Гомер против Одиссея. Расследование великой мистификации

© Константин Сизов, 2025

© Татьяна Белова, 2025

ISBN 978-5-4474-7863-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Как Гомер свои поэмы сочинял

Древняя Греция. Вернее, Эллада. Так сами греки называют свою страну. Хотя, какие греки? Эллины!

В древности они называли себя также аргивянами – жителями Аргоса. Так назывался не только город, но и царство, некогда охватывавшее почти весь полуостров Пелопоннес. Или данайцами – в честь легендарного аргосского царя Даная, внука бога морей Посейдона. А еще ахейцами – первой волной эллинов, принесенной океаном времени. Считается, что ахейцы первыми создали великую культуру в Элладе. Молодую, яркую, сильную, с удивлением замеченную (а пришлось!) не только ближайшими соседями, но и тогда уже древними Египтом, Ассирией, и даже далекой Индией.

Строго говоря, все эти три названия касались лишь греков Пелопоннеса. Но именно это удивительное и прекрасное место было – если не колыбелью, то уж точно детской комнатой ВСЕЙ Эллады. Полной интересных и таинственных уголков, просторов для шумных игр и забав: сражений и пиров, торговли и разбоя.

Эллада!.. От одного дивного напевного звучания захватывает дух. Эллада!.. Женщины невиданной красоты и отважные воины, неслыханной силы и ловкости… Подвиги героев, не только недоступные, но даже невообразимые для простых смертных… Боги, покровительствующие самым отважным. И, кстати, не только покровительствующие, но и позволяющие себе запросто заглянуть в гости к смертным, на чашечку чая.

Хотя, нет! Чая тогда еще и не пробовали. По крайней мере, в Элладе. Ну, не на чашечку чая, так на чашу древнеэлладского молодого игристого… Но это мы отвлеклись!

Так на чем остановились? Ах, да! Эллада!.. Источник удивительной культуры, в которой все переплелось: философия и ремесло, науки и искусства, огненные страсти и сдержанная мудрость…

Здесь почти каждый – мыслитель, художник, поэт…

Здесь пахарь, идущий за сохой, мог оказаться местным царем! Вот, решил детишкам показать, как правильно быка направлять. Тогда и борозда прямой выходит!

А деревенский гончар обжигал такие кувшины, что спустя сотни лет при одном взгляде на них у видавших виды знатоков загорались восхищением глаза!

Здесь раб мог оказаться мудрым философом, к которому даже цари обращались за советом.

Или вдруг пастух, сидевший под оливковым кустом в тенечке, начинал наигрывать на свирельке – сиринге по-гречески – такое… для чего и слов нет. И оказавшаяся случайно неподалеку богиня вдруг замирала, позабыв, куда и зачем направлялась… Так и не вспомнив, подходила тихонько, присаживалась на травку и слушала, слушала напевы дудочки…

А что!? Надо же и ей когда-нибудь отдохнуть от повседневной рутины в надоевших Олимпийских чертогах. Да и божественный супруг что-то чересчур задержался в гостях у земной красотки. Якобы по делам. Знаем мы эти дела! В результате так и жди появления нового героя.

