Скрытая благодать. Как стать мудрее, пережив утрату

Jerry Sittser

Originally published in the U.S.A. under the title

A Grace Disguised

Zondervan

Grand Rapids, Michigan

Copyright © 1996 by Gerald L. Sittser

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. МРОЕХ «ХЦ «Мирт», 2006

Предисловие

Эта книга о катастрофических утратах и об изменениях, произведенных ими в жизни человека. Я писал об этом на основе собственного опыта, но книга не только обо мне. Эта книга – как картина, которая стала чем-то большим, чем вдохновивший ее сюжет. Однажды я начал размышлять о собственной утрате и осознал, что занимаюсь исследованием нового мира, смысл которого постепенно открывался передо мной. Я начал задавать себе вопросы и в конце концов нашел ответы, которые оказались как утешительными, так и тревожными.

Думая о своей утрате (о ней я коротко расскажу позже), я понял, что хотя она и полностью уникальна, подобно другим историям, но в то же время она является проявлением универсального человеческого опыта. Рано или поздно люди испытывают утраты, небольшие или огромные, неожиданные или предвиденные, в личной жизни или жизни общества. Утраты – это такая же неотъемлемая часть земной жизни, как рождение. Мы все приходим в этот мир, рождаясь, и уходим из него, умирая.

Важен, поэтому не опыт утрат, неизбежный, как сама смерть, которая готовит последнюю утрату ожидающую всех нас. Важно то, как мы реагируем на утраты. Эта реакция в большой степени определяет качество и ориентиры нашей жизни.

Эта книга не предназначена для того, чтобы помочь читателям избежать или пережить опыт катастрофических утрат, поскольку я верю, что такое «излечение» невозможно, и даже вредно, если под излечением мы понимаем попытки возобновления прежней жизни. Нет, книга должна продемонстрировать, как можно жить и даже духовно возрасти, несмотря на то что мы продолжаем переживать утрату. Именно поэтому я подчеркиваю важность нашей реакции. Реакция включает в себя выбор, который мы делаем; благодать, которую мы получаем; и, наконец, изменение, которое мы испытываем при утратах. Моя цель состоит не в том, чтобы предоставить быстрое и безболезненное решение проблемы, но чтобы указать путь духовного возрастания, длиною в целую жизнь.

Утрата – это как смертельная болезнь. Мы ничего не можем поделать, не можем сами освободиться от такой болезни, за исключением, возможно, ее временной отсрочки. Но существует другая болезнь, которую мы можем лечить – болезнь наших душ. В отношении своей души я желаю воздействовать не на симптомы болезни, а на саму болезнь. Если мы мужественно встречаем утрату и реагируем на нее мудро, мы исцелимся, хотя и будем продолжать приближаться к своей физической смерти. Мы обнаружим, что через страдания наши души могут быть исцелены.

Я не собирался писать книгу о своей трагедии, хотя для себя описывал в дневнике все, что со мной творилось. Друзья настаивали, но я ни за что не соглашался с идеей опубликовать свою историю. Но мои друзья считали, что большую ценность представляет не мой конкретный жизненный опыт, а моя реакция на него. Они считали, что эта реакция превзошла по ценности сам опыт и знакомство с ней поможет другим. Очевидно, их мнение в конце концов убедило меня.

Хотя я постоянно ссылаюсь на свою историю, эта книга скорее об универсальном опыте утрат, а не о частном. Мне не хотелось много говорить о своем случае, поскольку это очень личное. Кроме того, я не хотел привлекать слишком много внимания к своей трагедии и стремился исследовать саму суть происшедшего, универсальную для всех историй об утратах. Помимо этого, уверен, что невозможно передать разрушительную природу страданий другого человека. Иногда они столь ужасны, что их невозможно описать.

Вынужден сразу сказать, что случившееся со мной согнуло меня в бараний рог. Я столкнулся с темной стороной жизни и увидел слабость своей человеческой природы. Вряд я могу назвать себя победителем, поскольку до сих пор ощущаю себя израненным. Если кому-то кажется, что я думаю о себе, как о героической и сильной личности, он ошибается. Мой опыт лишь свидетельствует о том, как тяжело переживать утрату и как много требуется для этого времени. Но он также напоминает о том, насколько содержательной и прекрасной может быть наша жизнь, даже (а может быть, особенно) в страданиях.

