- -
- 100%
- +
Пролог
— Каким местом ты вообще думал?!
Чем громче кричал отец, тем сильнее у меня раскалывалась голова. Я потянулся к стакану, заглатывая последние капли воды из него.
Выпитый антипохмелин нихрена не помогал.
— Как, просто объясни мне, — отец замер рядом, уперевшись руками в широкую столешницу из красного дерева. В его кабинете – все самое лучшее. Даже этот стол проехал километров больше, чем среднестатистический житель нашей страны за всю свою жизнь. — Как можно было просрать столько денег? В гребаном! Казино!
Я пожал плечами, отодвигаясь дальше. Когда орут тебе прямо в лицо – это не очень приятно, зато очень громко и чуточку мокро.
— Мне везло, — выпалил первое, что пришло в голову.
И тут же понял – сорвал последний предохранитель.
Отца подобные слова лишь взбесили еще больше. Я видел, как штормило его темные глаза, и на секунду показалось, что сейчас мне отвесят ощутимую отеческую оплеуху.
— Ты…!
Он не смог подобрать слова, но я в целом догадался, какой смысл папочка пытался вложить в свое многозначительное молчание.
— Саш, ну что ты, в самом деле, — влез в нашу немногословную разборку тонкий женский голосок из левого угла. Вероничка, что б ее. Мачеха моя, любимая. — Развлекся парень, с кем не бывает! Ты и сам в прошлый раз помнишь, сколько в Вегасе оставил?
— Двадцать тысяч! — продолжал рычать старший Рождественский, но уже не на меня, а на свою жену. Так ей и надо, хотя за попытку заступиться – спасибо. Но мы все здесь понимали, что Вероника делала это не ради меня.
Когда отец в поганом настроении, доставалось всем. Я-то свалю в свою квартирку, а Нике терпеть заведенного мужика до самого вечера, ведь у папочки сегодня выходной.
Ну, был, до тех пор, пока ему не сообщили, сколько я вчера списал со счета.
— Но не пятнадцать, мать его, миллионов!
Надо было видеть, как вытянулось обколотое ботоксом лицо Веронички. Да, мать, косякнул я знатно. Но все равно с разбитым тобой майбахом не сравнится – тачка-то побольше стоила.
— Ты так орешь, как будто мы от этого вдруг стали нищими, — буркнул я и опустил взгляд в стакан в надежде найти там еще хоть капельку живительной водички. Увы, мне не везло.
Воздух в кабинете задрожал от напряжения. Отец медленно, как в замедленной съемке, выпрямился во весь свой немалый рост. Его пальцы, только что впивавшиеся в столешницу, разжались, и он засунул руки в карманы дорогих штанов. Это был плохой знак. Когда папочка переставал жестикулировать – жди беды.
— Нищими? — тихо повторил он. Голос был похож на скрежет пенопласта по стеклу. — Нет, Матвей. Нищим станешь ты. И твоя мачеха, которая, видимо, считает, что пятнадцать миллионов – это так, мелочь с потолка.
Вероника издала звук, похожий на писк пойманной мыши. Ее шелковый халатик дрогнул, когда она сделала шаг из своего угла.
— Александр, я ничего такого...
— Молчать! — он не повысил голос, но его тона хватило, чтобы срезать ей речь на полуслове. Тяжелый отцовский взгляд вернулся ко мне. — Ты прав. Мы не нищие. Но это – мои деньги. Заработанные. А не выпавшие с неба. И я устал смотреть, как вы двое их... просираете!
Он сделал паузу, подбирая слово. Лучше бы папа матерился и орал во все горло – так был шанс, что он перебесится и остынет. А сейчас… сейчас я понимал, что дело пахло не просто испорченным воскресеньем.
— Ты думаешь, дело в одном только казино? — отец покачал головой. — Дело во всем! В разбитой машине, которую она умудрилась вогнать в столб, — он ткнул пальцем в сторону побелевшей Вероники, а после перевел его на меня. — В твоих бесконечных вечеринках и «творческих поисках» вместо работы. В ее сумках, стоимостью как путевка на курорт. Последняя капля, Матвей. В море вашего плебейского разгильдяйства.
От этого слова меня передернуло. «Плебейство». Папочкин любимый упрек миру, который не умел жить по его, Рождественским, лекалам. Ком в горле из похмельного начал превращаться во что-то горячее и колючее.