Маленькая справка. Кого мы сейчас героями называем? Того, кто совершает подвиги. У нас героями не рождаются. Героями становятся. А вот в Древней Греции совсем наоборот дело обстояло. То есть героями как раз и рождались. Герой в Древней Греции – это плод любви какого-нибудь небожителя и земной красавицы, которой выпало такое счастье. Или несчастье, это уж, как ею судьба распорядится… Или – как она сама посчитает. Короче, привлекла эта смертная внимание высокопоставленного – в смысле поставленного высоко, на самую вершину горы Олимп, – представителя божественной власти. Ну, не обязательно, на самую вершину… Да и богини также, бывало, привлекались вниманием… Понятно, герои уже в силу своего полубожественного происхождения обязаны были совершать что-то выдающееся. Иначе кто ж поверит в их отличие от простых смертных?! А заодно, кстати, в законность их вполне земных притязаний. Дело в том, что героями часто называли себя сомнительные сыновья местных царей. Надо отметить, что в маленькой (по размерам, но не по влиянию!) Элладе этих самых царств было видимо-невидимо. А царьков (по-гречески «василисков») еще больше – по нескольку штук на каждое крохотное царство. Нет, то, что матерью такого «героя» была местная царица, ни у кого сомнения не вызывало. Оно и понятно – не на служанку же какую-нибудь, в самом деле, растрачивать свою благосклонность небожителю с Олимпа? Но свое происхождение от Зевса или Аполлона, а не от первого царского советника (или даже от местечкового «мачо» конюха), еще надо доказать. Вот и приходилось героям искать на свою геройскую репутацию приключений…

А поскольку боги в Элладе были бессмертны, то и героев расплодилось… без счета. И всем подвиги нужны… Вот и настало время, когда все чудовища были истреблены, злодеи наказаны, враги побеждены. Не считать же подвигом – прямому потомку Громовержца Зевса или Колебателя Земли Посейдона – участие в местечковых разборках! Так, где же их взять, подвиги, достойные настоящего героя? Вот отсюда и пошли проблемы… Но об этом позже.

А пока почему бы и не послушать свирель заскучавшей богине, сидя под оливковым кустом (тьфу ты, конечно, деревом) с молодым и привлекательным пастухом?

А козы с овцами сами по себе паслись. Оно и понятно. Какой уж тут присмотр за скотиной, когда такая слушательница рядом? Да и вообще, не за тем на свежий воздух свободный эллинский пастух со своей свирелью вышел, чтоб скотину пасти. Возвышенное состояние духа у него. С самого утра, между прочим. Вдохновения он жаждет. Чтобы такую мелодию на своей дудочке вывести, какой и не слыхивал доселе ни один смертный. Да и бессмертный тоже не слыхивал. Вот и сидел пастух весь день на своем холмике, мучил свою дудку. И вдруг… Она! Муза! Не увидел, нет… Почувствовал! С закрытыми глазами ощутил ветерок волшебных крылышек! И полились из обычной в Элладе тростниковой свирели-сиринги… нет, не просто звуки, а МУЗЫКА. Та самая, никем не слыханная. И замерли звери и птицы. И склонились цветы. И застыли облака в небесах. И сама богиня приблизилась неслышно невесомыми шагами, присела тихонечко рядом. И… заблеяла под боком глупая овца. Спугнула вдохновение, бессмысленное животное! Вместе с музой, между прочим, спугнула. Вспорхнет муза на радужных крылышках, и поминай, как звали. И опять сидит пастух под оливковым… ну, да, деревом, и тонет, тонет в глазах богини, да мекают вокруг него бестолковые овцы, до которых пастуху теперь уж точно дела нет.

А отсутствие присмотра за скотиной привело-таки к печальным последствиям! Объели козы да овцы всю зелень в Греции! То есть, в той самой Элладе. Можно сказать, поставили страну на грань экологической катастрофы! Хорошо древние времена закончились, и богини да музы перестали отвлекать пастухов от их прямых обязанностей.

А еще в Элладе жили поэты. Было их много и разных. Аэды, например. С них-то все и началось. Ну, это что-то вроде наших современных «бардов». Странствующие или имеющие постоянного покровителя. Сами сочиняли стихи, сами их и исполняли, вернее, распевали на пирах да на праздниках. Ну, заодно прославляли и организатора пира – какой, мол, щедрый да благородный хозяин собрал их на такое роскошное празднество. Оно и понятно – не похвалишь хозяина, так в следующий раз и не пригласят на хлеб, вино и что там еще боги пошлют.