Написание этой книги стало значимым для меня событием, но не принесло полного облегчения. Работа над книгой не обострила полученную травму, но и не помогла исцелить ее. В работе над ней мне помог мой дневник, который я вел в течение последних трех лет. Я духовно обогатился, перечитывая свой дневник и раздумывая над тем, к чему привел мой жизненный опыт и как я внутренне изменился. Моя книга – это продукт тех раздумий. Это положительный результат негативного опыта.

И все же написание этой книги не избавило меня от чувства смятения и печали. Помощь, которую она может оказать другим, не оправдывает утраты и не объясняет трагедию. Мое страдание по прежнему вызывает у меня острые безответные вопросы, как и в тот день, когда все случилось. То доброе, что может возникнуть из утраты, совсем не стирает зло и не оправдывает происшедшего. Ничто не может это сделать.

Многие люди серьезно помогли мне в публикации этой книги. Признание, которое я делаю здесь столь кратко, чтобы выразить им свое уважение, подобно аплодисментам в конце блестящей постановки оперы Моцарта. Мои похвалы не сравнимы с их помощью. Эти люди – мои дорогие друзья, сделали много больше, чем просто критическое чтение отдельных частей или всего черновика текста. Они инвестировали себя в мою жизнь. Не только то, что я написал, но также то, кто я есть сейчас – продукт их любви и заботы. Для меня является привилегией признать свой громадный долг перед ними.

Я услышал множество трогательных историй об утратах за последние три года, но решил пересказать здесь лишь некоторые из них. Я благодарен Лин, Стиву, Джоанне, Энди, Мэри и Джеффу за их желание рассказать мне их истории и позволить использовать в моей книге. Их храбрость, стойкость и мудрость помогли мне гораздо больше, чем я могу выразить словами.

Линда Лоуренс Хант, Стив и Кэти Педерсон, Форест Бёрд и Мартин И. Марти помогли мне решиться написать эту книгу. Дэйл и Кэти Брунер, Тэрри и Сюзет Макгонигал, Джюди Пэлпант и Дэйв Бэст помогли обозначить богословские аспекты книги. Врачи Рахиль Джонсон, Глена Шубарт и Дженелл Зауер проконсультировали по психологии, а Леонард Оуклэнд и Говард и Пэт Стиен придали литературную точность данному проекту. Терри Митчелл проделал замечательную работу по редактированию манускрипта перед тем, как он попал в руки редакторов издательства «Зондерван». Как только я начал работать с этим издательством, Энн Спэнглер, редактор, проявила большую заинтересованность к самому автору и тому, что он пишет. И Верлин Д. Вербругг, старший редактор, сделала весьма ценные замечания.

Рон и Джулия Пайл, Тодд и Моника Холдридж, Дэйл Соден, Стив и Рэйчел Майлс, все близкие друзья, помогли во время долгих и многочисленных бесед сформулировать идею книги. Моя теща Мини Десмерс и другие члены семьи со стороны моей жены стали моими партнерами, когда мы учились привыкать к обстоятельствам, которых никто из нас не желал и не ждал. Мой отец Джералд не прекращал звонить и писать мне, хотя и жил вдали от меня. Мои трое детей: Кэтрин, Дейвид и Джон никогда не видели рукопись, но они возвращали меня к жизни, когда я нуждался в этом. Иногда я думаю, что они сохранили мне жизнь, а теперь помогают идти вперед.

Никто не сделал больше для меня в написании этой книги, чем моя сестра Диана и ее муж Джейк, которые провели в беседах со мной сотни часов, обсуждая основные идеи, содержащиеся в этой книге. Они прочитали каждую главу рукописи и много сделали для моих детей и меня. Это редкий и замечательный случай, когда члены семьи являются одновременно и лучшими друзьями, как для меня Джейк и Диана. Я с благодарностью посвящаю им свою книгу.

1. Конец и начало

Ты знаешь, как и я, что существует нечто за пределами…

За сценой всегда есть задний план.