— И что? Будешь читать мораль до вечера? — я изобразил безразличие, хотя внутри все сжалось от окрепшего предчувствия бури. — Или к делу перейдем? Чем ты там решил меня наказать? Лишишь наследства? Отправишь в монастырь?
Уголки отцовских губ дрогнули в подобии улыбки: ничего хорошего она не сулила. Экзекуция, которая пришла на ум папе, была куда страшнее, чем я готов был представить.
— Хуже, — теперь Александр Рождественский смотрел на меня с нескрываемым превосходством. На моем теле зашевелились даже те волоски, о существовании которых я не знал. — Монастырь ты или спалишь, или подведешь под другой монастырь. Нет, ты отправишься туда, где тебя точно перевоспитают.
Он взял паузу, прежде чем добить:
— К Маргарите Сергеевне.
Я замер. На секунду показалось, что мне послышалось, но прямой взгляд не оставлял сомнений: все я понял правильно.
— Ты... это серьезно? — я подскочил на ноги, не обращая внимания на головокружение и сухость во рту. — К бабке? В трешку с тараканами и запахом нафталина?
— Не передергивай, два года назад я сделал там ремонт, — парировал отец. — Тебе пойдет на пользу. Условия спартанские. Без твоих дружков-прихлебателей. Без клубов. Поживешь как обычные люди, может, начнешь ценить то, что имел. А твои машина и студия пойдут в оплату убытков. Учитывая размер твоего проигрыша, денег от продажи как раз хватит, чтобы его перекрыть.
— Ты не можешь забрать у меня квартиру! Она – моя!
На совершеннолетие отец подарил мне недвижимость – студию в центре, мой оплот свободы, мою холостяцкую берлогу. Я обожал свою халупу! На двадцатилетие мне досталась красная ауди, в которой я души не чаял. Собственно, это были единственные вещи, которые я холил и лелеял: хата и машина. Две мои любимые женщины.
— Но записана на меня, — пожал плечами отец. — Как и автомобиль. Так что можешь с ними попрощаться. Как и с кредиткой, которую я тебе заморозил.
Я бы мог стерпеть ссылку к Ба. Мог бы пережить замороженную кредитку. Но тачка! И квартира! Лишиться их – это как вырвать мне сердце из груди! Без наркоза!
— Ты не посмеешь!
Я шагнул вперед, грозно глядя на отца. Тот даже не вздрогнул.
— Уже посмел, — ровно ответил он. — Так что собирай вещи. Мой водитель отвезет тебя. С бабушкой я сам договорюсь.
Я знал, что он не отступит. Черт, да я его двадцать три года знал! И ни разу за это время отец не попрекал меня деньгами! Он, наоборот, откупался ими от меня, особенно когда завел себе Вероничку, что сейчас рассеяно переводила взгляд с меня на мужа и обратно. А теперь что, отеческая любовь закончилась?
— И как я, по-твоему, должен жить? — я сделал еще один шаг навстречу. — Бросить универ, устроиться на работу, вкалывать до полусмерти, так?
Отец хмыкнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он словно ждал этого вопроса.
— Нет, университет ты не бросаешь. Последний курс. — Он сделал паузу, давая мне прочувствовать разницу между его спокойствием и моей истерикой. — Но учись закрывать долги сам, а не с помощью моих бабок. Тем более, от бабушки до твоего института можно дойти пешком. Полезно и для здоровья, и для осознания собственной глупости.
Папа подошел к бару, налил себе коньяка. Выпил залпом. И, глядя на жену поверх бокала, бросил уже спокойно, почти буднично:
— Ника, твои счета тоже замораживаются. С сегодняшнего дня все покупки – только с моего одобрения. Потренируешься в экономии вместе с моим сыном.
На лице мачехи застыла маска такого ужаса, будто ей предложили переселиться в землянку и закупать шмотки в секонд-хенде. Но я смотрел на отца, на его каменное, непроницаемое лицо, и понимал – это не шутка. Это приговор. Но не только Вероничке.
— Жаль, тебя тоже нельзя отправить к бабушке-прокурорше, — выдохнул папа, глядя на Нику, и повернулся ко мне. — Передавай Маргарите Сергеевне привет. Считай, этот переезд – твой новый экзистенциальный опыт. Надеюсь, тебе там понравится.
В гробу я видал этот экзистенциальный опыт! И на кой только вчера приперся сюда, а не поехал из аэропорта сразу к себе? Слишком невменяемым был, когда тыкал в адреса в приложении такси. А теперь придется ехать в спальный район. К бабке. С чемоданом вины и парой дизайнерских худи, которые в ее доме будут смотреться как насмешка.