Потом появились поэты покруче – те, которые сочиняли пьесы для театра. Особым почетом пользовались трагики. К трагедиям вообще у древних греков было особое отношение. И возвышенно, и слеза прошибает, и катарсис (душевное очищение) обеспечивает. Это Вам не комедия!

Впрочем, и комедией древние эллины тоже не пренебрегали. И на представления являлись исправно. На то она и комедия! Не столь возвышенные чувства, конечно, пробуждает, но приятные.

А еще среди поэтов часто объявлялись конкурсы. Вместе со славой и почетом победитель получал и материальное вознаграждение. Так многие поэты весьма преуспели и прославились. И даже имена некоторых самых выдающихся, пережив века, дошли и до наших дней. Отцы трагедии: Эсхил, Софокл, Еврипид. Ну, и этот, как его… комедиант… Аристофан!

Словом, поэты в Элладе пользовались почетом и уважением.

Но был среди них ОДИН. Самый-самый… Самый известный, самый почитаемый. Он не писал пьес, не ставил их на сценах столичных театров. Он просто ходил по городам и весям. А может, всю жизнь прожил в одном древнеэллинском городе. Но он рассказывал удивительные истории. О богах и героях. О женщине, чья красота заставила греков целых десять лет осаждать далекий заморский город и биться насмерть. Свою и чужую. Об отважном и мудром воине, любимце само́й великой богини Афины-воительницы. Герое, чья хитрость, в конце концов, и помогла одержать победу над неприступными стенами далекой крепости. О пути домой этого самого героя. О пути, полном таких неслыханных опасностей и приключений, что при рассказе о них кровь стыла в жилах доверчивых слушателей.

Да, это он – Гомер! Поэт, чьи песни заставляли жителей целых городов собираться на площадях и, затаив дыхание, слушать дивное повествование. Тот самый, воспевший богов и героев, чудовищ и прекрасных нимф.

Только есть еще одна мелочь. А если подумать, так и вовсе не мелочь. Великий Гомер был… совершенно слепым.

Легко ли было выжить и не просто выжить, а прославиться – слепому в Древней Элладе? Оно и сейчас непросто. Невзирая на пособия и льготы, психологическую и материальную помощь.

А тогда любая помощь имела четкий «обратный адрес»: знай, кто тебя кормит – и требовала обязательной отработки. Причем такой отработки, какую потребует «заказчик».

К чему все это? А вот к чему.

Мы, авторы того, что Вы сейчас читаете, оба уважаем хороший классический детектив. Когда все зависит от внимательности и умения мыслить.

Внимательно читая гомеровские поэмы «Илиаду» и «Одиссею», можно обнаружить в них массу нестыковок, противоречий и странностей.

Можно было бы это объяснить последующими (после Гомера) переработками текста многочисленными певцами-рапсодами, профессионально, но, не особенно вникая в смысл, исполнявшими его песни. Сомнительно. Поскольку, скорее всего, эти песни были записаны еще при жизни Гомера либо немногим позже, и тексты почти сразу стали считаться «классикой» [25]. Выбросить кусок или – страшно сказать – вставить что-либо от себя считалось проступком. А временами знатоки посвящали годы своей жизни очищению великих творений Гомера от накопившихся за столетия искажений.

Закрадывается одно шальное предположение: а что, если сам автор сознательно заложил или не стал устранять из исходного материала (сказки, легенды, тосты) эти нестыковки, противоречия и странности?

События греко-троянской войны предположительно происходили века за четыре до Гомера. Достаточный срок, чтобы все о них позабыли. И за это время был создан миф о троянской войне, известный каждому эллинскому мальчишке. И все были уверены, что ИМЕННО ТАК все и происходило.

Мог ли позволить себе молодой Гомер (тогда просто слепой певец-сказитель, один из многих «путающихся под ногами попрошаек») петь о троянской войне что-либо противоречащее общепринятым представлениям? Скорее всего – нет. Если не хотел быть с позором осмеянным, изгнанным, в общем, лишенным средств к существованию.