Катастрофическая утрата, как нежданный потоп, приводит к сильным разрушениям в жизни человека. Она не поправима, с ней нельзя смириться, она вне вашего контроля и предательски ранит тело, ум и душу. Иногда утраты творят свои разрушения мгновенно, как наводнение, связанное с неожиданным прорывом плотины и освобождением огромные массы воды, сметающей все на своем пути ниже по течению. В других случаях утраты наносят ущерб постепенно, как непрекращающийся дождь, в результате которого постепенно поднимается уровень рек и озер, пока вода не выходит из берегов, затопляя и разрушая постройки там, куда она приходит. В любом случае катастрофические утраты оставляют ландшафт человеческой жизни сильно измененным.

В моем случае это было как неожиданный прорыв дамбы. Мгновенно меня захлестнуло волной боли, которую я не ожидал.

Моя жена Линда, с которой мы прожили более двадцати лет, любила проводить время со своими детьми. Каждый из них был для нее как бесценный дар, потому что после одиннадцати лет бесплодия она уже не надеялась иметь собственных детей. Хотя она получила магистерскую степень в университете в Южной Калифорнии, стала профессиональной певицей, директором хора, регентом, служила в церкви и выступала на концертах, она была слишком привязана к своим детям, чтобы уделять много времени своей профессиональной деятельности. Родив четырех здоровых детей за шесть лет, она была переполнена радостью. Она просто наслаждалась счастьем материнства.

Осенью 1991 года Линда занималась со старшими детьми по учебнику для домашнего обучения «Самобытная культура Америки». Она решила дополнить учебный курс посещением индейской резервации в штате Айдахо. Так что в пятницу после полудня мы с четырьмя детьми сели в наш «минивэн», чтобы отправиться в резервацию, где планировали поужинать и познакомиться с бытом племени. Моя мать Грейс, приехавшая к нам на выходные, решила присоединиться к нам. За ужином в резервации мы говорили с вождями племени об их проектах и проблемах – особенно алкоголизме, который сильно препятствовала исполнению их планов.

После ужина мы прошли в небольшой зал, где уже начались ритуальные индейские танцы. Мы снова сели рядом с вождями племени, и они объясняли нам танцы, исполняемы членами племени, рассказали о национальных костюмах танцоров. Один танец особенно тронул меня – танец печали о недавно умершем любимом. Я был загипнотизирован медленными, понятными движениями танцующих. Танец, пение и бой тамтамов хорошо передавали зрителям чувство горя.

Приблизительно через час после начала, несколько детей из племени подошли к нам и пригласили наших дочерей Кэтрин и Диану Джейн принять участие в танце. Мальчики решили пока осмотреть зал. Это дало мне и Линде возможность продолжить разговор и побольше узнать о племени.

К восьми часам вечера дети устали. Поэтому мы погрузили вещи и поехали домой. Было уже темно. Через десять минут я заметил машину, двигавшуюся очень быстро навстречу по пустынному шоссе. Я притормозил на повороте, но другой водитель этого не сделал. Его машина пересекла разделительную полосу и произошло лобовое столкновение. Позже я узнал, что спешившим водителем был пьяный индеец, ехавший со скоростью более 85 миль в час. С ним в машине сидела его также пьяная беременная жена, которая погибла при столкновении.

Я помню те первые моменты после столкновения, как будто все происходило в замедленном темпе. Память сохранила все с ужасающей живостью. После восстановления дыхания, я оглянулся по сторонам, чтобы оценить ущерб. Вокруг был хаос. Я вспоминаю, как с ужасом взглянул на родных и испытал невыразимое горе, захлестнувшее меня, когда передо мной предстали безжизненные, израненные тела Линды, моей четырех летней дочери Дианы Джейн и моей матери. Я помню, как помогал Кэтрин (тогда восемь лет), Дейвиду (семь лет) и Джону (два года) выбраться из автомобиля через мою дверь, единственную, которая еще открывалась. Я помню, что проверял пульсы, старался спасти умиравших и утешить живых. Я помню чувства паники, которое поразило мою душу, когда я видел как Линда, моя мать и Диана Джейн умирали на моих глазах. Я помню последующее столпотворение – пялящих глаза людей, мигание огней скорой помощи, шум вертолета над головами, множество автомобилей, врачей, пытавшихся сделать все, что в их силах. И я помню осознание того, что я вскоре погружусь во тьму, из которой я, возможно, никогда опять не выкарабкаюсь на свет нормальным, верующим в будущее человеком.