Отец развернулся к окну, спиной ко всем, демонстрируя, что разговор окончен. Вероника, бледная, как полотно, первой выскользнула из кабинета, не забыв при этом хлопнуть дверью и бросить на меня горящий ненавистью взгляд. Готов был спорить, она уже жалела, что пришла погреть уши, когда отец вызвал меня к себе.
Ну, с ней у нас теплых отношений никогда не было. Ее ненависть переживу.
Я дождался, когда грохот, набатом отдававшийся у меня в голове, стихнет, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре мой дорогущий, не распакованный после недельного загула в Европе чемодан стоял у стены. Теперь это был весь мой скарб – вряд ли отцовский водитель позволит мне заглянуть в квартиру, чтобы забрать оттуда хоть что-то еще.
Ключей, оставленных вчера на тумбе у входа, уже не было. Ни от тачки. Ни от хаты.
Я скрипнул зубами. Долбанная ссылка! Долбанное казино! На кой я вообще туда поперся?
Я толкнул чемодан ногой. Тот послушно покатился по паркету, будто и он понимал – спорить с волей хозяина наших жизней бесполезно. Словно в ответ, входная дверь отворилась, пропуская водителя.
— Матвей Александрович, вы готовы?
К изгнанию? К среднестатистической жизни? К нищете?
А к такому вообще можно быть готовым?!
Но кто бы меня спрашивал. Поэтому спустя минуту отцовский водитель на отцовском мерседесе увозил меня из тихого коттеджного поселка в сторону шумного города.
Навстречу бабушкиным блинам, нафталину и суровой жизненной прозе. Блядь.
Глава 1
Мне потребовалось минут пять, чтобы осознать, где я. Мозг после сна загружался медленно, как старый допотопный компьютер. Реальность прогружалась… да тоже небыстро. Рывками. Низкий белый потолок. Пластиковая люстра. Стены в нейтральных серых обоях.
Мебель… а вот мебель я помнил. Бабушкина. Новая, но, так сказать, «с историей». Вон тот шкаф я помогал тащить на восьмой этаж года три назад, когда Ба позвонила и сказала, что ей срочно нужна помощь, и попросила прихватить с собой парочку крепких парней.
Учитывая, что Маргарита Сергеевна в прошлом – прокурор, я первым делом подумал, что ее проблемы родом из ее профессиональной деятельности, поэтому подвязал друзей и рванул сюда, прогуляв последнюю пару. А оказалось, что она купила себе новый шкаф, а грузчики отказались его нести, потому что лифт не работал.
В общем, Ба у меня такая… с юморком. Черным.
На мое появление сегодня днем она отреагировала спокойно. Встречала у входа в своем цветочном брючном домашнем костюме, смотрела со свойственным ей прищуром, как я, пошатываясь от накрывшего похмелья, выползал из лифта, словно выкинутая под дождь псина.
— Ну, здравствуй, Матвеюшка, — вроде бы ласково поздоровалась Ба, а ощущение возникло такое, будто мне к виску приставили пистолет. — Проходи. Чувствуй себя как дома.
Да, кстати. Подъебать Ба тоже умела.
Никаких вопросов, никаких нотаций – без понятия, что именно ей сказал папа и как объяснил мою ссылку. Ба закрыла дверь, кивнула мне на ближайшую комнату и бросила бескомпромиссное:
— Спать, Матвей Саныч. И не смей показываться мне на глаза, пока не протрезвеешь.
Прошлый раз, когда я явился к ней пьяным, Ба затолкала меня в ванну и полчаса держала под ледяным душем. Не остановил ни мой возраст, ни то, что она худее и ниже меня ростом раза в два.
Когда Маргарита Сергеевна принимала решение, она перевоплощалась в настоящий танк. Трансформер, чтоб ее.
Я сел на кровати. Помню, когда папа решил подарить на юбилей бывшей теще ремонт, та сразу заявила, что хочет одну комнату обустроить как полноценную гостевую, поэтому здесь широкая двуспальная кровать, телевизор и шкаф-купе. Слева – небольшой мягкий уголок с журнальным столиком. Просто, но со вкусом, а ведь от услуг дизайнера Ба отказалась – все продумывала сама.
Оставленный посреди ковра чемодан ненавязчиво намекал, что теперь это – моя жилплощадь.
Из-за двери донесся запах еды. Что-то из забытого детства, кажется… пельмени? Сто лет не ел домашних бабушкиных пельменей.
