. И у неё родители к прародителям как раз уехали изображать заботу. Ну, я за крынку яблочной наливки и поехал.

– Погоди-погоди, – перебил Кощей. – Ты согласился биться с самым могучим чудовищем Яви, способным превращаться в исполинского полоза и распадаться на тысячу тысяч ядовитых змей, за… ?! за бутылку

– Во-первых, не бутылку, а здоровенный кувшин. Во-вторых, наливка была просто крышесносная! – парировал витязь.

– А, ну это в корне меняет дело. Спасибо, что разъяснил.

– Припёрся я, значит, в Медногорье, занял выгодную высоту, заорал по уставу: «Выходи биться, чудище поганое!» Она выползла, глаза вытаращила, шипит. Я её хвать, смотрю, она из кожи вон лезет. Вылезла из кожи, я её опять хвать, горло сжал малёхо, она хвостом по земле забила – мол, сдаюсь. Я ей соответствующую бересту от князя в ядовиты зубы сунул, она подписала. А я за Огонька расписался. Это был договор о том, что славгородцам въезд в Медногорье по работе и деторождению строго запрещён. Или категорически, я точно не помню. Вот так дело было, поняла, малявка? Малявка?

Искра вопрос не услышала – вперилась взглядом в знакомые сторожевые башни, которые увидела первой, будучи временно выше всех:

– Славгород! Мы пришли!

***

Столица княжества встретила Сокрушителей широко распахнутыми Полуденными воротами, через которые шастали туда-сюда крестьянские телеги, набитые разным товаром. Троица вышла на дорогу и пристроилась между повозками, что направлялись в город.

Горыня начал инструктаж:

– Так, малявка. О том, что с нами пришёл Кощей, никому ни слова. Иначе его казнят. Хоть это будет и непросто.

– Мы всем скажем, что он хороший!

– Тогда его казнят с удовольствием. Люди не переносят хороших нелюдей.

– Почему?

– Потому что если есть хорошие нелюди, значит, есть и плохие люди, а это сильно усложняет мироустройство. А народ сложности не любит. Понятно?

– Кажется, да.

– Отлично. Теперь ты, Кощ. Хоть ты и выглядишь как человек, а мы в столице, где всем друг на друга плевать, но особо внимания не привлекай. Балакай на славгородском, «еже-понеже» и всё в таком духе. И смотри, случайно не отруби себе ничего.

– Обещаю мечами и косами по пьяни не жонглировать, – поклялся Бессмертный. – Это твоя привычка, а не моя.

– И, понятное дело, не ляпни никому, что ты Кощей. Говори, что ты… ну, не знаю… Игорь.

– Я не хочу быть Игорем! Игорей пруд пруди!

– Тогда Олег.

– Как-то блёкло и не запоминается.

– Как насчёт Колывана?

– Мы выбираем имя мне или собаке?

– Придумай тогда себе сам.

– Здорображислав.

– Мне не до смеха.

– Что? Прекрасное имя. Означает «славит здоровый образ жизни».

– Я не буду тебя так называть. Звучит так, будто кого-то стошнило буквами.

– Вы с Искрочкой можете называть меня уменьшительно-ласкательно – Здорик.

– Дядя Здорик?

– Да.

– Какой же ты Долбослав, Здорик.

Сокрушители почти добрались до ворот, когда заметили, что перед ними восседает безусый стражник в шлеме на два размера больше. Молодой воин даже не смотрел на дорогу. Всё его внимание было сосредоточено на деревянном коробе. Что именно находится в коробе, с дороги не было видно. Но это что-то явно требовало от стража сноровки и концентрации: вояка пыхтел, тихо матерился и высовывал язык, резко водя руками туда-сюда внутри конструкции.

– Что в телеге? – не глядя, спросил страж Сокрушителей, когда те поравнялись с ним.

– Сухие дрова, чтобы сжечь Княжий терем к чертям собачьим, – отрапортовал Горыня.

– Проезжайте, – ответил страж, не оборачиваясь.

– У нас даже телеги нет, соколик ты внимательный! – возмутился богатырь.

– И вам хорошего дня, – буркнул охранитель ворот и злобно заорал внутрь ящика: – Ну… погоди! Погоди! Куда ж… А-а-а-а… О-о-о-о…

– Что это он делает? – спросил Кощей, кивнув на ящик.

– Сие модная забава, – ответила Искра. – Все отроки ею увлекаются. В ящике сидят четыре перепёлки и несут яйца, которые скатываются с жёрдочек. Твоя задача – поймать все яйца в маленькое лукошко.

– И всё?

– Говорят, если за одну игру соберёшь тысячу, перепёлки расскажут сказку. Я пока собрала только двадцать восемь…

– Растащило стражу, я смотрю, – недовольно проворчал Горыня. – В моё время за такие забавы на посту воевода сто плетей выписывал. Год потом сидеть не можешь и на животе спишь.

