Жатва. Стелс-киберпанк / антиутопия
- -
- 100%
- +
– От кого?
– От инквизиторов. И от всего остального.
Мужик хмыкнул. Оглядел её с головы до ног. Потом перевёл взгляд на Симеона, закутанного в фуфайку.
– Мелкий какой, – сказал он. – Сколько ему?
– Не знаю, – честно ответила Мария. – Не моё.
– А чьё?
– Ничьё. Со мной.
Мужик смотрел долго. Потом махнул рукой.
– Ладно. Сидите пока. Утром Игнат разберётся.
Он ушёл в темноту.
Мария выдохнула. Подошла к ближайшему костру, села на какой-то ящик. Симеон пристроился рядом.
На них косились, но не гнали.
– Страшно? – спросил он тихо.
– Уже нет, – соврала Мария.
Он кивнул и прижался к ней плечом.
Она обняла его.
И так они сидели, глядя на огонь, пока сон не сморил обоих.
Утром их нашёл Игнат.
Он пришёл сам – худой старик в ватнике, с палкой, на которую опирался при ходьбе. Но глаза живые, цепкие.
– Вставайте, – сказал он, не здороваясь. – Жратва стынет.
Он привёл их к костру, сунул в руки по кружке с чем-то горячим. Жидкость была серая, пахла дымом и травой.
Мария сделала глоток – обожгла рот, но внутри разлилось тепло.
– Спасибо.
Игнат сел на перевёрнутый ящик, закурил какую-то вонючую самокрутку. Смотрел на Симеона. Тот сидел, закутанный в фуфайку, и молчал.
Фуфайка была ему велика. Но уже не настолько, чтобы болтаться мешком. Рукава доходили до локтей, подол – до колен.
– Растёт, – сказал Игнат. Не спросил – сказал.
– Растёт.
– Быстро.
– Быстро.
Игнат хмыкнул. Затянулся, выпустил дым в потолок.
– Я таких не видел. А я, девочка, много чего видел. – Он помолчал. – Сколько тебе лет?
– Двадцать три.
– А мне, – Игнат усмехнулся, – восемьдесят три. Если по-настоящему считать. А по документам – меня вообще нет.
Мария посмотрела на него внимательнее. Восемьдесят три – это невозможно. Наверху таких не бывает. Максимум сорок пять, потом Жатва.
– Как ты… – начала она.
– Как я дожил? – Игнат докурил, затоптал окурок. – Спрятался. Ещё до первой Жатвы, которую я помню. Мне тогда лет двадцать было. Я работал на синтезаторной станции, чип сломался – и меня списали в брак. Думали, сдохну. А я не сдох. Ушёл под землю и сидел тихо, пока сверху всё жужжало.
Он помолчал.
– А когда вылез – никого не осталось. Город стоял пустой. Дома целые, вещи лежат, а людей нет. Только дроны летают и сканируют пустоту. И новые приходят. Молодые. Которых насинтезировали из старых запасов.
Мария слушала, не перебивая.
– Жатва, – продолжал Игнат, – она каждые сорок пять лет. Как часы. Забирают всех, кто подходит. Молодых – на эликсир. Младенцев – для самых старых, для тех, кто наверху уже не вылезает из капсул. А стариков… стариков жгут. На удобрения.
Он сплюнул в костёр.
– Ты, может, думаешь, что стариков наверху много? Нет, девочка. Там стариков не бывает. Там все молодые. Потому что тех, кто стареет, сразу в переработку. Им даже не дают дожить до морщин.
Он перевёл взгляд на Симеона.
– И он – тоже ошибка. Только другая.
Симеон поднял голову. В свете костра его глаза слабо светились.
– Я ничего не помню, – сказал он. – Только обрывки. Свет. Крики. Лицо женщины.
– Значит, вспомнишь, – сказал Игнат. – Когда придёт время.
Он поднялся, опираясь на палку.
– Живите пока. Осваивайтесь. А там видно будет.
И ушёл в темноту, не прощаясь.
Мария смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на Симеона.
– Ты как?
– Нормально. – Он помолчал. – Он странный.
– Он старый, – сказала Мария. – Очень старый. Таких не бывает.
– Значит, бывает, – сказал Симеон. – Раз он здесь.
Они замолчали.
Где-то в глубине тоннеля капала вода.
Кап. Кап. Кап.
Мария допила свою кружку.
– Пошли смотреть, что тут за жизнь.
Они встали и пошли вдоль платформы.
Тишина была не просто подземельем – это был целый мир.
Люди жили в старых вагонах метро, в палатках из брезента, в нишах, вырубленных в стенах. Кто-то мастерил что-то из металлолома, кто-то чинил старую одежду, кто-то просто сидел у костра и смотрел в огонь.
У всех были сломанные чипы. У всех – своя история. У всех – глаза, в которых читалась либо усталость, либо безумие, либо и то и другое вместе.
Симеон шёл молча, оглядываясь. Иногда останавливался и смотрел на какую-нибудь деталь – ржавую трубу, старый кабель, потухший экран.
– Что ты видишь? – спросила Мария.
– Они спят, – сказал он, показывая на кабели.
– Кто?
– Провода. Они гудят, но тихо. Очень тихо. Как будто спят.
Мария посмотрела на кабели. Обычные провода, старые, покрытые пылью.
– Ты их слышишь?
– Да. – Он помолчал. – Наверху они громче. Там всё гудит. А здесь… здесь тихо.
Они прошли ещё немного. Наткнулись на старый трансформаторный ящик, наполовину вросший в стену. Рядом валялись какие-то приборы.
Симеон остановился. Подошёл к ящику. Протянул руку.
– Не трогай, – сказала Мария. – Мало ли…
Он не слушал. Положил ладонь на ржавый металл.
И вдруг из ящика раздался звук. Слабый, едва слышный писк. Замигала лампочка, которая, казалось, умерла лет двадцать назад.
Симеон отдёрнул руку. Посмотрел на свои пальцы.
– Что это было? – спросила Мария.
– Не знаю, – сказал он. – Я просто… попробовал.
– Что попробовал?
– Разбудить.
Они смотрели на ящик. Лампочка мигнула ещё раз – и погасла. Писк стих.
– Ты можешь включать технику? – спросила Мария.
– Не знаю, – повторил он. – Кажется, могу.
Из-за угла вышел мужик – тощий, злой, с топором в руках.
– Вы чего тут шумите? – рявкнул он. – Ящик старый, не ломайте, нам ещё пригодится.
– Мы ничего не ломали, – сказала Мария.
Мужик посмотрел на Симеона. Потом на ящик. Потом опять на Симеона.
– Это он, что ли, включил? – спросил он тише.
– Не знаю, – сказала Мария. – Может, он.
Мужик смотрел на Симеона долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Марию.
– Ты хоть знаешь, кого привела?
– Знаю, – сказала Мария. – Своего.
Мужик хмыкнул. Сплюнул. Ушёл.
Мария взяла Симеона за руку.
– Пошли отсюда. И больше ничего не трогай, пока я не скажу.
– Хорошо.
Вечером пришёл Игнат. Не один – с ним был Глеб, молодой парень со шрамом через всё лицо и пустыми глазами.
– Слышал про тебя, – сказал Глеб, глядя на Симеона. – Технику будишь?
– Не знаю, – сказал Симеон. – Может быть.
– Покажи.
Симеон посмотрел на Марию. Та кивнула.
Он подошёл к старому фонарю, стоявшему у костра. Фонарь не горел – батарейка села давно. Симеон положил руку на пластик.
Ничего не произошло. Секунда. Две. Три.
Потом фонарь мигнул. Слабо, едва заметно. И загорелся.
Глеб присвистнул.
– Ни хера себе, – сказал он.
Симеон убрал руку. Фонарь погас.
– Я устал, – сказал он.
– Ложись, – сказала Мария.
Он лёг. Свернулся калачиком под фуфайкой. Фуфайка уже не скрывала его с головой – просто укрывала, как одеяло. Он вырос. Заметно.
Глеб смотрел на него.
– Сколько ему? – спросил он.
– Не знаю, – сказала Мария. – Позавчера был на пять. Сегодня на семь. Завтра… не знаю.
Глеб покачал головой.
– Интересный у тебя пацан, – сказал он. – Очень интересный.
– Он не мой, – сказала Мария. – Он сам по себе.
– Ага, – усмехнулся Глеб. – А то, что он только на тебя смотрит и только тебя слушает – это так, совпадение.
Глеб ушёл.
Мария сидела у костра, смотрела на спящего Симеона. И думала: а ведь Глеб прав. Он действительно смотрит только на неё. Слушает только её. Доверяет только ей.
– Кто ты такой? – прошептала она.
Он не ответил. Только вздохнул во сне.
Сзади, в темноте, кто-то завозился.
Мария обернулась.
В тени, у стены, сидел человек. Тощий, лысоватый, в лохмотьях. Он не смотрел на неё – смотрел на свои руки. Пальцы быстро-быстро крутили какую-то железку. Гайку. Старую, ржавую, но он крутил её так, будто от этого зависела его жизнь.
– Костян, – раздался голос Игната из темноты. – Не пугай людей.
Костян дёрнулся, втянул голову в плечи и забился глубже в тень. Гайка в пальцах закрутилась быстрее.
– Не обращай внимания, – сказал Игнат, подходя к костру. – Он безобидный. Тронутый. На химическом работал, авария была. С тех пор гайку крутит. Успокаивается так.
Мария кивнула. Отвернулась.
Но краем глаза видела, как в темноте продолжает крутиться гайка.
Крутится. Крутится. Крутится.
Глава 7: Знакомство с тишиной
Мария проспала почти до обеда.
Когда открыла глаза, Симеон сидел рядом и смотрел на огонь. Фуфайка на нём сидела плотнее, чем вчера. Рукава уже не болтались – доставали до запястий. Ещё день – и станет мала.
Мария села, потянулась. Затекла спина – спать на ящиках та ещё привычка.
– Есть хочешь? – спросила она.
– Хочу, – ответил Симеон.
Голос звучал чище. Взрослее.
Она кивнула и пошла искать, где тут кормят.
Димон сидел у своего костра.
Лысая голова блестела в свете огня, на черепе – длинный шрам, похожий на молнию. Лицо обветренное, щетина седая, но глаза молодые, цепкие. На коленях – заточка, старая, но наточенная до блеска. Рядом лежала картошка. Настоящая. С кожурой.
Мария остановилась как вкопанная.
– Откуда?
Димон поднял голову, узнал.
– А, новенькая. Садись.
Голос у него был низкий, спокойный. Без злобы.
Мария села на ящик. Симеон пристроился рядом.
Димон чистил картошку медленно, аккуратно, будто делал это всю жизнь. Пальцы толстые, в мозолях, но нож держали уверенно. Шкурка падала ровными полосками.
– Ты Димон, да? Лысый?
– Он самый. – Он усмехнулся, сверкнул щербатым зубом. – А это твой? – кивнул на Симеона.
– Мой.
Димон посмотрел на Симеона долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Марию.
– Странный он.
– Знаю.
Димон хмыкнул, бросил картошку в котелок. Котелок был старый, чёрный от копоти, но целый.
– Я тут десять лет. Видел всяких. Но таких… – Он покачал лысой головой. – Ладно, не моё дело. Жрите давай.
– Димон, смотри, чё нашла!
Девчонка влетела в круг света как маленький ураган.
Лет девяти, не больше. Худая, как щепка, но вся какая-то пружинистая. Рыжие волосы торчат во все стороны немытым одуванчиком. Лицо чумазое, на щеке свежая царапина. В руках – ржавая железка, в которой с трудом угадывалась деталь от старого синтезатора.
Глаза у неё были большие, любопытные. И живые. Очень живые.
– Наташка, ты гений. Где взяла?
– На свалке! – Она гордо выпятила тощую грудь. – Там вчера новый мусор привезли, я покопалась.
Она вдруг заметила Марию и Симеона. Замерла. Уставилась.
– О, новенькие! – сказала она без стеснения. – А вы кто?
– Мария. Это Симеон.
– А я Наташка! – Она подскочила к Симеону, разглядывая его с головы до ног. – Ты чего молчишь? Немой?
– Нет.
– А чё тогда?
– Просто молчу.
Наташка моргнула. Потом склонила голову набок, как воробей.
– Странный ты.
– Знаю.
Она заулыбалась.
– Ладно, потом поговорим. Вы надолго к нам?
– Не знаем.
– Надолго, – сказал Симеон.
Наташка посмотрела на него долго. Потом на Марию.
– Он всегда такой?
– Всегда.
– Класс, – сказала Наташка. – Скучно не будет.
И умчалась дальше, размахивая железкой.
Баба Нюра появилась к обеду.
Откуда она вышла – никто не заметил. Просто возникла из темноты, как привидение. Маленькая, сухонькая, в бесчисленных юбках и платках. Поверх всего – старый залатанный ватник. В одной руке – длинная палка, которой она подпиралась при ходьбе, в другой – огромная кружка с чем-то дымящимся.
Лицо всё в морщинах, как печёное яблоко. Но глаза молодые, зоркие. Такими глазами смотрят те, кто ничего не боится, потому что бояться уже надоело.
Она подошла, оглядела Марию и Симеона с ног до головы, покачала головой.
– Тощие, – сказала она. Голос скрипучий, как несмазанная дверь. – Кормить надо.
– Мы не напрашивались…
– А кто говорит – напрашивались? – перебила она. – Я говорю – кормить. У меня баланда есть. Из грибов. Сама вырастила.
Она сунула Марии кружку. Горячую, обжигающую пальцы даже через ткань.
Мария понюхала. Пахло дымом, травой и ещё чем-то… съедобным.
– Спасибо.
– Не за что. – Баба Нюра присела на корточки – тяжело, с кряхтеньем, но ловко. – Ты как, девка, надолго к нам?
– Не знаю. Может, насовсем.
– А он? – Баба Нюра кивнула на Симеона.
– Он со мной.
Баба Нюра посмотрела на Симеона. Долго. Очень долго. Глаза её прищурились, морщины собрались в пучок.
– Ты хоть понимаешь, кто он?
– Нет. – Мария посмотрела на Симеона. Тот сидел, закутанный в фуфайку, и смотрел на огонь. – Но он мой.
Баба Нюра хмыкнула. Встала, опираясь на палку.
– Ладно. Живите. А там видно будет.
И ушла в темноту так же внезапно, как появилась.
– Она всегда такая? – спросила Мария у Димона.
Димон усмехнулся, огладил лысую макушку.
– Баба Нюра? Она тут главная по хозяйству. Если сказала «живите» – значит, приняли. Можешь расслабиться.
Вечером Наташка пришла снова.
Притащила с собой сломанную куклу. Пластмассовую, старую, с оторванной головой и одной рукой. Волосы на кукле были рыжие – такие же, как у самой Наташки.
Она села рядом с Симеоном, сунула куклу ему в руки.
– На, играй.
– Я не умею, – сказал Симеон.
– Научу. – Наташка поджала под себя тощие ноги. – Смотри. Это мама. А это дочка. А вокруг монстры. И мама защищает дочку.
– Как Мария?
Наташка посмотрела на него. Потом на Марию. Потом снова на Симеона.
– Ага. Как Мария.
Симеон посмотрел на куклу. Потом на Наташку.
– У тебя тоже мама была?
Наташка замерла на секунду. Потом улыбнулась – слишком широко, слишком быстро.
– Была. Теперь нет. – Она ткнула пальцем в куклу. – Давай играть, а?
Они стали играть.
Мария смотрела на них и думала: а ведь он впервые разговаривает с кем-то, кроме неё.
В темноте, у стены, крутилась гайка.
Костян сидел в своём углу, поджав ноги, и смотрел на новых людей.
Он был тощий, почти прозрачный. Лысоватый, с бегающими глазами, которые редко останавливались на чём-то одном. Одежда – лохмотья, перемотанные изолентой и верёвками.
Но главное были руки.
Пальцы быстро-быстро крутили старую ржавую гайку. Крутили без остановки, как заведённые. Вправо-влево, вправо-влево. Гайка блестела на тех местах, где стёрлась ржавчина – видно, крутил её давно.
Он смотрел на Марию.
Долго. Очень долго.
Особенно на её лицо. На глаза. На то, как она обнимает мальчика в фуфайке.
Гайка крутилась быстрее.
Потом медленнее.
Потом снова быстрее.
Костян не знал, почему смотрит.
Но не мог оторваться.
Глава 8: Круг своих
Два дня в Тишине пролетели как один.
Мария уже знала, где берут воду, где можно починить одежду, у кого лучше не занимать огниво (у бабы Нюры, потому что потом не вернёшь). Она привыкла к полумраку, к запаху сырости, к тому, что призраки почти не беспокоят – здесь, внизу, они шептали тише, будто тоже уважали тишину.
Симеон сидел у костра и смотрел, как Наташка возится с очередной железкой. За два дня он вырос ещё – фуфайка, которая вчера была почти впору, сегодня снова стала маловата. Рукава доходили только до середины предплечья, штаны болтались где-то ниже щиколоток, но он не жаловался.
– Ты как так быстро растёшь? – спросила Наташка, косясь на него. – Я вот уже год почти не расту. Димон говорит, это от еды.
– Не знаю, – ответил Симеон. – Просто расту.
– А больно?
– Нет.
– А слабо?
– Не знаю.
Наташка вздохнула.
– С тобой не поговоришь. Всё «не знаю» да «не знаю».
– Я знаю другое, – сказал Симеон.
– Что?
Он посмотрел в темноту тоннеля.
– Там кто-то идёт.
Из темноты вышли двое.
Первого Мария узнала сразу – Глеб. Тот самый, со шрамом через всё лицо, что проверял Симеона позавчера. Сейчас он был без автомата, но на поясе висел нож – настоящий, охотничий.
Второй был незнакомый.
Мужик лет сорока, обычный, каких много. Не толстый, не худой, не красивый, не страшный. Руки рабочие, в мозолях. Одет в старый ватник, перешитый на скорую руку. На плече – мешок, из которого торчали какие-то железяки. Глаза спокойные, усталые. Такие глаза бывают у людей, которые уже всё видели и больше ничего не ждут.
Он кивнул Марии, сел у костра и не сказал ни слова.
– Коля, – коротко бросил Глеб, кивая на него. – С верхней Тишины. Лазали, смотрели.
– И что?
Глеб усмехнулся. Криво, через шрам.
– Инквизиторы не спят. Но мы быстрее.
Они сели у костра. Глеб достал самокрутку, закурил. Коля молча развязал мешок и выложил на ящик несколько банок консервов. Настоящих, с этикетками, которые почти стёрлись.
– Охренеть, – выдохнул подошедший Димон. – Где взяли?
– На складе старом, – ответил Глеб. – Инквизиторы не добрались ещё.
– А люди?
– Люди там были. – Глеб помолчал. – Теперь нет.
Баба Нюра подошла, забрала банки, оглядела, покачала головой.
– На ужин оставлю. Не жрать всё сразу.
Она унесла банки в свою нору.
Мария смотрела на Колю. Тот сидел неподвижно, глядя в огонь. Казалось, ему всё равно, где он и что вокруг.
– Он всегда молчит? – спросила Мария тихо у Глеба.
– Всегда, – ответил Глеб. – Если заговорит – значит, случилось что-то из ряда вон.
Коля покосился на них, но ничего не сказал. Только смотрел на огонь.
Мария поймала себя на мысли, что он не моргнул ни разу за всё время, пока они сидели рядом.
Вечером, когда стемнело, к костру подтянулись почти все.
Димон сидел на своём обычном месте, точил заточку. Баба Нюра разливала по кружкам баланду – в этот раз с мясом из консервов. Наташка вертелась рядом, пытаясь выпросить добавку. Костян маячил где-то в темноте – иногда гайка начинала крутиться быстрее, и становилось понятно, что он рядом.
Рядом с Колей пристроился ещё один.
Мария его раньше не замечала – всё время мелькал где-то в темноте, копался в железках. Теперь разглядела.
Тощий, сутулый, с бегающими глазами. Руки в масле и каких-то чёрных разводах, ногти обломанные. Перед ним на ящике лежала куча железок – старые платы, провода, детали. Он ковырялся в них маленькой отвёрткой, то и дело поднося к свету.
– Витёк, – кивнул на него Глеб. – Технарь. Всё чинит, до чего дотянется.
Витёк поднял голову, заулыбался. В улыбке не хватало пары зубов.
– Чинить пытаюсь, – затараторил он. – Тут глушилка была, старая, но можно восстановить. Если вот эту плату заменить, а тут контакты пропаять… Только энергии нет, а так бы я…
Он замахал руками, показывая, что бы он сделал, если бы была энергия.
– Кто учил? – спросила Мария.
– Борман. – Витёк на секунду замер. – Старый инженер. Он говорил: техника не врёт. Врут только люди.
– А где Борман?
Витёк уткнулся в железки. Отвёртка закрутилась быстрее.
– Умер. Давно уже. Я теперь сам. Чиню потихоньку.
Он замолчал.
Мария кивнула. Больше не спрашивала.
Глеб курил, глядя в огонь.
– Что там, наверху? – спросила Мария.
– Готовятся, – ответил он. – Жатва скоро.
– Откуда знаешь?
– Видели. Дронов больше стало. Люди в храмы потянулись. Очереди.
Мария помолчала.
– Сколько осталось?
– Неделя. Может, две. – Глеб затянулся, выпустил дым. – Те, кто хочет уйти, уже уходят вниз. Остальные… ну, вы знаете.
Все знали.
– А мы-то чего? – спросила Наташка тихо.
– А мы сидим тут, – ответил Димон. – Ждём.
– Чего ждём?
Никто не ответил.
Поздно ночью Мария сидела у костра одна.
Симеон спал, закутанный в фуфайку, которая уже не укрывала его до пят. Рядом с ним, свернувшись калачиком, спала Наташка – притащила какие-то тряпки и устроилась рядом, будто так и надо.
Глеб ушёл в свою нору. Коля и Витёк тоже разбрелись кто куда.
Баба Нюра ворчала во сне где-то за ящиками.
Димон сидел у входа в тоннель, смотрел в темноту. Заточка лежала рядом.
Мария смотрела на огонь и думала о том, что сказал Глеб. Жатва. Скоро.
– Тсс-с-с.
Звук был тихий, едва слышный.
Мария обернулась.
Из темноты на неё смотрели глаза.
Они блестели в свете костра, но не от света – сами по себе. Чуть-чуть. Безумные. И в них было что-то… странное.
Костян сидел на корточках в паре метров от неё и смотрел.
Гайка в его пальцах крутилась. Крутилась. Крутилась.
– Чего тебе? – спросила Мария.
Он не ответил. Только смотрел.
Потом медленно, очень медленно, поднял руку с гайкой и показал на неё.
На Марию.
Гайка крутилась быстрее.
– Ты… – прошептал он.
Мария ждала.
Но он замолчал. Опустил руку. И уполз обратно в темноту.
Гайка ещё долго шуршала где-то в углу.
Мария сидела и смотрела на огонь.
Сердце колотилось. Она не знала почему.
Глава 9: Сборы
Утро в Тишине началось с движения.