В последовавшие за катастрофой часы первоначальный шок вызвал непередаваемую боль. Я ощущал тошноту и головокружение от муки осознания безвозвратной утраты. После прибытия в госпиталь я беспрерывно ходил из угла в угол как пойманный зверь. Я был так измучен, что даже не мог задавать вопросы или мыслить рационально. Я испытывал страх и возбуждение, как будто меня преследовал убийца, от которого я не мог скрыться. Я не мог перестать плакать. Я не мог заглушить в себе страшный грохот сминающегося металла, пронзительный звук сирен и плач детей. Я не мог избавиться от стоявшей перед глазами картины израненных тел, разбитого стекла и искореженного металла. Я хотел умереть. Только чувство ответственности за троих выживших в катастрофе детей и сорокалетняя привычка жить на свете остановили меня.

Тот поток эмоций полностью смыл мою жизнь, которую я строил многие годы. В одно мгновение моя семья была разбита. Женщина, на которой я был женат более двадцати лет, была мертва; моя любимая Диана Джейн, наш третий ребенок, умерла; моя мать, родившая и воспитавшая меня, умерла. Представители трех поколений нашей семьи умерли в одночасье!

Первый болевой шок от внезапной утраты в последующие месяцы сменился постоянной сосущей болью, которая, подобно с трудом сдерживаемой дамбой воде во время наводнения, ищет любую трещину и щель в душе человека, чтобы просочиться сквозь нее и ослабить душу. Я думал, что сойду с ума. Я был в глубочайшей депрессии. Основание моей жизни было почти разрушено.

Жизнь превратилась в хаос. Мои дети тоже испытывали сильное горе и страх. Джон был вдобавок серьезно травмирован. Он сломал бедро, что заставило его передвигаться в инвалидном кресле в течение трех недель, а затем – в гипсовой повязке еще восемь недель. Люди отовсюду звонили по телефону, слали письма и старались помочь. Дела по дому и работе накапливались как мусор на свободном участке, угрожая завалить меня с головой. Помню, как ночь за ночью я сидел в своем любимом кресле, полностью измученный, и думал, как прожить следующий день и хочу ли я жить еще один день. Я ощущал, что наказан тем, что остался в живых, и считал, что только смерть может принести желанное облегчение.

Помню дни, когда я плакал не переставая. Так было в течение сорока дней, и потом слезы прекратились, по крайней мере, на несколько дней. Сначала я поразился гениальности древних евреев, которые именно сорок дней установили для траура, словно именно столько дней было достаточно. Потом-то я понял, что был глуп. Просто после тех сорока дней мой траур стал слишком глубоким для слез, потому что мои слезы стали рапой, таким горьким и обжигающим выражением утраты, которое обычные слезы уже не могли выразить. В последующие месяцы я сожалел о том времени, когда боль была еще свежей и слезы лились свободно. Это облегчало боль утраты, впрочем, только на время.

Конечно, я никак не мог заранее предвидеть все, что мне предстоит испытать в ближайшие месяцы и годы. Но в ночь трагедии у меня было время после катастрофы и до прибытия в госпиталь, чтобы первоначально осознать то, что мне предстояло испытать вскоре. Дело в том, что катастрофа произошла в удаленном от центра районе штата Айдахо, рядом с индийской резервацией, поэтому мы ожидали больше часа, пока за нами не приехала скорая помощь и не доставила в госпиталь – еще один час на дорогу. Те два часа между аварией и нашим прибытием в госпиталь стали наиболее яркими, отрезвляющими, памятными ощущениями из всех, которые я имел, или когда-либо буду иметь в своей жизни. Я был мгновенно выброшен из пространства и времени, которые я знал, и подвешен между двумя мирами.

Один – мой старый мир, такой дорогой для меня, который нынче лежал в груде покореженного металла на обочине дороги. Другой – пугающий своей неизвестностью мир моего будущего, который ждал меня в конце долгого пути в госпиталь. Я понимал, что со мной только что случилось нечто ни с чем не сравнимое, экстраординарное. В результате какого-то неожиданного поворота судьбы или проявления божественного провидения я был неожиданно втянут в обстоятельства, которые не выбирал сам и даже не мог представить, что такое со мной произойдет. Я стал жертвой страшной трагедии. Я лихорадочно пытался найти какую-нибудь возможность выхода из состояния перманентной боли, которая как я интуитивно чувствовал, ждет в будущем меня и мою семью. В эти часы я проанализировал все возможности за исключением одной. Я осознал, что буду страдать и привыкать к новой жизни и что я никак не могу избежать этого. У меня не было другой дороги, только вперед и вниз в пропасть. Гибель близких изменила мою жизнь и определила для меня курс движения вниз, хотел я этого или нет. Я был придавлен непомерной тяжестью случившегося. Я столкнулся с самым страшным испытанием своей жизни. Одна фаза моей жизни бесповоротно закончилась, а наиболее трудная неминуемо должна была начаться. Когда машина скорой помощи прибыла в госпиталь, я уже шагнул из нее в совершенно новый для себя мир.

2. Чья утрата тяжелее?

Маловероятно, что когда-либо появится средство, избавляющее человека ото всех трудностей. Человек нуждается в трудностях. Они необходимы для его здоровья.

Все люди переживают утраты. Жизнь непременно сопровождается переживанием утрат.

Иногда смерть близкого человека естественна, предсказуема. В этом случае мы переживаем утрату, но после дней или месяцев дискомфорта восстанавливаемся и возвращаемся к обычной жизни; той жизни, которую мы хотим и представляем себе. Зима утрат сменяется весной исцеления. Такие утраты, как смена времен года, вполне вписываются в нормальное человеческое существование. Жизнь означает изменения, а изменения предполагают, что мы что-то теряем перед тем, как обрести что-то еще.

Так мы теряем нашу молодость, но обретаем зрелость. Утрачиваем отчий кров, но обретаем возможность жить по собственному усмотрению. Теряем свободу холостой жизни, но обретаем радость интимной жизни в браке. Мы теряем дочь, но обретаем зятя. Жизнь – это постоянная череда утрат и обретения. В этом процессе есть гарантии стабильности. Мы помним утраты, которые были в прошлом и представляем обретения, которые ждут нас впереди. Мы живем между знакомым прошлым и ожидаемым будущим. Сегодняшние события постепенно превращаются в прошлое, в конечном счете уходящее из поля зрения. А то, что предстоит впереди, приближается к нам и становится яснее, пока не станет сценой нынешнего момента жизни, который приковывает к себе все наше внимание.

Но есть и другие утраты, которые также неизбежно встречаются в нашей жизни, хотя и менее часто и, уж конечно, менее предсказуемо. Этот вид утрат наносит более разрушительный ущерб. К таким утратам относятся смертельные болезни, инвалидность, разводы, эмоциональные обиды, физическое и сексуальное насилие, хроническая безработица, сокрушительное разочарование, душевная болезнь и, наконец, смерть. Если нормальная, естественная утрата – как плановая обрезка ветвей плодовых деревьев, то катастрофическая утрата – как срочная ампутация конечностей. Результат в этом случае постоянный, последствия бесчисленные и кумулятивные. Каждый новый день заставляет человека сталкиваться с новой разрушительной стороной утраты. Она создает совершенно новый контекст нашей жизни.

Истории о таких утратах часто захватывают наше внимание, и мы обычно помним наиболее сенсационные. Много лет назад мы ехали с мамой на машине из города Грэнд Рапидз, штата Мичиган, где я вырос, на каникулы в город Линден, штата Вашингтон, где выросла моя мама и где жили ее многочисленные родственники. Где-то в Южной Дакоте мы остановились, чтобы заправить автомобиль. Ожидая служащего бензозаправочной станции, мы вышли, чтобы размяться, и сразу заметили в углу стоянки две настолько разбитые автомашины, что было даже трудно понять, какого они цвета.

Моя мать спросила служащего, что произошло. Тот сказал, что предыдущей ночью подростки ехали на двух автомашинах по сельской дороге. Один водитель решил испытать храбрость другого и направил ему навстречу свою машину, а тот не захотел уклониться. При лобовом столкновении погибло девять человек, ни один не спасся в аварии. Я был в то время подростком и глупость моих сверстников произвела на меня глубокое впечатление, которое я никогда не забуду. Мне было непонятно, почему они сотворили такую глупость и как их семьи и друзья воспримут эту ужасную утрату. Меня трясло от страха при мысли о случившейся трагедии. Я никогда не видел аварии столь предательски жестокой.

Мы склонны квалифицировать и сравнивать страдания и утраты. Мы говорим о количестве убитых, длительности времени, проведенном в госпитале, характере насилия, накале семейных раздоров, трудностях и неудобствах болезней, сложности разводов или серьезности неудач. Я делал это сам не раз. После аварии я впервые обнаружил себя в конце шкалы сравнений. Газеты обсуждали происшедшее с нашей семьей в течение семи дней. После этого мне звонили сотни раз; я получил тысячи почтовых открыток и писем. Я стал знаменитостью – тем человеком, чью утрату невозможно вообразить или превзойти. Я часто слышал в свой адрес: «Три поколения убиты в одной аварии!» Или: «Все женщины вашей жизни погибли, за исключением бедной Кэтрин!» И наиболее часто: «Я знаю страдающих людей, но их случаи несравнимы с вашим. Ваша утрата – самая страшная из всех, о которых мне доводилось слышать».

Но я сомневаюсь, что такая ужасная трагедия может быть как-то квалифицирована или что ее можно сравнивать с другими. Любая утраты есть утрата. Все утраты плохи, только по-разному. Каждая утрата по-своему уникальна и причиняет боль, не похожую на другую. Каждая утрата катастрофична по отношению к ее ущербу, совокупности последствий и необратимости.

По какому параметру оценивать и сравнивать утраты? Моя утрата была неожиданной и травмирующей, как если бы это был атомный взрыв, превративший цветущую долину моей жизни в мертвую пустыню. И мое страдание началось сразу и в полную силу, как будто я упал с обрыва. В то же время было ясное осознание трагедии. Я прекрасно понимал, что со мной случилось, поэтому мог достаточно быстро наметить план действий для себя и своей семьи. Нескольких дней после аварии вместе с членами моей семьи и друзьями я обсуждал, как пережить горе, справиться с домашней работой и воспитанием детей.

Иначе обстоит дело с моей кузиной Лин, у которой неизлечимая форма рака. Она уходит из жизни медленно и незаметно. Возможно, так это и будет продолжаться до ее конца. Ландшафт ее жизни разрушается постепенно. Ее страдания становятся все более продолжительными, и боль постепенно изнашивает ее волю, как трение истирает металл. Небольшие неудобства, как, например, прогулки с тростью, напоминают ей, что она больна. Она не знает, что будет с ней в ближайшие три года или даже три месяца. Она беспокоится о своих двоих детях и муже, страдающем болезнью Паркинсона. Рак опутал ее жизнь, бросил зловещую тень на весь ее мир.

Так чья же утрата хуже, ее или моя? Трудно ответить на это. Обе плохи, но по-разному.

Я утратил троих близких людей, которых глубоко любил и которые любили меня. Хотя наши отношения не были совершенными, как любые человеческие взаимоотношения, они тем не менее могли развиваться. Оглядываясь назад, я испытываю благодарность за взаимоотношения, которые у меня были. Я лелею память о тех четырех годах, когда имел счастье общаться с Дианой Джейн, о двадцати годах, проведенных в браке с Линдой, и сорока одном годе, в течение которых я знал маму. Моя печаль чиста и светла. Я утратил драгоценные взаимоотношения, которые имел и по которым все еще тоскую всем своим сердцем.

У моих разведенных друзей утрата совершенно другого рода. Они потеряли взаимоотношения, которых никогда и не было, но которых желали, или, может быть, отношения было, но постепенно утратились. Хотя они и ощущали некоторое облегчение в связи с разводом, они все же хотели бы, чтобы все случилось иначе. Они оглядываются назад и видят потерянные годы, горькие конфликты и предательства, смерть своего брака. Гнев, чувство вины и сожаление восстают в их душах, когда они вспоминают разочаровывающее прошлое, которое они никогда не могут забыть. Конец моего брака был чист, их грязен. Я был готов продолжить двигаться в том же направлении, в котором начал свой жизненный путь двадцать лет назад; они должны были изменить направление. Опять возникает тот же вопрос: можно ли определить, чья утрата хуже?