Тележий поток внёс Сокрушителей за ворота, прямо в Ремесленное кольцо – район мастеров Славгорода, опоясывающий столицу вдоль городских стен. Тут жили и работали гончары, кожевники, стеклоделы, кузнецы, хлебопёки, косторезы, плотники – в общем, те славгородцы, у кого руки произрастали из плеч.

Сокрушители отделились от вереницы повозок, и очень вовремя: бредущие мимо лошади уже стали фыркать и подозрительно коситься на Кощея, чуя его поганое естество.

Недалеко от ворот роились возницы, приглашая пассажиров на свои многоместные подводы.

– Ерохино, Е-е-ерохино, до Ерохино путь держим, осталось два места! – нараспев зазывал один из них, указывая на свою немолодую телегу.

– Плата какая? – поинтересовалась у него дородная баба с полными лукошками.

– Пять морковок, – деловито ответил возница.

– Отчего ж дорого так, мил человек?! – удивилась женщина.

– А чего ж ты хотела? – вопросом на вопрос огрызнулся нахмурившийся извозчик. – Дорожную подать опять повысили. Низкий поклон князю, тудыть его в грибы! Не хошь ехати – иди пешком два дня, но бесплатно!

– Ладно, ладно, на вот, чертяка ты жадный, – сдалась баба и сунула вознице морковный пучок.

Извозчик поморщился:

– Хоть бы от земли отряхнула! Постоянно грязную суют!

Возница брезгливо швырнул «оплату» в мешок под козлами.

– Залезай, – скомандовал он бабе и легко запрыгнул на телегу. – Всё, едем, люди добрые, Велес нам в помощь! Я так-то перлами заморскими торгую, дело своё имею. Здеся я только ради дикой радости и вдохновления, кои испытываю в пути! – начал возница типовую байку, уставившись в лошадиный круп.

Развитие его истории Сокрушители не расслышали, уйдя далеко вперёд. Теперь они слушали ностальгические россказни Горыни.

– Это сейчас оно зовётся Ремесленное кольцо. А раньше, до изгнания нечисти, у окраин другое имя было – Ведьмин круг. И жила тут сплошная нежить. Ох, какая же здесь была веселуха, скажу я вам! Вот тут, где дегтярня, стояла баня «Тихий омут». Внутри неё была купель с живыми русалками. А у каждой – во-о-о-от такенные…

– Эй! – прервал его Кощей. – Ты точно уверен, что это можно рассказывать в присутствии Искры?

– Э-э-э-э… Очень вряд ли. Но не волнуйтесь. У меня много былин, связанных с Ведьминым кругом.

Горыня погрузился в недра памяти и стал перебирать истории, косясь при этом на Искру, словно примеривая их на девочку. Увы, все они были для неё слишком велики. К тому же Ремесленное кольцо уже заканчивалось, уступая место Опочивальне – району с ровными рядами однообразных изб. По улицам с хмуро-отрешённым видом плелись местные. Многие из них смахивали на сумасшедших. Они шевелили губами, разговаривая сами с собой, и по выражению их серых лиц было заметно, что кроют они по матушке то ли кого-то невидимого, то ли себя, то ли божественный пантеон. Поймав на себе взгляды окружающих, они отворачивались или делали вид, что якобы что-то жуют или кусают губы.

– Унылый какой-то райончик, – произнёс Кощей, осматриваясь по сторонам. – И почему все люди так похожи друг на друга? Все какие-то озабоченные и сплошь в одинаковых кафтанах.

– В Опочивальне в основном селятся ратники, писари, повитухи… Государственные люди, в общем, – ответил Горыня. – То есть те, кто мечтал совсем о другой работе, но со временем смирился с этой. И теперь их объединяет ненависть к тому, чем они занимаются.

– Это же очень грустно, – с сожалением произнёс Бессмертный.

– Не всё так плохо, – возразил Горыня. – За свою вечную усталость и одинаковость будней они получают почти своё жильё, а ещё лукошко репы на каждый Великдень от начальства.

– И это помогает?

– Конечно. У них появляется успокоительное «зато»: «Я терпеть не могу свою работу и каждый выходной истошно ору в стену…

– …зато в тепле и с ежегодной овощной халявой», – подхватил Кощей.

– Точно, друже!

Хаты-близнецы Опочивальни постепенно сменились большими разноцветными теремами, выглядывающими из-за высоких и совсем не гостеприимных заборов. У каждых ворот лениво расхаживали здоровенные личные стражи, вида грозного и бесшейного, одетые в чёрные рубахи. В качестве дополнительного устрашения все они носили ворот нараспашку, демонстрируя шрамы от битв и острожьи клейма.

