Грай воронов

Любовь учит, куда бить больнее всего…

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Дорогой читатель!

«Тень падёт» — художественное произведение, основанное на исторических эпохах, реалиях и верованиях народов раннего Средневековья. Несмотря на использование исторических имён, географических названий и отдельных событий, характеры персонажей, их взаимоотношения и значительная часть происходящего являются плодом авторского вымысла и не претендуют на полное соответствие исторической действительности.

Описанные в книге конфликты, обычаи и религиозные противостояния служат частью художественного замысла. Они не являются выражением позиции автора по отношению к каким-либо народам, культурам или верованиям.

В произведении присутствуют сцены насилия, жестокости, боевых действий, убийств и смерти, а также темы предательства, утраты, мести, психологического давления и тяжёлых эмоциональных переживаний.

Возрастное ограничение: 18+

Если определённые темы могут вызвать у вас сильный эмоциональный дискомфорт, рекомендую учитывать предупреждение о содержании перед началом чтения.

ГЛАВА 1. Пророчество вёльвы

Мы почти не замечаем мгновений, что проносятся перед нашими глазами, забывая, что именно в них порой и решается судьба. Мы откладываем улыбки на потом, сдерживаем смех и всё реже позволяем себе просто жить, словно хорошее стало само собой разумеющимся и больше не нуждается в нашем внимании. Лишь перед прощанием приходит эта минутная ясность, заставляющая увидеть то, от чего мы так долго отворачивались, и принять правду такой, какая она есть.

Облака уходят так же тихо, оставляя после себя лишь призрачную память о своём недолгом присутствии. Они плывут к горизонту над тёмными фьордами и скалистыми берегами, растворяясь там, где взгляд уже не в силах удержать их силуэты. Белые следы медленно тают в холодном небе, и вскоре уже невозможно понять, были ли они здесь на самом деле.

Магнус Бесстрашный ушёл, зная это. Его решение не было таким лёгким, каким казалось многим из его соратников. Оно требовало отказаться от прошлого, в котором всё ещё таились тени, готовые вцепиться в него, от привычной жизни и даже от самого себя, от того внутреннего Магнуса, который всё ещё жаждал странствий, дальних берегов и неизведанных земель. Но ради чего-то по-настоящему великого, а Магнус считал рождение дочери именно таким даром, он был готов заплатить любую цену, пусть даже однажды эта цена окажется равна его собственной жизни.

Магнус привык к свободе. Он не был человеком, способным годами оставаться в одном месте, довольствуясь спокойной жизнью вдали от моря и сражений. Его душа принадлежала дороге, ветру и дальним берегам, а война была не только долгом перед конунгом, но и частью той жизни, которую он выбрал для себя. Однако ради долгожданной дочери, ради того великого счастья, которого он ждал столько лет, Магнус отказался от битв, войн и путешествий, от желания вновь увидеть, что лежит там, за морем.

Однажды вёльва сказала ему, что у него родится дочь, но до её появления он потеряет всех детей, что придут в этот мир раньше неё. Она будет единственной его кровью и единственной, кому предназначена великая судьба.

И как бы сильно его душа ни плакала, когда он сидел на очередном тинге, как бы ни дрожало сердце и как бы машинально рука ни тянулась к топору при виде уходящих на юг драккаров, он всё же знал, что рождённая дочь, спящая дома в руках любимой женщины, стоила всего, от чего ему пришлось отказаться. Стоила дальних берегов, грохота битв, солёного ветра в лицо и той свободы, ради которой когда-то он мечтал стать воином.

Когда Магнус был ещё ребёнком, он мечтал странствовать. Его душа трепетала в ожидании того дня, когда он станет старше и наконец начнёт собственный путь воина, но Оддгейр, вечно хмурый и суровый мужчина, лишь качал головой, напоминая ему, что его долг — быть рядом с ним, стать воином и верным семьянином. Таким Магнус и стал: прославленным воином, чьё имя знали во всех окрестных землях, и верным, любящим мужем. Там, дома, хлопотала его недавно разрешившаяся от бремени жена, пока он сидел в чертоге своего конунга, среди людей, с которыми провёл большую часть своей жизни.

— Скёль! — кричали воины, поднимая кружки с элем и расплёскивая пену на пол.