Желудок протяжным стоном напомнил, что в нем со вчера ничего не было. Пришлось подниматься и лезть в чемодан, пытаясь найти там что-то поудобнее джинс. Нашлись шорты, в которых я обычно ходил плавать в бассейн – лучше, чем ничего. Толстовку сменил на мятую майку, уже представляя, какой нагонять за это получу. Но больше у меня ничего не было, и это станет проблемой – но не раньше завтрашнего утра.
Ба ожидаемо нашлась на кухне. Тот же брючный костюм, немного аляпистый, но на бабуле сидевший необычайно ладно. Две тарелки на столе, дымящиеся. Рядом – блюдце с солеными огурцами.
Черт. Словно мне снова десять лет.
— Ну, и чего замер? — недовольно ворчала Ба, доставая майонез из холодильника. Кухня у нее довольно просторная, но все удивительно под рукой. Кажется, это называется «эргономичное пространство». — Жрать подано, Матвей Саныч. Простите, что не ваши фуагра с устрицами, но чем богаты.
— Перестань, — я послушно сел на выставленную табуретку. — Так говоришь, словно я нормальной еды и не знаю.
— И когда ты последний раз ел пельмени?
Я неопределенно повел плечом. Не говорить же ей, что последний раз у нее же в гостях и ел, только уже лет дцать прошло?
Пельмешки у бабули всегда удавались. Не магазинные, где один к одному, а местами неровные, местами – разного размера. Но такие вкусные, что язык проглотить можно. А уж закусывая огурцом..!
Кайф. Лучше всяких фуагра.
— И что, даже спрашивать ничего не будешь? — поинтересовался я, когда моя тарелка опустела примерно на половину.
— Сытые охотнее выдают правду, — с пробирающей до костей улыбкой ответила Ба. — Так что кушай, внучек. Кто ж его знает, когда я тебя в следующий раз кормить буду.
Она произнесла это так невинно, что у меня по спине пробежал холодок. Я доел пельмень, тщательно прожевал и отпил из стакана с компотом, услужливо подвинутым бабушкиной рукой.
— Папа тебе все рассказал?
— Александр звонил, — кивнула Ба, отставляя свою пустую тарелку. Ее порция была в разы меньше моей. — Сообщил, что ты у меня погостишь. Длительность визита, как я поняла, определяется исключительно твоим поведением.
— То есть, он не сказал... про причину? — осторожно поинтересовался я.
Маргарита Сергеевна сложила руки на груди. Ее взгляд и улыбка стали хитрыми, делая ее похожей на седую лисицу.
— Сказал, что ты совершил крупную финансовую ошибку. Очень крупную. Учитывая, что за это твой папаша даже обо мне вспомнил, рискну предположить, что цифра как минимум семизначная. Угадала?
Я скривился и почувствовал, что начал краснеть. Это оказалось… непривычно. Я даже перед отцом не стыдился, когда он сегодня утром додумался меня отчитывать. А вот Ба…
— Почти, — буркнул я и вернулся взглядом к тарелке, не добавляя, что промахнулась она всего на один нолик, но в большую сторону.
Я не мог сказать, что чье-то мнение было для меня непробиваемым авторитетом, но если кто и приблизился к этому званию, то это Ба. В детстве я ею восхищался – особенно тому, как она, не боясь, ставила моего отца на место. Чуть позже это восхищение трансформировалось во что-то иное – принятие, наверное. Но если на разочарование отца мне было плевать, то расстраивать бабушку почему-то не хотелось.
Из-за любви, наверное. Ведь если говорить о настоящих женщинах, которых я любил, то на ум приходила только она.
— Ну, ничего. Тебе это даже на пользу пойдет – денежный детокс. — Она взяла свою тарелку и отнесла к раковине. — Поэтому давай-ка сразу обговорим условия нашего совместного проживания.
Я отодвинул недоеденные пельмени. Аппетит пропал, зато проснулось любопытство.
Глава 2
— Правила простые. — Ба быстро и проворно помыла свою тарелку и вилку и теперь стояла у шкафов, вытирая полотенцем руки. Смотрела на меня она ровно, но так, чтобы у меня не возникло сомнений: споры недопустимы. — У меня не барская усадьба, а коммунальная квартира на одного человека. Завтрак в восемь. Обед в два. Ужин в семь. Опоздал – разогреваешь себе сам. Уяснил?