Вокруг стояла тишь да благодать: шум и дым Ремесленного кольца, оседающие в Опочивальне, сюда не добирались. Лишь изредка по белокаменным дорогам проносились ладные повозки, запряжённые статными лошадьми. Некоторые возницы держали под мышками живого гуся и периодически сжимали его, чтобы птица своим кряканьем предупредила нерадивых пешеходов: свалите-ка с дороги.

– Это что за место дивное? – спросил Кощей, которому район явно понравился.

– Золотая Середина, центр Славгорода, – ответил Горыня и грустно улыбнулся в прошлое.

Раньше, помнилось богатырю, здесь были обычные избы, в которых проживал важный и заслуженный народ: лучшие знахари, гусляры, летописцы, герои битв и походов, лаптари-чемпионы и всякие башковитые изобретатели. Тут ценили бесценное, жалели глупое, презирали пошлое. Пили вёдрами, дружили семьями, говорили афоризмами. И никто не запирал двери, потому что невозможно вынести из хаты славу, ум и достоинство.

В общем, подозрительные были товарищи.

Горыня любил тут выпивать. Нет, ему, разумеется, нравилось пить в принципе. Но делать это в компании умных людей, которые даже подтрунивают над тобой так, что хочется аплодировать, было намного приятней. И хоть Радогой часто гонял Горыню за пьянство, молодой богатырь неизменно возвращался снова, чтобы пропитаться не только заморским вином, но и духом Золотой Середины.

Со временем население Середины поменялось. Потомки знаменитых жильцов, не желая обзаводиться своими заслугами, во всю пользовались родительскими и с годами уверовали, что это их собственные. Они стали напропалую скрещиваться с детьми «новых славгородцев», разбогатевших на медногорских рудниках. Это было логично и неизбежно. У первых заканчивались родительские деньги. Вторые же получали статус и повод громко заявить на всю баню: «А ведомо ли вам, свиньи, что мой зять – сын самогó…»

Идеальный любовный союз. Довольны были все интересанты.

Новое общество Золотой Середины повзрослевшему к тому времени Горыне было не по душе. Поэтому следующим местом богатырского досуга стала знаменитая на весь Славгород Кабацкая улица. Она полностью оправдывала своё название: кабаки ту были в каждом здании. Улица начиналась за следующим поворотом, и богатырь ускорил шаг, чтобы скорее увидеть свои угарно-родные пенаты.

– Сейчас я вам покажу лучшее место в Яви! – оживлённо воскликнул Горыня. – Вот увидите, там меня узнают. Я для Кабацкой – личность культовая!

Богатырь остановился, завращал глазами под прикрытыми веками, вспоминая:

– Так. По левой стороне кабаки: «Синий кабан», «Два меча», «У Гостомысла». По правой: «Друже», «Косое око» и «Полон жбан». Кощей, а ну сходи проверь мою память.

Кощей скрылся за поворотом.

– Знаешь, малявка, – обратился Горыня к Искре, – когда-нибудь мне стукнет девяносто. Я забуду своё имя, начну гадить в шапку и подозревать, что тебя подменили на соломенное чучело. Но, клянусь, чертоги моей угасающей памяти сохранят названия сих замечательных заведений.

– Почему? – спросила девочка.

– Потому что в них случилось всё хорошее, что со мной было в жизни.

– И что именно?

– Я, честно говоря, не помню.

Кощей вернулся, поджав губы и уважительно кивая.

– А! – расплылся в довольной улыбке богатырь. – Я ж говорил – всё в яблочко!

– Нет, ты ничего не угадал.

– Хватит врать. Я же вижу восхищение на твоём бледно-поганочном лице.

– Моё восхищение связано с тем, что открылось вместо кабаков.

– Что?!

Горыня ушлёпал за угол, подозревая нехорошее. И самые худшие его ожидания с лихвой подтвердились.

Кабацкая улица была на месте. Но на ней не было ни одного кабака. Вместо них свои мерзкие безалкогольные двери распахнули ряды кисельных, сбитнедельней и отварошных. Внутри никто не пел, не обнимался и не чистил друг дружке морду – нормальных посетителей заменили причёсанные юнцы, сидящие поодиночке и все как один уткнувшие носы в бересту.

Горыня отшатнулся назад, озираясь по сторонам с видом человека, который вдруг понял, что умер.

– А… а где?! – простонал витязь.

– Тебе чего покрепче испить надобно, земляк? – догадался старый прохожий с лицом медового знатока. – Ступай по оному боку две версты до Опочивальни, ближе нету. Найдёшь там Евсеев переулок, а в нём – червонный теремок. В теремке том два хазара винокурню смастерили. Из щавельного жмыха вино делают и продают его люду под видом ахейского. С двух кувшинов главу складывает! Могу отвести. Я также желание великое нахрюкаться имею!

– Ты узнал меня? – спросил богатырь.