Сидя по правую руку от конунга Вигго, Магнус смотрел на всё происходящее почти безучастно. Ему было знакомо здесь всё: запах дыма, пролитого эля и жареного мяса, гул голосов, звон кружек, тяжёлые шаги воинов, смех, доносившийся из-за длинных столов. Всё это было родным, но в то же время уже стало чужим, и Магнус понимал, почему. Рука Вигго коснулась его плеча, тот что-то говорил, однако Магнус почти не видел движения его губ и не вслушивался в слова, не зная, то ли хмель уже затуманил голову, то ли он просто не хотел слышать того, что говорил этот человек, которого когда-то любил всем сердцем и который в конце концов причинил боль им обоим.

Отвернувшись, он вновь задумался о своей жизни. Ещё ребёнком Оддгейр прививал ему силу, волю и справедливость. Отец так часто бил его за проказничество, что однажды оставил на коже сына несколько шрамов. Да, Оддгейр был жесток, но в глазах Магнуса всегда оставался справедливым, и многое из того, чем теперь жил сам Магнус, пришло к нему от отца. От него же он перенял и ремесло, которым славился в землях данов и далеко за их пределами.

Магнус Бесстрашный был не только воином, но и кузнецом. Его руки обладали редким даром. Искусство ковки требовало терпения, силы и предельной сосредоточенности, а всего этого у Магнуса было в избытке. Он любил проводить дни напролёт в своей мастерской, и теперь, когда ему больше не нужно было спешить к очередному набегу, мог часами стоять у горна, отбивая молотом раскалённое железо. Он видел, как с каждым ударом бесформенный кусок стали принимал нужную форму, как металл становился послушным его рукам, как под ударами молота рождалось оружие, которое однажды могло решить исход чужой битвы. Ему нравилось слушать, как сталь поёт под молотом, принимая его волю, а воля у Магнуса была крепкой, почти каменной.

Его мастерство быстро стало предметом разговоров, и уже много лет к нему стекались люди из отдалённых краёв. Каждый хотел заполучить его копьё, молот, лук, нож или меч, но Магнус лишь складывал грязные руки на груди, поднимал широкую бровь и качал головой. Не дурак он, каким его считали некоторые незнающие люди, чтобы отдавать работу за бесценок: свои творения Магнус продавал дорого, за большие деньги, но далеко не каждому встречному.

Он любил всматриваться в лицо человека, слушать, как тот говорит, замечать, как держится, во что одет и что выдаёт его взгляд. Магнус хотел знать, кому отдаёт оружие, потому что для него меч никогда не был просто куском выкованной стали. Если он понимал, что человек недостоин, то без сожаления давал ему отворот-поворот. И даже если тот предлагал бы ему всю казну гётов, Магнус не продал бы ни одного своего творения.

В этом заключался его принцип и то внутреннее чувство, от которого он никогда не отступал: оружие должно становиться продолжением человеческой воли, а воля эта обязана быть сильной, твёрдой и достойной того, чтобы держать в руках сталь. Таких людей в Мидгарде, по мнению Магнуса, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Вечер наступил слишком быстро, Магнус и не заметил, как вернулся домой. Хмельное настроение развеялось ещё по дороге, но мысли всё так же теснились в голове, не давая ему избавиться от тревоги. Весь день он улыбался, смеялся вместе с остальными, принимал поздравления и позволял всем видеть в себе счастливого отца. Но стоило ему переступить порог чертога, как эта улыбка осталась за дверью.

Ребёнка он любил — тут и спорить никто не мог. Его малышка, с той особенностью во взгляде, которая с самого рождения отличала её от других детей, стала центром его мира. Он всегда уделял ей больше внимания, чем жене, качал на руках, тихо пел ей песни и вырезал игрушки, хотя девчушка была ещё слишком мала, чтобы толком ими играть.

Когда он вошёл в дом, небо уже медленно темнело, лёгкий ветер, пахнущий свежескошенной травой, дымом очагов и горячей едой из соседних домов, бил в спину, пока Магнус переступал порог. Внутри было тепло и тихо. Он забрал малышку из рук Дагейд, которую поначалу всё ещё называл рабыней, хотя давно уже перестал воспринимать её только так. Она стала для них почти родной, помогала по дому и нередко оставалась рядом с девочкой, когда Гизале приходилось заниматься другими делами.

Малышка была укутана в мягкое полотно и не спала, внимательно наблюдая за отцом.