А если вдобавок учесть, что Гомер (Ομηρος) означает «заложник» [21]. И, скорее всего (как мы предполагаем), это не имя, а прозвище либо псевдоним. Образованность Гомера, его осведомленность в воинском деле показывают его происхождение из знатного рода. Возможно, он был похищен либо захвачен в плен. Либо его родители были вынуждены отдать мальчика в заложники, чтобы он был гарантией их послушного поведения. В любом случае отдали его не добровольно, иначе – какая же из него гарантия. Судя по красочным описаниям в его поэмах, великий греческий поэт не родился слепым. А вот заложника (за строптивое поведение или чтобы не смог сбежать) вполне могли… В общем, не рекомендовалось ему привлекать к себе ненужное внимание.

Возможно, Гомер знал больше, чем рассказал. Возможно, его отношение к этим событиям было несколько иным, чем у его слушателей. Или сами события были иными, но не мог о них петь Гомер, будучи безвестным слепым аэдом. И, даже будучи аэдом, прославленным по всей Элладе, не мог себе этого позволить. Либо не решился ничего изменить в своих сложившихся, ставших привычными, таких безупречных строках гекзаметра.

«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»

(Гекзаметр – это особый ритм, в котором в Древней Элладе читали певцы свои стихи. Короче, рэп того времени.)

Попробуем все-таки выяснить: о чем мог умолчать Гомер?

Для этого нам придется обратиться не только к «Илиаде» и «Одиссее», но и к другим источникам информации. И, в первую очередь, – к… ОБЫЧНОЙ ЛОГИКЕ.

Однако всегда и повсюду мы будем отдавать предпочтение текстам Гомера. Поскольку принимаем за исходное положение, что ГОМЕР ХОТЕЛ ДОНЕСТИ СВОЮ ТОЧКУ ЗРЕНИЯ НА СОБЫТИЯ ТРОЯНСКОЙ ВОЙНЫ, ОТЛИЧНУЮ ОТ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ОКРУЖАЮЩИХ. И ДЛЯ ЭТОГО ИСПОЛЬЗОВАЛ ТЩАТЕЛЬНО ВЫВЕРЕННЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ, СТРАННОСТИ И НЕСТЫКОВКИ.

2. Как Одиссей домой возвратился

Начнем с конца, с самых последних по времени событий, о которых рассказывается во второй части дилогии Гомера – «Одиссее».

Обстановка: маленький островок Итака. Народу и так мало, а тут большинство работящих сильных мужчин забрали на войну, которая их вообще не касалась. Разве что некоторым из молодых да горячих хотелось на мир посмотреть, себя показать. Но идти на смерть… Всего лишь потому, что местный царек кому-то что-то пообещал… И вот, спустя много лет возвращается этот самый царек. ОДИН, БЕЗ ВОЙСКА, БЕЗ ОРУЖИЯ И БЕЗ ЩИТА (что, вообще-то, считалось позором – и не только у спартанцев), но главное – БЕЗ ДОБЫЧИ. Звать его Одиссей. Известен своими хитроумием и красноречием. А эти два качества просто-таки необходимы для того, чтобы породить талантливую и убедительную «историю».

И вот сотни соотечественников Одиссея, отцов и матерей, братьев и сестер, сыновей и дочерей тех, кто ушел на войну и не вернулся, завидев ТАКОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ своего правителя… Выберем правильный ответ:

1. Радостно его встречают.

2. Стараются не замечать.

3. Приступают к допросу с пристрастием и угрозой его, Одиссея, безвременной кончины.

Подсказка: сам Одиссей, не дожидаясь встречи с верноподданными, изменил внешность.

Зачем?! Или он не царь, чтобы бояться своего народа?! Действительно, чего бояться герою-победителю, которого с нетерпением ждут в родном царстве? Так что внешность Одиссей изменил якобы не сам, а лично богиня Афина позаботилась скрыть его истинный облик. Да-да, та самая Афина, богиня мудрости, которая родилась из головы Зевса-громовержца, причинив ему немалую головную боль. От мудрости часто голова болит, ибо, как сказал другой великий поэт: «Умножая мудрость, умножаешь скорбь…» Однако вернемся к Одиссею. Если бы не Афина, да разве стал бы он менять свой облик!? Впрочем, спорить Одиссей не стал. Изменив внешность, он получил возможность не только отсрочить торжественную встречу с народом, но и скрытно выяснить обстановку.

Оказалось, что его верной жене Пенелопе докучают многочисленные женихи. Ну, этих-то понять можно. С одной стороны – хозяина дома нет. Десятилетняя война, в свою очередь уже десять лет как окончилась, а царь домой так и не вернулся и ничего о нем не известно. Так что его власть и все его добро лежат, можно сказать, бесхозные – только руку протяни. А с другой стороны – власть, даже на таком островке, так просто не захватишь, требуется подобие законности. Тем более, что силенок для откровенного присвоения власти наверняка оказалось маловато – не будем забывать, что самых сильных на упомянутую войну и забрали.

Но даже против этих шакалов Одиссей не решается выступить открыто. Слишком их много. По тексту «Одиссеи» одних женихов можно насчитать сто восемь штук [4. π, 247—253]. (В переводе Жуковского [2b] получим сто шестнадцать. Но это случайная ошибка мастера!) Добавим сюда штук 10 прислуги. Прихватили даже «товарищей, в разрезании мяса искусных». А если подсчитать по Аполлодору – так целых сто тридцать шесть штук одних женихов получим [5. Эпитома. VII, 26—30]. (Почему в штуках? Ну, не по головам же их считать! Это мы оставим Одиссею! А в «человеках»? Это здоровых молодчиков-то, упрямо домогающихся одинокой женщины? Которая, к тому же, намного их старше. И так на протяжении нескольких лет? Конечно, бывает любовь «несмотря ни на что». Но здесь, как нам кажется, не тот случай. Это стая, ведущая загонную охоту! Или все-таки – стадо?)

Так что предосторожность мудрой Афины с изменением облика нашего героя оказалась вполне оправданной. И теперь Одиссей, воспользовавшись законами гостеприимства, по которым даже его, безвестного нищего бродягу допускают на пир, дожидается удобного момента. Что, правда, не избавляет его от грубых шуток, точнее, откровенных издевательств со стороны некоторых из пирующих. Однако Одиссей продолжает терпеливо наблюдать: за женихами и слугами, за женой Пенелопой и сыном Телемахом, за знамениями богов.

Ну, женщину тоже понять можно. Ждала-ждала. Сначала десять лет войны. Потом еще долгие годы неизвестности – ни от мужа, ни о муже ни слуху, ни духу. А, между тем, поклонники одолевают – спасу нет! Сначала Пенелопа избрала тактику сталкивания противников между собой: никому напрямую не отказывая, подавала «надежду всем и каждому порознь» [2b. II, 90—91]. Эффективно, но лишь пока претенденты не выяснят все-таки отношения между собой и не придут к выводу, что их морочат. Пенелопе помогло довольно долго продержаться только большое число жаждущих власти. Когда же совсем обложили – прямо в собственном доме – придумала такую хитрость:

«Не торопите со свадьбой меня, подождите, покамест

Савана я не сотку – пропадет моя иначе пряжа! —

Знатному старцу Лаэрту [отцу Одиссея] на случай, коль гибельный жребий

Скорбь доставляющей смерти нежданно его здесь постигнет, —

Чтобы в округе меня не корили ахейские жены».

[2a. II, 97—101]

Согласились женихи подождать. И вот ТРИ ГОДА Пенелопа днем ткала саван, а ночью распускала работу.