– Истинно так, – кивнул знаток. – Ты Акулина, дщерь бочкаря, на излишества падкая, ибо мало отец тебя колотит. Так двигаем стопы к хазарам али нет? А после попоём!

– Иди куда шёл, дед, – буркнул Горыня.

– Какой я тебе дед, Акулина?! Мне двадцать восемь! – обиделся пьяница, пнул проходившего мимо полосатого кота и продолжил свой зигзагообразный путь.

Горыня почувствовал, как невыносимо заскучал по Лихоборам.

– Ты только посмотри, Акулина, какое здоровое и любознательное поколение тут заколосилось! – заявил Кощей, глядя на посетителей киселен. – Интересно, что они читают?

– Надеюсь, пособие «Как оторваться от бересты и наконец-то найти себе бабёнку», – пробухтел Горыня. – Иначе это потерянное поколение, а не здоровое.

– Они читают Лихого Отрока, – ответствовала Искра. – Так себя один летописец величает, сказаниями коего все тут зело увлечены.

– Это же прекрасно! – одобрительно воскликнул Бессмертный.

– Все, кто его новое сказание прочитает, потом идут к Древу Толковища.

– И что это за древо такое?

– Большая липа, что на площади растёт. Каждому сказанию своя ветка соответствует. На сей ветке можно записочку оставить – понравилось сказание али нет. Лихой Отрок даже иногда им на липе отвечает.

– Потрясающе!

– А просто собраться да в глаза потрындеть нельзя? Или у них ртов нету? – проворчал богатырь. – На кой ляд эти липовые надстройки?

– Боги, Гар, ну что ты бухтишь стариком? – возмутился Кощей. – У молодёжи совершенно другая коммуникация!

– Нет, мне просто интересно! – не унимался Горыня. – А если я ему какую унизительную гадость на ветке накалякаю, что будет?

– Он накалякает тебе гадость в ответ и повесит рядом, – ответила девочка.

– И всё?! Ни мордобоя, ни стенка на стенку? Какой же он тогда «лихой»?

– В нём играют бунтарство и нигилизм, поэтому он «лихим» и назвался, – заумничал Кощей. – Он же отрок, юнцам это свойственно.

– Ну… вообще-то, он не совсем отрок, – уточнила Искра. – Вернее, совсем не. Его зовут Карп Игнатьич, и ему пятьдесят с хвостиком. Карп Игнатьич – княжий… княжий… разумовлиятель, вот. Ему до́лжно каждое утро сказания писать, какие князь велит. А вечером другие разумовлиятели липу обдирают и все записочки вычитывают, чтобы понимать, о чём отроки славгородские думают.

– О, да это просто образец бунтарства, да, Кощей? – подмигнул Горыня.

– Нет, Карп Игнатьич добрый и хороший! – улыбнулась Искра и тут же нахмурила бровки. – Только пьёт много и грустит часто.

– Хм. Видать, человек и правда неплохой, – констатировал богатырь.

Кабацкая улица заканчивалась, впадая в Указную площадь с Княжьим теремом. Не доходя до площади, Сокрушители остановились.

– Дальше мы пойдём с малявкой вдвоём, Кощей, – сказал Горыня. – В Тереме водится пара-тройка штатных умников типа Радогоя, которые раскусят твою нечестивую натуру. Так что пришло время вам с ней прощаться.

– Прощаться? – встрепенулась Искра. – Как это прощаться?! Прощаются же надолго! Или даже навсегда!

– Прости, малявка, я неправильно выразился, – спохватился богатырь. – Конечно же, вы скоро увидитесь.

– Мы только отпросимся у князя, Радогоя и богатырей, возьмём лукошко трапезы и отправимся в Малахитов Град, – озвучила Искра свой план. – Ну, может быть, ещё чуточку задержимся, если в честь моего возвращения решат закатить маленький пир. В таком случае я стяну со стола что-нибудь вкусненькое и принесу тебе.

– Договорились, дорогая моя! – ответил Кощей. – Я буду ждать вас… А, кстати, где я буду вас ждать?

– Ну, иди вон в ту цветочную блевотню и сиди там, – указал Горыня на ближайшую к площади отварошную.

– У меня денег нету, я тебе ещё в Лихоборах сказал.

– У тебя на чёрный день припрятаны три золотаря. Они в мешочке, который привязан к левой ноге.

– Вообще-то там четыре золотаря.

– Поверь мне – три.

– Ты украл у меня деньги?! У своего лучшего друга?!

– Который врал другу о том, что у него нет денег, когда тот традиционно утренне помирал! Так что мы квиты. Всё, дуй в отварошную, я… в смысле, мы скоро! – наказал Горыня и добавил шёпотом: – Получу золото за малявку – и сразу назад.

Кощей незаметно кивнул и крикнул девочке: