Жатва. Стелс-киберпанк / антиутопия

Сидела у огня, смотрела на спящих и думала о тех, кто не вышел. Костян с его гайкой. Димон с заточкой в руках. Баба Нюра у котла. Наташка…

Она отогнала мысль.

Рядом сидел Симеон. Он тоже не спал. Смотрел на огонь, и в свете костра его лицо казалось старше, чем было на самом деле.

– Ты чего не спишь? – спросила Мария.

– Думаю.

– О чём?

– О том, что он сказал. – Симеон кивнул в темноту, где скрылся Архип. – Про дверь. Про то, что я сгорю.

– Он просто старый и страшный. – Мария сжала его руку. – Не слушай.

– Он правду говорит. Я чувствую.

Мария хотела ответить, но из темноты вышел Архип.

Сел у костра, протянул руки к огню. Молча.

Долго молчал. Потом заговорил.

– Мне было пять лет, когда я впервые засветился, – сказал он. – Лаборатория, белые стены, люди в халатах. Они смотрели на меня и записывали цифры. Я думал, они родители.

Симеон поднял голову.

– А они кто?

– Создатели. – Архип усмехнулся. – Те, кто придумал таких, как мы. Они хотели сделать идеальные тела для Клана. Чтобы старые уроды с орбиты могли переселяться в нас и жить вечно.

Он помолчал.

– А я сбежал. – Архип посмотрел на свои руки. – Когда понял, что они со мной делают. Просто ушёл в вентиляцию и пропал. Меня искали, но не нашли. Я был маленький, худой, в любую щель пролезал.

Он помолчал.

– Потом была Тишина. Только тогда её так не называли. Просто подземелье, где прячутся сломанные. Я прожил там двести лет.

– Двести? – переспросил Симеон.

– Двести. – Архип кивнул. – И ни разу не засветился по-настоящему. Ни разу не использовал силу. Просто сидел в углу и ждал.

– Чего ждали?

– Тебя. – Архип посмотрел на него. – Или того, кто придёт после. Я знал, что рано или поздно появится кто-то, кто сможет то, на что я не решился.

Симеон молчал.

– Ты уже засветился, – сказал Архип. – Я вижу. Когда защищал её. – Он кивнул на Марию. – Сколько раз?

– Четыре, – сказал Симеон. – Первый раз – когда фонарь включил. Потом когда инквизиторы пришли. Потом когда нас нашли. И сегодня, когда они прорывались.

– Четыре за месяц. – Архип покачал головой. – Быстро. Очень быстро. Я за двести лет – ни разу.

– Почему?

– Потому что боялся. – Архип усмехнулся. – Боялся, что если засвечусь – сгорю. А я хотел жить. Долго. Очень долго. Даже в этой дыре.

Он помолчал.

– Ты боишься?

Симеон посмотрел на Марию. Потом на свои руки.

– Боюсь, – сказал он. – Но если не светиться – они умрут.

– Значит, будешь светиться.

– Буду.

Архип кивнул. Встал, опираясь на палку.

– Тогда отдыхай. Завтра пойдём дальше. Там есть место, где ты сможешь узнать больше. О себе. О них. О том, зачем тебя создали.

– Куда? – спросила Мария.

– К Ноосфере. – Архип посмотрел на неё. – К старому хранилищу знаний. Там ответы на все вопросы.

Он ушёл в темноту.

Коля сидел у стены, где положили Витька. Тот бредил, метался, но Коля держал его за плечо, не давая сбросить тряпку со лба.

– Воды… – прошептал Витёк.

Коля взял кружку, приподнял ему голову, напоил. Витёк затих.

Коля опустился на ящик рядом. Посмотрел на свои руки.

Большие, в мозолях, с обломанными ногтями. Руки, которые помнили другое.

Он закрыл глаза.

Маленькая комната. Низкий потолок. На стене – икона. Её повесил отец, когда первый раз сходил в храм.

Коле тогда было семь. Он не понимал, зачем этот кусок дерева на стене. Отец объяснял: «Чтобы Творцы видели нашу веру». Коля смотрел на икону и не понимал, зачем Творцам смотреть на их комнату.

Отец ходил в храм всё чаще. Сначала по воскресеньям. Потом каждый день. Приносил домой книги с яркими обложками, на которых было написано про «очищение» и «вечную жизнь». Отдавал последнее на «пожертвования». Мать молчала. Работала в две смены, возвращалась серая, уставшая, без улыбки.

Коля сидел на полу, чинил сломанную табуретку. Учился сам. Никто не показывал. Просто брал в руки сломанное и пытался понять, как оно работает.

Руки запоминали быстрее, чем голова.

– Ты бы тоже сходил, – говорил отец. – Очистился. Творцы принимают всех.

Коля молчал. Он ненавидел этот храм, но сказать не мог. Отец бы не понял. Или понял бы – и тогда стало бы ещё хуже.

Через три года отец собрался.

Надел чистую рубаху, которую мать гладила всю ночь. Поцеловал её в лоб. Потом подошёл к Коле, положил руку на плечо.

– Я в раю, – сказал он. – Не ищи.

На столе осталась записка. Короткая. «Ушёл к Творцам. Простите».

Мать не плакала. Она села на стул – тот самый, который Коля чинил месяц назад, – и смотрела в стену три дня. Потом встала и пошла на работу.

Коля взял записку. Прочитал ещё раз. Сжал в кулаке.

С тех пор он ненавидел храмы. Ненавидел иконы. Ненавидел тех, кто обещает рай тем, кто ещё жив.

Но он молчал.

Через два года мать тоже ушла. Не в храм – просто устала. Легла и не встала.

Коля не плакал. Он взял ящик с инструментами и пошёл чинить то, что ещё можно починить.

Коля открыл глаза.

Рядом Витёк дышал тяжело, но ровно. Костёр догорал. Люди спали.

Коля посмотрел на свои руки. Потом достал из кармана старую железку – какую-то деталь, что Витёк выронил, когда его тащили. Пальцы сами, без мысли, начали крутить, подгибать, подгонять.

Щёлкнуло. Деталь снова стала целой.

Он положил её рядом с Витьком. Тот не проснулся.

Коля откинулся к стене. Закрыл глаза.