Я купила проклятый пансион. Герцог требует выселения

Глава 1. Дом, который никому не нужен

— До свадьбы осталось девять дней, — сказала Майра.

Она произнесла это спокойно, хотя именно спокойствие сейчас требовало от неё больше усилий, чем любой крик.

На столике между ними стояла коробка с образцами свадебных лент. Вчера Майра потратила почти час, выбирая между тёплым сливочным оттенком и цветом молодой груши, а сегодня коробка выглядела предметом из чужой жизни, случайно оставленным в гостиной семьи Лейнов.

Оскар сидел напротив неё и смотрел не на ленты, а на собственные руки. Это было почти смешно. За четыре года знакомства Майра видела, как он заключал сделки, спорил со старшими торговцами, отказывал людям, которым был должен услугу, и однажды сообщил управляющему, что тот больше не работает в доме. Оскар никогда не боялся смотреть собеседнику в глаза.

Но разорвать помолвку оказалось труднее, чем уволить управляющего.

— Именно поэтому я решил сказать сейчас, — ответил он. — Было бы хуже сделать это позже.

Майра медленно положила на стол образец ткани, который всё ещё держала в пальцах.

— Позже — это когда?

— Майра…

— После свадьбы?

Он поднял глаза.

— Конечно нет.

— Тогда я пытаюсь понять, какой именно вариант должен показаться мне хуже девяти дней до свадьбы.

Оскар помолчал.

Гостиная была знакома Майре до последней мелочи. Светлые стены, тяжёлые зелёные шторы, старые часы над камином, кресло с потёртой левой ручкой, которое мать Оскара собиралась перетянуть уже третий год. На столике стояла чашка Майры — фарфоровая, с золотой каймой. Ей всегда подавали именно её, потому что четыре года назад она случайно сказала, что любит тонкий фарфор.

Когда-то это казалось проявлением заботы.

Теперь Майра смотрела на чашку и думала, что в этом доме для неё давно существовало место. Чашка, стул за обеденным столом, спальня после свадьбы, обязанности будущей жены Оскара, знакомые, которых следовало приглашать к ужину, люди, которым нужно было улыбаться.

Место существовало.

Вопрос состоял в том, существовала ли в нём сама Майра.

— Я не хочу причинять тебе боль, — сказал Оскар.

Она удержалась от совершенно лишнего замечания о том, что с этой частью он немного опоздал.

— Тогда скажи причину.

— Я и пытаюсь.

— Нет. Ты пока сообщил мне только о своих хороших намерениях.

На его лице мелькнуло раздражение, но тут же исчезло. Оскар выпрямился.

— Хорошо. Я скажу прямо.

— Это было бы удобно.

Майра тут же пожалела о реплике. Не потому, что она была несправедливой, а потому, что прозвучала слишком легко. Будто они обсуждали сорванную поездку или неудачную закупку, а не четыре года её жизни.

Оскар провёл ладонью по колену.

— Когда мы обручились, всё выглядело иначе.

— Что именно?

— Мои обстоятельства. Дела семьи. Будущее торгового дома.

Майра почувствовала, как внутри начинает складываться ответ. Она ещё не знала его целиком, но уже видела отдельные части и отчаянно не хотела соединять их.

— Продолжай.

— У отца возникли сложности с восточными поставщиками. Мы потеряли два крупных договора. Если ничего не изменится, в следующем году придётся закрыть склад на Речной улице.

— Я знаю.

— Конечно знаешь.

Это прозвучало почти с благодарностью, и от этого стало только хуже.

Майра знала многое. Она четыре года слушала разговоры о поставках, пошлинах, караванах, складских расходах и капризах покупателей. Она научилась различать сорта дорогих тканей, хотя когда-то едва отличала хорошую шерсть от очень хорошей. Именно Майра зимой предложила перенести часть торговли из главной лавки в маленькие квартальные магазины, и Оскар потом с гордостью рассказывал отцу, насколько выросла выручка.

Тогда она не обиделась, что он забыл упомянуть, кому пришла в голову идея.

Будущие супруги, думала Майра. Какая разница, чья мысль спасла семейные деньги, если однажды всё станет общим?

Теперь разница внезапно появилась.

— Дом Вернов предложил отцу партнёрство, — сказал Оскар. — Они берут на себя восточное направление. Мы получаем их перевозчиков и доступ к портовым складам.

— Щедро.

Он снова замолчал.

Майра посмотрела на него внимательнее.

— А что получают Верны?

— Союз семей.

Несколько секунд она действительно не поняла.

Наверное, потому, что разум иногда бывает милосерднее человека и отказывается сразу принимать то, что причинит боль.

Потом Майра вспомнила Эвелину Верн — двадцатидвухлетнюю дочь главы торгового дома, голубые ленты в светлых волосах, звонкий смех на зимнем балу и старшего брата, который однажды в шутку сказал, что отец Эвелины скорее выдаст дочь за бухгалтерскую книгу, если книга принесёт дому достаточно прибыли.

— Понятно, — сказала Майра.

Оскар нахмурился.

— Я не хотел, чтобы ты узнала от кого-то ещё.

Она посмотрела на него.

— Как предусмотрительно.

— Не надо.

— Чего?

— Делать вид, будто я поступаю так из прихоти.

Майра почувствовала первое настоящее движение злости. До этого внутри было только странное оцепенение, словно разговор происходил на другом конце длинного коридора. Злость оказалась почти приятной: тёплой, понятной, живой.

— А я ничего не делаю, Оскар. Я сижу и слушаю.

— Именно. Ты всегда умела слушать. И понимать тоже. Поэтому я надеялся, что ты…

Он запнулся.

— Что я что?

Оскар отвёл взгляд к окну.

— Что ты поймёшь.

Майра тоже посмотрела в окно. На улице проехала телега с бочками, женщина в синем переднике остановилась возле цветочной лавки, мальчишка попытался стащить с тележки яблоко и получил по пальцам от торговца. Город жил совершенно обычным утром.

Её свадьба только что исчезла.

А яблоки всё равно продавались.

— Я понимаю, — сказала Майра.

Оскар быстро повернулся к ней.

Почти с облегчением.

Вот это ранило неожиданно сильно.

— Правда?

— Да. Твоей семье выгоден союз с Вернами.

Он осторожно кивнул.

— Именно.

— А женитьба на мне перестала быть выгодной.

— Я бы не сказал так.

— Тогда скажи иначе.

— Майра, отношения между нами никогда не строились на расчёте.

Она едва заметно подняла брови.

Оскар понял это выражение.

— Не только на расчёте, — поправился он. — Мне всегда было с тобой хорошо. Я уважаю тебя. Ты разумная, надёжная, умеешь держаться в обществе. Ты никогда не создавала проблем моей семье. Мать тебя искренне любит.

Каждое достоинство ложилось перед Майрой, как товар на прилавок.

Разумная.

Надёжная.

Удобная для семьи.

Не создаёт проблем.

Она ждала, что дальше он скажет что-нибудь о ней самой. О том, как она смеётся, когда сердится. О том, что ненавидит корицу в сладкой выпечке. О том, как они однажды заблудились за городом и три часа спорили, кто виноват. О том, что Майра никогда не проходит мимо уличных музыкантов, если у неё есть хотя бы одна лишняя монета.

Хотя бы что-нибудь бесполезное.

Что-нибудь, не повышающее ценность будущей жены.

Оскар сказал:

— Ты была очень разумным выбором.

Майра уставилась на него.

Он понял ошибку почти сразу.

— Я не это имел в виду.

— Нет, — тихо ответила она. — Именно это.

— Майра…

— А теперь появился выбор разумнее.

Оскар встал.

— Это несправедливо.

Она тоже хотела подняться, но заставила себя остаться в кресле.

— Что именно?

— Представлять всё так, будто мне безразличны наши отношения. Мне непросто.

На мгновение Майра едва не рассмеялась.

Не потому, что было смешно. Просто в человеке иногда остаётся очень мало способов не заплакать перед тем, перед кем плакать особенно не хочется.

Она посмотрела на коробку с лентами.

— Кто выбрал Эвелину?

— Что?

— Ты или твой отец?

— Это не имеет значения.

— Для меня имеет.

Оскар несколько секунд молчал.

— Сначала отец предложил рассмотреть этот вариант.

Ответ оказался почему-то легче, чем ожидала Майра.

Может быть, потому, что окончательно расставил всё по местам.

— А потом ты согласился.

— После долгих разговоров.

— Разумеется.

— Я думал о нас.

— И пришёл к выводу, что торговый дом важнее.

— Я пришёл к выводу, что иногда человек обязан принимать решения не только ради себя.

Майра кивнула.

Очень знакомая фраза.

Последние четыре года она сама принимала десятки таких решений. Не пошла работать к старому господину Таррену, который предлагал ей вести счета в трёх доходных домах, потому что после свадьбы собиралась помогать Оскару. Отказалась снимать небольшое помещение возле Цветочного рынка, где мечтала открыть контору для управления чужой недвижимостью, потому что мать Оскара считала подобное занятие неподходящим для молодой жены торговца. Перенесла свадьбу на весну, потому что осенью у Лейнов был особенно сложный сезон.

Она принимала решения не только ради себя.