(Заметим в скобках, что то ли с отчаяния, то ли по какой еще причине, но повод Пенелопа придумала своеобразный. Одинокому «старцу Лаэрту», действительно, как мы увидим позже, было за восемьдесят, а это и по нашим временам немало! Но – живет он не в царском дворце, а в маленьком домике с несколькими старыми слугами!

«… Ни хорошей кровати,

Ни одеяла старик не имеет, ни мягких подушек.

В зимнюю пору он в доме ночует с рабами своими

В пепле, вблизи очага, покрывшись убогой одеждой.

В теплую ж пору, как лето придет иль цветущая осень,

Он в виноградном саду, где попало, на склоне отлогом

Кучу листьев опавших себе нагребет для постели, —

Там и лежит». [2a. XI, 188—195]

Будь женихи повнимательнее, они могли бы сразу заметить Пенелопе, что ее забота о старике лучше бы выражалась в другом, пока он еще жив…)

В конце концов, с помощью то ли продажной служанки, то ли коварной подружки разоблачили женихи хитрость Пенелопы с саваном и стали донимать больше прежнего.

Да и это бы еще полбеды!

Но все это время (ВСЕ ГОДЫ!) женихи живут во дворце Одиссея, пьют его вино, едят его свиней, овец, коров, распоряжаются его имуществом и рабами, как своими собственными.

«Только одно на уме вот у этих – кифара [вот так греки обогатили мировую культуру сразу двумя вещами: словом «гитара» и инструментом, который они этим словом называли – лирой] да песни.

Немудрено: расточают они здесь чужие богатства».

[2a. I, 159—160]

А чего стесняться!? Хозяина дома нет, сын Одиссея – Телемах – вырос без поддержки, а главное – без примера отца, слишком неопытен и не может дать отпор распоясавшимся поклонникам беззащитной женщины. К тому же, повторим, многовато их.

Так что, увидев, что еще немного – и все ее добро пойдет прахом, а сама она – по миру милостыню просить, Пенелопа соглашается, наконец, выбрать нового мужа. Но не просто так – а назначает соревнование между женихами. Дескать, хочет быть уверенной, что в лице будущего супруга обретет долгожданного защитника. Словом, только победитель в соревновании получит и руку Пенелопы, и все ее имущество. «А никто не победит, значит – нет достойных. Все вон пошли! Пожа-алуйста…» Женская хитрость. К сожалению, бессильная против мужской наглости.

Суть соревнования была в том, чтобы, согнув его, Одиссея, лук, надеть тетиву. После чего пустить стрелу так, чтобы она пролетела сквозь 12 колец…

По крайней мере, так нам сообщает в своем переводе «Одиссеи» Василий Жуковский [2b. XXI, 75—77]. Но в переводе Викентия Вересаева – вместо колец – топоры. Кстати именно так у Гомера (мы лично в этом убедились): πελεκεων δυοκαιδεκα – «двенадцать топоров».

Греческий «пелекус» (πελεκυς) – это даже, скорее, двойная секира, чем топор.

Перед соревнованием сын Одиссея Телемах вырывает РОВ (ταφρος) и ВКАПЫВАЕТ (ορυσσω) в него топоры, выравнивает их по шнуру и УТАПТЫВАЕТ (εναξα) землю  – именно так в оригинале [4. φ, 120—122]. Но как, Зевса ради, можно прострелить 12 топоров?! Поищем ответ вместе.

Женихи, как и ожидалось, задание позорно провалили! Даже тетиву на лук натянуть не смогли! Что и не удивительно – воины из них были никудышные – даром, что ли всю войну дома просидели, а последние годы – так и вовсе только и делали, что пировали за одиссеев счет, и тяжелее кубка с вином ничего не поднимали. И потому быстро устали (некоторые – заранее, даже еще не коснувшись лука) и решили передохнуть. Отложить соревнование до завтра.

Убедившись, что никто из них ему не соперник, Одиссей просит и ему дать лук. Но даже тогда, когда – после долгих насмешек – это грозное оружие оказывается у него в руках, не торопится объявлять, кто он есть на самом деле.

А лук, надо сказать, по тем временам был, действительно, более чем серьезным доводом, даже против толпы. Особенно, если в ней ни одного воина.

Этот лук, кстати, для царя Итаки был особенным. Вы наверняка уже обратили внимание на то, что Одиссей не взял его на войну. Лук был памятью, подарком друга, вскоре погибшего. Можно себе представить, что чувствовал Одиссей, когда женихи ЕГО жены, натерев салом, грели над костром ЕГО лук, подарок ЕГО покойного друга – может, хоть так согнется?

Поэтому Одиссей сначала долго рассматривает оружие – в порядке ли? Чем снова вызывает насмешки – мол, лука не видел! Эти насмешки мигом исчезают, когда «нищий бродяга», быстро накинув тетиву, – ДАЖЕ НЕ ВСТАВАЯ СО СКАМЬИ – первой же стрелой поражает цель: стрела «мгновенно чрез дыры ручек всех топоров, ни одной не задев, пролетела» [2a. XXI, 421—422].

Вересаев (а он, поверьте, и так проявил чудеса мастерства, решившись переводить это трудное место, не «отходя» от Гомера), видимо, имел в виду топоры с КОРОТКОЙ рукоятью и отверстием (либо жестко закрепленным кольцом) на нижнем ее конце. Ремешок в кольцо – и топор удобно и элегантно повисает на руке. В ДЛИННОЙ рукояти отверстие внизу не имело никакого смысла. Зачем? На стену вешать? Так ведь оружие, как и любой другой инструмент, если и вешают, то ВВЕРХ РАБОЧЕЙ СТОРОНОЙ. Других же дыр на БОЕВЫХ топорах – ни на лезвиях, ни на рукоятках выше хвата рукой – никогда и не делали. Кто же будет ослаблять прочность своего оружия?! Даже ритуальные безделушки вроде критских лабрисов (похожих двойных топориков) не имели ненужных отверстий.

Только вот беда: мода на КОРОТКИЕ топоры пришла значительно позже, через мно-о-ого веков, когда развилась технология литья и стало ВЫГОДНО отливать их вместе с рукоятью. А во времена Одиссея – и долго еще – оружейник был кузнецом, а не литейщиком! К тому же кованый металл превосходил литой по прочности, что для оружия немаловажно. В бою же ахейцы обычно использовали секиры на длинных рукоятях.

Но, допустим, Одиссей опередил моду. И его боевые секиры были с короткими рукоятями. Однако зачем тогда копать ров? Ведь секиры намного лучше держались бы, если их просто воткнуть (под углом) лезвием в плотную, невскопанную землю. Ладно! Неважно, были ли они вкопаны или воткнуты – высота отверстий над земляным полом меньше длины самой короткой из рукояток. И Одиссею пришлось бы стрелять, сидя на полу, а не на скамье!

Есть, правда, вариант перевода используемого Гомером слова «стейлейе» (στειλειη) – «отверстие ДЛЯ топорища» [21], а не В топорище. Если Гомер имел в виду ЭТИ отверстия, топоры-секиры должны были быть без рукоятей. Иначе сквозь что же стрелять? Однако и в этом случае не нужен ров, по все тем же соображениям! К тому же в ТАКУЮ ЦЕЛЬ Одиссею пришлось бы стрелять не просто лежа: стрела должна пройти чу-уть выше уровня земли. И одни боги знают, как держать при этом длинный боевой лук! Сценаристы фильмов об Одиссее пытаются выйти из неловкого положения (точнее, вывести из него исполнителя главной роли), выдумывая шесты, бревна, в которые втыкаются топоры, – лишь бы приподнять цель. Но все эти ухищрения совершенно не соответствуют ТЕКСТУ ГОМЕРА.