Я кивнул. А что оставалось делать? Спасибо, что еда в принципе включена в условия сосуществования, а уж микроволновкой я пользоваться умел. Готовить, вообще-то, тоже, но только яичницу. И хлопья с молоком. Ну, и бутерброды.
— Готовить на тебя я, так и быть, буду, — хоть в чем-то сжалилась Маргарита Сергеевна. — Но посуду моешь ты, прям с нынешнего дня. На ночь раковина должна быть пуста, или переведу тебя на сухпаек.
— А не проще купить посудомойку? — я сложил руки на груди.
Когда я был маленьким, Ба всегда заставляла меня мыть за собой посуду. Я ненавидел это занятие! И безумно кайфовал, когда в доме у отца этим занимался специально обученный человек.
— А давай! — неожиданно согласилась она. — Сколько, говоришь, у тебя денег есть?
Я открыл было рот, сказать, что подобная техника стоит сущие копейки, и… сразу его закрыл. Налички у меня отродясь не было, а карты… кажется, карты у меня теперь не больше чем закладки для книг.
Я теперь бомж. Буквально. У меня нет ни одной монетки, чтобы купить себе даже жвачку в переходе метро. Теперь месторасположение бабушкиной квартиры в пешей доступности от универа меня радовало. Сэкономлю несуществующие деньги на проезде.
— Вот-вот, — верно поняла мои мысли госпожа прокурорша и щелкнула кнопку на чайнике. Потянулась к шкафу, достала оттуда чашки, чайные пакетики. Меня едва не передернуло: раньше я пил только заварной, привезенный специально по моему заказу с чайной плантации. А этот суррогат я на дух не переносил. — Поэтому посуда за тобой. А я, так и быть, не буду брать с тебя квартплату и стоимость продуктов. Но в магазин ходишь тоже ты. Должна же быть от тебя, кабанчика, хоть какая-то польза – вон, тяжести поносишь.
— Идет, — не слишком довольно буркнул я. Ощущать себя нищим, которого бабульки кормят из жалости, мне не понравилось, но, кажется, теперь это мое жизненное кредо.
Таскать пакеты, считать стоимость продуктов и выискивать мелочь по карманам. Кайф.
— Отец на твое содержание выделил десять тысяч в месяц, — разливая кипяток по бокалам, продолжила Ба спустя паузу. — Деньги будешь получать в конце недели. Как ты ими распорядишься – не мои проблемы, но до следующего воскресенья чтобы не заикался о том, что тебе нужно еще.
Передо мной оказалась простая белая чашка с цветочками, заполненная черным чаем без сахара. Я смотрел прямо на дно и чувствовал, что сейчас это именно мое место: под грудой коричневой жижи.
— Погоди, — я даже не дернулся в сторону рафинада, который Ба выдвинула на центр стола. Несмотря на вчерашний проигрыш, считать в уме я умел. Просто не всегда пользовался этим навыком. Да и зачем, если у меня была безлимитная кредитка отца? — Он мне предлагает жить на два косаря в неделю? Да я на бензин больше тратил!
— Ну, теперь-то бензин тебе без надобности, — пожала плечами бабуля и опустилась напротив, сразу же потянувшись за конфеткой в вазочке, которая всегда стояла в углу рядом с салфетками. — А до университета тут дворами всего минут десять. Твоими шагами – и того меньше. Не переломишься.
Укол на тему потерянной тачки вышел болезненным. Я очень надеялся, что слова отца про компенсацию ущерба было всего лишь умелым блефом, и что машину и квартиру он продавать не собирался. Я же в них всю душу вложил! Лишиться их – это как руку себе оторвать. Сразу обе. Без наркоза.
Но сейчас моих любимок не было. Зато были домашние пельмени на бабушкиной кухне, поганый черный чай с конфетками и чувство полной безысходности.
Чудесная новая жизнь, Матвей Саныч. Мои поздравления.
— Не кисни, Матвейчик, — Ба заботливо похлопала меня по руке, лежащей на столе. — Прорвемся.
Я криво улыбнулся. Прорвемся, угу. В пучину безнадеги если только. А ведь это еще никто не знает о моем эпичном падении! Страшно представить, что случиться, когда хоть кто-то из знакомых поймет, что Матвей Рождественский теперь конченный нищий.
Снова стану звездой университета. Но теперь – в отрицательном контексте.