— Не спишь? — тихо спросил Магнус, покачивая её на руках. Он шагнул в комнату и сел возле резной кроватки, которую сам для неё сделал, вспомнив такие же у других детей, которых когда-то видел. — Тогда давай спать. Папа тебе споёт.

И он действительно запел, продолжая осторожно покачивать дочь. Голос Магнуса был непривычно тихим, почти шёпотом, чтобы эту песню слышала только она. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь его голосом да редким потрескиванием огня. В воздухе смешались запах еды, горелых поленьев и сушёных трав, которые собирала Гизала. Наверное, и теперь она была где-то неподалёку, занималась своими делами, ведь дома Магнус её ещё не видел.

Держа дочь на руках, он не мог заставить себя улыбнуться, хотя должен был, ведь весь день, пока сидел в чертоге Вигго, скучал по ней. Руки Магнуса казались огромными рядом с маленькой головкой девочки. На них проступали старые шрамы и мозоли, оставленные оружием и кузнечным ремеслом. Каждый раз, проводя ладонью по голове дочери, он невольно затаивал дыхание, опасаясь сделать что-нибудь не так и причинить ей боль. Магнус привык быть безупречным во всём: хорошим мужем, верным воином, надёжным другом и искусным кузнецом. Он привык отвечать за то, что делал, и потому даже детский плач заставлял его тревожиться, если дочь заплачет, значит, он не смог уберечь её от боли.

А ведь он так хотел быть для неё именно тем человеком, рядом с которым ей никогда не придётся бояться.

— Спи, моя малышка, — прошептал Магнус, целуя дочь в лоб.

Усевшись поудобнее, он продолжал смотреть на засыпающую девочку, слушая её тихое сопение. Прижав её к груди чуть крепче, он поправил ткань, стараясь укрыть дочь потеплее. Хотя за стенами стояло лето и вечерний воздух всё ещё хранил дневное тепло, Магнус всё равно боялся, что ей станет холодно. Он укрыл её ещё раз, провёл пальцами по мягкой ткани и только после этого позволил себе немного расслабить плечи.

На первый взгляд всё казалось идеальным: любящий отец укачивал дочь в тихом доме, где потрескивали в очаге поленья, а за стенами медленно опускался северный вечер. Но всё было не так, и каждый, кто жил в этом доме, понимал это, хотя никто не осмеливался произнести вслух то, что происходило в этих стенах.

Пока Магнус смотрел своими голубыми глазами на дочь, за ним уже наблюдали зелёные, полные скорби и печали. Если вглядеться в них внимательнее, там почти не осталось жизни, лишь редкие вспышки былого счастья, да и от него сохранилось не больше, чем горсть высушенной травы, которую ветер способен рассеять одним порывом. Женщина, заполучившая сердце Магнуса, стояла за углом, скрытая тенью, так, чтобы муж её не заметил, и наблюдала за ним, стискивая кулаки всё сильнее, пока ногти не впились в ладони. Но когда Магнус вновь поцеловал их общую дочь в лоб, Гизала закусила губу до крови и медленно покачала головой, словно пыталась отогнать от себя мысль, которую сама же не могла больше выносить.

Не в силах терпеть, она глухо топнула босой ступнёй по полу и выбежала наружу, где холодный ветер облизал её солёные щёки. Каждый раз, наблюдая за мужем и видя, с какой нежностью он относится к их ребёнку, Гизала чувствовала, как внутри неё что-то ломается, а вслед за этой болью поднималась ярость, от которой порой становилось страшно даже ей самой. Она не могла принять дочь, не могла, сколько бы ни пыталась убедить себя в обратном. Она сама родила эту девочку, сама носила её под сердцем, когда ещё ждала её появления, но теперь ребёнок стал для неё обузой, к которой она оказалась не готова, и чем сильнее Магнус любил малышку, тем сильнее Гизала ощущала, что теряет его. Иногда ей хотелось сделать то, за одну мысль о чём она потом ненавидела себя ещё больше, — утопить ребёнка и навсегда прекратить эту боль.

— Тише, Гизала, — пыталась успокоить себя женщина, растирая мокрое от слёз лицо. — Тише, она не отнимет его у тебя. Не отнимет.

Но собственная дочь, плоть от её плоти и кровь от крови Магнуса, стала для Гизалы настоящим испытанием, превратившись в соперницу, с которой она теперь воевала в собственном сердце за внимание мужа. Растирая лицо всё сильнее, она пыталась стереть вспыхивающие в памяти картины тех дней, когда ещё чувствовала себя счастливой. Они казались такими далёкими, словно принадлежали не её жизни, а чужой саге, которую когда-то рассказывали у очага. Тогда на её руках сидел другой младенец, с такими же светло-пепельными волосами и такими же зелёными глазами, как у неё, а маленькие пальчики цеплялись за её пряди и тянули их к себе, заставляя Гизалу смеяться.

Но те дни остались в прошлом.

Гизала была невероятно красивой женщиной, но и эта красота теперь осталась где-то в прошлом, в тех днях, когда её питало счастье, а не злоба и вина. Теперь она носила на душе груз собственных ошибок и до сих пор корила себя за смерть дочери. Кожа её потускнела, лицо осунулось, а прежний блеск задорства в зелёных глазах давно угас, и казалось, что вернуть его уже не сможет ничто. О сердце и говорить было нечего, если бы его действительно можно было вынуть из груди и заменить камнем, Гизала, наверное, давно бы сделала это, лишь бы больше ничего не чувствовать.

Этот вечер был таким же, как и многие до него. Как обычно, Гизала убежала из дома и села возле большого валуна неподалёку от их жилища, где могла тихо плакать, зная, что там, за стенами, Магнус оставался с её дочерью. Стоило ей опуститься на холодную землю, как она позволяла душе плакать, позволяла себе раствориться в воспоминаниях о тех днях, когда была счастлива и рядом с ней находились люди, которых теперь больше не было. Со смертью первенца между ней и Магнусом словно выросла высокая каменная стена, и сколько бы они ни пытались пробить её, ничего не выходило. Лишь когда Гизала объявила, что ждёт дитя, Магнус вновь посмотрел на неё иначе, и ей показалось, что прежняя близость возвращается, что всё наконец встало на свои места. По крайней мере, тогда она так думала.

Но всё оказалось лишь временным, как и многое в этом мире, где даже то, что кажется вечным, однажды отдаётся в руки судьбы. Когда Гизала родила дочь, она почти сразу поняла, какую ошибку совершила, сохранив эту жизнь.

В присутствии мужа женщина ещё пыталась сохранять видимость материнской заботы. Она натягивала на лицо блёклую, неестественную улыбку, говорила тихим, на первый взгляд ласковым голосом, могла погладить дочь по голове или даже ненадолго взять её на руки. Всё это — лишь потому, что рядом был Магнус и она не хотела, чтобы он видел правду.

Но стоило ему покинуть дом, как маска спадала с лица его любимой женщины. Каждый раз от одного его присутствия к горлу подступала тошнота, а внутри поднималось то самое отвращение, которое Гизала не могла заставить себя подавить.

Она не теряла ни секунды, чтобы передать девочку Дагейд, стоило той начать капризничать. Далия — так назвал их дочь Магнус — тянулась к матери маленькими руками, искала её тепла, её голоса, её запаха, но Гизалу раздражало всё, от плача до смеха, и даже тихое сопение ребёнка. Порой в ней поднималось такое желание ударить девочку, что Дагейд всякий раз оказывалась рядом раньше, чем Гизала успевала сделать шаг. Она останавливала её и напоминала, что Магнус придёт в ярость, если увидит на своей любимой дочери хоть малейший след.

И вот сегодня, после долгих размышлений и выпитого в чертоге Вигго эля, Магнус Бесстрашный окончательно понял, что его терпению пришёл конец. Дураком он не был и давно видел то, что Гизала так старательно пыталась скрыть. Сначала он списывал её холодность на тяжёлое состояние после родов, о котором не раз слышал от товарищей: мужчинам рассказывали, как рождение ребёнка порой меняет женщину, как боль, бессонные ночи и страх могут сделать её чужой самой себе. Но время шло, а вместе с ним становилось всё очевиднее, что с Гизалой происходит нечто иное, нечто гораздо более тёмное и опасное для их дочери.

Его доверие к Гизале рухнуло окончательно в тот день, когда он вернулся домой и услышал её крик. Девочка захлёбывалась слезами, тянулась к матери маленькими руками, просилась на грудь и в объятия, а Гизала кричала на неё, осыпая проклятиями. Тогда они впервые по-настоящему разругались, и после той ссоры между ними уже ничего не стало прежним. Магнус устал от криков, от лжи, от тех оправданий, которые день за днём лились из её уст. Он пытался любить её, несмотря на всё, что видел, пытался закрывать глаза, потому что когда-то отдал ей своё сердце и не хотел признавать, что женщина, которую он любил, стала чужой ему.

Разжав кулаки, Магнус ударил ладонью по кровати. Он тяжело выдохнул, поднялся и осторожно положил малышку в резную кроватку, затем строго-настрого приказал Дагейд не отходить от неё и следить за каждым её движением, пока он не вернётся. Сам же подошёл к деревянной миске в углу, умыл лицо холодной водой и вышел наружу, надеясь, что вечерний воздух остудит ярость, прежде чем она заставит его сказать Гизале то, о чём они оба потом пожалеют.

Снаружи его встретил лёгкий ветер, принёсший запах хвои, влажной земли и леса, начинавшегося сразу за их домом. Вдали шелестели кроны, а над тёмными деревьями медленно угасал летний свет.

Лето всегда было его любимым временем года. Это была пора, когда земля дышала светом, поля зеленели, скот пасся на пастбищах, а жизнь казалась щедрой настолько, что даже человек, привыкший смотреть на мир через сталь и кровь, мог на мгновение поверить в её милость. Старики говорили, что судьбу человеку не обмануть, что норны уже ткут нить каждого из нас, но Магнус никогда не любил думать о том, что всё предрешено. В такие вечера ему хотелось верить, что пока человек держит в руках меч, топор или просто ладонь того, кого любит, он всё ещё способен что-то изменить.

— Жизнь — это дар, — прошептал он, глядя в темнеющее небо, — и испытание.

Слова прозвучали тихо, но твёрдо, словно он произносил их не миру, а самому себе, пытаясь найти в них опору. Тяжело выдохнув, Магнус провёл ладонью по лбу и почувствовал, как напряжение отзывается в сведённых мышцах. Он знал, что этот разговор неизбежен, и впервые понимал: как бы сильно он ни любил Гизалу, долг отца стоял выше этой любви. Он мог простить многое, мог вынести почти всё, что предназначала ему судьба, но не мог позволить причинить вред собственной дочери.

Обернувшись, Магнус увидел Гизалу. Она сидела на том же месте, где и ранее, неподвижная среди травы и вечерней тишины. На ней было светло-серое льняное платье, подчёркивавшее хрупкость фигуры, длинные пепельные волосы рассыпались по плечам, а профиль оставался таким же безупречным, каким он помнил его много лет назад. За ухом прятался небольшой розовый цветок, такой же, как тот, что Магнус когда-то сорвал для неё на краю леса. Когда-то одного такого простого и скромного дара хватало, чтобы увидеть на её лице улыбку.

Магнус подошёл и опустился рядом, прислонившись спиной к холодному валуну. Внезапный порыв ветра взметнул её волосы, и на короткое мгновение перед ним вновь оказалась та женщина, которую он когда-то любил до боли. Её красота для него по-прежнему оставалась завораживающей, и сердце предательски дрогнуло, напоминая ему, что перед ним не враг и не чужая женщина, а та, ради которой он когда-то был готов идти против самого рока.

Он всё ещё любил…

ГЛАВА 2. Волк в овечьей шкуре

— Гизала, — сухо процедил он, глядя вдаль. — Нам нужно поговорить.

Губы Гизалы растянулись в горькой усмешке. До неё наконец дошло, насколько сильно всё изменилось в их отношениях. Где-то глубоко в душе она давно понимала причину, но до последнего отказывалась принимать собственные догадки всерьёз. Она посмотрела на Магнуса, вспоминая те счастливые дни, когда между ними ещё не было постоянных ссор и боли, от которой теперь так часто ныло сердце. Когда-то она мечтала быть услышанной, хотела, чтобы муж наконец понял её чувства и хотя бы раз позволил ей свободно дышать рядом с ним.

Шумно вздохнув, Гизала качнула головой и прикрыла влажные глаза. Для себя она уже всё решила. Зачем продолжать этот разговор, если он лишь вновь бередит старые раны? Она слишком хорошо знала, чем всё закончится. Стоит ей заговорить, и снова виноватой окажется она, снова станет врагом для всех. Гизала поднялась, гордо вскинула подбородок и сделала первый шаг, но в ту же секунду её запястье обожгло прикосновение.

Она обернулась, поймав внимание мужа. Однако внутри не дрогнуло ничего. Словно та женщина, которая когда-то замирала от одного его взгляда, умерла много лет назад — вместе с их первой дочерью.

— Отпусти мою руку, Магнус, — сухо обронила Гизала, выдёргивая запястье. Голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Нам не о чем с тобой говорить.

Мужчина нахмурился, ему не нравилось её поведение, не нравилось и то, как она вновь пыталась отгородиться от него молчанием, словно между ними не было ни прожитых лет, ни общей постели, ни ребёнка, который теперь спал под их крышей. Он видел, куда тянет её эта горечь, видел, как она вновь рвётся окунуться в ту жизнь и в ту грязь, что уже однажды затянула их семью и едва не погубила их обоих.

— Нет.

Всего одно слово, но в нём была вся тяжесть принятого им решения. Его тяжёлый взгляд придавил её сильнее любой руки, и Гизала не выдержала, медленно опустилась обратно и стиснула зубы от бушующей злобы. Холодная поверхность валуна обожгла спину, и она вздрогнула, однако продолжала смотреть ему в глаза.

Молчание снова растянулось между ними, пока над лесом медленно угасал день. Двое когда-то влюблённых сидели рядом, наблюдая, как последние лучи солнца уходят за горизонт, окрашивая далёкие скалы и верхушки деревьев в тусклое золото. Где-то за лесом кричала птица, ветер шевелил траву, а издалека доносился приглушённый шум человеческих голосов, но здесь, у холодного валуна, весь мир отступал, оставляя только их двоих и ту пустоту, что поселилась между ними.

Гизала не спешила нарушить паузу, пока Магнус разжигал огонь. Она позволила солнцу окончательно скрыться за линией горизонта, наблюдая, как вечер медленно забирает последние краски у неба, и только тогда её голос прорезал тишину:

— Ты сегодня не в духе, — произнесла она с явным презрением, изгибая тонкую бровь. — Ответь на один вопрос.

Магнус лишь качнул головой, продолжая смотреть туда, где над тёмными деревьями взлетел ворон в небо.

— Почему ты отдалился от меня? — тихо, но настойчиво спросила она. — Разве я заслужила этого?

Мужчина замер. Секунды тянулись, пока он пытался осмыслить слова жены. Она… обвинила его?

В груди неприятно заныло, и он отстранился, словно боялся даже лёгкого прикосновения. Рука Гизалы, уже почти коснувшаяся его щеки, замерла в нескольких дюймах от лица и медленно опустилась. Когда-то от одного её прикосновения он забывал обо всём на свете, а теперь не мог позволить ей даже коснуться его лица.

— Даже сейчас ты смотришь на меня так, точно я тебе противна, — прошептала Гизала, и голос предательски дрогнул. — Почему ты больше не можешь любить меня?

Магнус часто пытался понять, что такое любовь, но каждый раз вместо ответа перед глазами всплывали обрывки прошлого. Смех у очага, тёплые пальцы, вплетённые в его волосы, тихие разговоры в ночи, когда им казалось, что весь мир принадлежит только им двоим. Когда-то он верил, что именно из таких мгновений и складывается любовь, что она похожа на огонь в очаге, который нужно лишь поддерживать, подбрасывая хворост, чтобы он не погас. Но теперь, глядя на женщину рядом с собой, он не чувствовал прежнего тепла и не понимал, в какой момент тот огонь превратился в тлеющие угли, под которыми осталась одна горечь.

— Гизала, — произнёс Магнус.

Его рука медленно коснулась её щеки, и на мгновение он замер, давая ей возможность отстраниться, но она осталась на месте. Магнус наклонился ближе, его взгляд на короткий миг задержался на её губах, а тёплое дыхание коснулось её лица. Ещё мгновение, и его губы осторожно встретились с её губами.

Поцелуй был тихим, почти робким, лишённым прежней жадности, но оттого ещё более болезненным, словно Магнус в последний раз пытался отыскать в этом прикосновении того человека, которым когда-то был рядом с ней. На краткий миг они снова стали теми юными, безрассудно влюблёнными людьми, которые верили, что их счастье не имеет конца, что впереди у них ещё целая жизнь и никакая беда не сможет отнять её у них. Магнус хотел раствориться в этом мгновении, запомнить тепло её губ, снова почувствовать рядом ту женщину, ради которой когда-то был готов оставить за спиной весь мир, но боль не отпускала его, поднимаясь из глубины и разрывая всё, что ещё связывало их.