Мария проснулась от того, что мимо её лежанки кто-то пробежал. Открыла глаза – Наташка тащила куда-то охапку тряпья, чуть не споткнулась о спящего Симеона, выругалась шёпотом и понеслась дальше.
– Что за цирк? – спросила Мария в пространство.
– Сборы, – ответил Димон, сидевший у костра.
Он точил свою заточку. Методично, с каким-то мрачным удовольствием водил камнем по лезвию. Лысая голова блестела в свете огня, шрам на черепе розовел.
– Игнат сказал, сегодня люди наверх пойдут. Проверить, что там.
– Кто пойдёт?
– Глеб, Витёк, ещё Михей. – Димон провёл пальцем по лезвию, кивнул сам себе. – Я бы тоже пошёл, но Игнат сказал – здесь нужен кто-то с головой.
– А ты с головой?
– А ты сомневаешься? – Димон усмехнулся. – У меня голова есть. Лысая, но есть.
Мария села, потянулась. Симеон рядом заворочался, открыл глаза. Фуфайка на нём сидела теперь как влитая – ни мешком, ни в обтяжку. Он вырос ещё. Заметно. Теперь ему можно было дать лет восемь.
– Доброе утро, – сказал он.
– Утро, – буркнула Мария. – Есть хочешь?
– Хочу.
– Уже прогресс, – усмехнулась она. – Раньше говорил «не знаю».
– Я теперь знаю больше, – ответил Симеон просто.
Они пошли к бабе Нюре за баландой.
По дороге наткнулись на Глеба.
Тот сидел на ящике, чистил автомат. Разобранный ствол лежал на тряпке, затвор, магазин, пружины – всё разложено по порядку. Шрам на лице в утреннем свете казался багровым.
Рядом топтались двое.
Первого Мария знала – Витёк. Тощий, сутулый, руки в масле. На поясе у него болталась сумка, битком набитая железками и инструментами. Он что-то бормотал себе под нос, перебирая детали.
Второй был незнаком. Мужик лет тридцати, тощий, с серым лицом и бегающими глазами. Одет в лохмотья, на ногах – рваные ботинки, перемотанные изолентой. Он мялся в стороне, не решаясь подойти ближе.
– Это Михей, – кивнул Глеб на второго, не отрываясь от автомата. – Со мной пойдёт.
Михей кивнул, но глаз не поднял.
– Коля остаётся. – Глеб ловко собрал затвор, щёлкнул им. – Он не ходок. Он строитель.
– Витёк тоже идёт. Техника может понадобиться.
Витёк закивал, заулыбался щербатым ртом.
– Я всё починю! Если что сломается – я мигом! Борман меня учил, он говорил: техника не врёт, главное – слушать её…
– Хватит, – оборвал Глеб.
Витёк заткнулся, но продолжил улыбаться.
Мария посмотрела на Михея. Тот отвёл взгляд, но потом поднял голову.
– Я Михей, – сказал он. – Если не вернусь… хоть имя запомните.
И усмехнулся. Криво, неловко, будто не умел этого делать.
– Удачи, – сказала Мария.
Глеб усмехнулся.
– Удача тут не поможет. Поможет только если инквизиторы спать будут. А они не спят.
– Тогда чего идёте?
– Надо. – Он пожал плечами. – Игнат сказал – разведка. Если они прочёсывать начнут, мы должны знать.
– А если поймают?
Глеб посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл его на Симеона, который стоял рядом и молча смотрел.
– Не поймают, – сказал Глеб. – Я шустрый.
Михей и Витёк переглянулись, но промолчали.
Баба Нюра кормила их молча.
Налила баланды, сунула по куску хлеба – настоящего, не синтез, из какой-то древней муки, – и ушла в свою нору, даже не попрощавшись.
– Она всегда такая? – спросил Симеон.
– Всегда, – ответил Димон, присевший рядом. – Она добрая, просто не любит это показывать. Считает, что доброта – это слабость.
– А это слабость?
Димон посмотрел на него. На его светящиеся глаза. На спокойное, недетское лицо.