Энтузиазма на оставшиеся пельмени почти не осталось, но я покорно ел, припоминая бабулино расписание. Если она сказала, что второго ужина у меня не будет, значит, придется голодать до утра. А я, как бы сказать, не привык жить по расписанию столовой. Даже если она – бесплатная.
Ба молча потягивала свой чай. Сама она развернула только одну конфетку, которую ела, откусывая маленькие кусочки. На меня она не смотрела, но я чувствовал, что каждое мое движение она оценивала со своей профессиональной сноровкой бывшего мента. Или менты бывшими не бывают?
В дверном замке провернулся ключ, отвлекая меня от размышлений. Я недоуменно обернулся ко входу, испытывая наивную надежду, что это вдруг отец передумал, но…
— Теть Рит, это я! — донеслось из прихожей. Слишком женский голос, чтобы принадлежать Александру Рождественскому.
Я завис. Родственников у Ба, кроме меня, отродясь не было, племянниц – тем более. И кому она вообще додумалась дать ключи от дома?
Хлопок, шуршание пакета, сброшенная обувь. Три быстрых шага.
И немая встреча, как из фильма.
— Ты?!
Угу. Я. Вот и встретились, как говорится.
Глава 3
— Привет, Крис, — пробурчал я и вернулся к своим пельменям, стараясь выглядеть максимально незаинтересованно.
Не думал, что знакомые начнут узнавать о моих проблемах прямо сейчас. Хотя бы несколько часов покоя мне дали, черт побери.
Хотя, это же Кристина. «Знакомые» – слишком громкое слово для описания наших нынешних отношений. А если уж совсем честно, самым громким словом было и «отношения». Так, жили по соседству. Двадцать лет назад. Вместе бегали по двору, делились игрушками, а потом эта девчонка начала задирать нос и фыркать на каждое мое слово, выводя подобным поведением из себя при каждом посещении этого дома. Словно я каким-то образом лично ее обидел, хотя до сих пор так и не понял, в чем была моя вина.
Кристина выглядела уставшей, но все так же опрятной: темные джинсы, простенькая кофта, аккуратно собранные в хвост волосы. Работала она, кажется, официанткой в ближайшей кофейне, или уборщицей – точно не помнил, да и не особо интересовался.
— Кристиночка! — Ба буквально расцвела. Подскочила со своей табуретки, бросилась навстречу девчонке, которая чувствовала себя на этой кухне явно комфортнее меня: сразу прошла вглубь, чмокнула мою бабушку в щеку, поставила пакет на столешницу рядом с плитой. — А я тебя сегодня не ждала.
Я продолжал уплетать пельмени, делая вид, что происходящее меня не касается, хотя каждое движение Кристины раздражало. Она знала этот дом, как свои пять пальцев, каждую полочку, каждый шкафчик. И это почему-то бесило.
— Да я в магазин забегала, — выгружая продукты, объясняла моя старая детская подружка. Пачка гречки, еще одна – макароны, коробка какой-то каши. Сливочное масло, хлеб. Базовый набор для одинокой старушки, который, видимо, Крис покупала на регулярной основе. — Решила и на твою долю захватить, а то у меня завтра смена допоздна. Не успею зайти.
— Ой, не надо было! — Ба уже тянулась за стаканом и наливала в него чай. Не тот, который мне – из другой пачки, той, что стояла на полке выше и выглядела подороже. — Не успела тебе сказать. Вон, у меня теперь свой доставщик есть.
Маргарита Сергеевна кивнула на меня, продолжая улыбаться, но вовсе не мне. Сложилось ощущение, что единственный ее внук в этой комнате – Кристина, а не я. Я был так, случайный гость, который заскочил на огонек и уже начинал надоедать.
И вообще, почему эта выскочка таскала моей Ба продукты?! С какой стати? Ба же не просила, не жаловалась. Или жаловалась, просто не мне?
— Этот, что ли? — Крис проворно разложила покупки по своим местам, не спрашивая разрешения или совета. Ба ни слова ей поперек не сказала. Они работали как слаженный механизм: Кристина знала, где что лежит, а бабушка только согласно кивала. В мою же сторону девушка и не посмотрела, будто на кухне размером в восемь квадратов меня было так просто не заметить. — Я б ему не слишком доверяла. Его в наших магазинах сердечный приступ схватит, когда он поймет, что в них продают лук и морковь, а не трюфеля и омаров.
Я усмехнулся слишком громко – лучшие подружки тут же обернулись ко мне. Кристина наконец-то удостоила меня взглядом, и в нем не было ничего хорошего. Только привычное презрение и раздражение.