Только почему-то все они уменьшали её жизнь, а решения Оскара расширяли его.

— Хорошо, — сказала Майра.

Он нахмурился.

— Что хорошо?

— Я всё поняла.

— Нам нужно обсудить…

— Нет.

Она наконец поднялась. Ноги слушались нормально, и Майра отметила это с почти посторонним удивлением.

Оскар сделал шаг к ней.

— Ты можешь хотя бы выслушать, что я предлагаю.

— Что ты предлагаешь?

— Разумеется, все расходы на подготовку к свадьбе…

— Мои расходы я оплачу сама.

— Майра, не нужно превращать это в вопрос гордости.

Она посмотрела ему прямо в лицо.

— Тогда во что мне его превратить?

Он не нашёл ответа.

Она взяла со спинки кресла свою накидку. Застёжка не сразу попала в петлю, пришлось повторить движение. Майра ненавидела собственные пальцы за эту единственную маленькую измену.

Оскар подошёл ближе.

— Я хотел сделать всё достойно.

— Сделал.

— Ты сердишься.

— Конечно.

— Но ты ведь понимаешь мои причины.

Майра застегнула накидку.

— Понимаю.

Кажется, именно это расстроило его больше всего.

Возможно, Оскар ожидал слёз. Упрёков. Попытки убедить его отказаться от сделки. Майра и сама ещё вчера была уверена, что боролась бы за четыре года совместной жизни, если бы кто-нибудь попытался их у неё отнять.

Но сейчас вдруг поняла простую вещь: отнимать было уже нечего.

Если мужчине требовалось доказательство того, что жениться на ней выгоднее, чем на другой женщине, она не хотела участвовать в торгах.

Даже если могла бы победить.

Она взяла коробку с лентами.

— Оставь, — сказал Оскар. — Мы можем отправить всё мастеру.

— Это мои образцы.

— Зачем они тебе?

Майра посмотрела на сливочную ленту, которую выбрала вчера.

— Не знаю.

И впервые за всё утро это был совершенно честный ответ.

Она вышла из дома Лейнов, спустилась по шести знакомым ступеням и только на улице вспомнила, что оставила на столе свою фарфоровую чашку.

Возвращаться за ней Майра не стала.

Через три дня выяснилось, что отменить свадьбу значительно труднее, чем отменить жениха.

Жених требовался для свадьбы всего один. Всё остальное существовало самостоятельно и обладало удивительной устойчивостью.

Пекарь уже заказал орехи для праздничных пирогов. Цветочник привёз половину обещанных белых роз. Швея закончила верх платья и в течение десяти минут убеждала Майру, что его вполне можно переделать во что-нибудь «менее свадебное и очень практичное», после чего обе посмотрели на облако жемчужно-белой ткани и одновременно замолчали.

Тётка Оскаровой матери прислала серебряную вазу с выгравированной датой торжества.

Майра упаковала вазу обратно.

К вечеру второго дня она научилась произносить: «Свадьбы не будет», не добавляя никаких пояснений.

К вечеру третьего — перестала замечать выражение жалости на лицах.

Почти.

Хуже всего оказалось освободившееся время.

У Майры внезапно не было примерок, встреч с поставщиками, обсуждений меню, визитов к родственникам Лейнов и десятка мелких обязанностей, которые ещё неделю назад вызывали у неё раздражение.

Утром четвёртого дня она проснулась в доме своей тётки Клары, где жила последние несколько лет, и поняла, что ей совершенно некуда идти.

Это оказалось страшнее самого разрыва.

Тётка Клара обнаружила её на кухне над стопкой старых счетов.

— Ты собираешься свести расходы на свадьбу ещё раз? — спросила она, ставя на стол корзину с булочками.

— Нет.

— Врёшь.

— Уже свела.

— Дважды?

Майра промолчала.

Клара вздохнула и села напротив. Ей было пятьдесят четыре, она держала небольшую лавку тканей возле Южных ворот и обладала редким талантом задавать неприятные вопросы таким тоном, будто предлагала ещё кусочек пирога.

— Сколько потеряла?

— Меньше, чем ожидала.

— Это о деньгах?

Майра посмотрела на неё.

— Сейчас — да.

— Уже прогресс.

Тётка потянулась к верхнему листу.

— А это что?

Майра прикрыла его ладонью.

— Ничего.

— Если ты закрываешь документ рукой, он автоматически становится интереснее.

— Объявления городских торгов.

Клара медленно подняла брови.

— Зачем тебе городские торги?

— Смотрю.

— На что?

— На всё.

— Майра.

— Мне нужно чем-то заниматься.

— Можно начать с завтрака.

— После завтрака мне всё равно нужно будет чем-то заниматься.

Клара некоторое время разглядывала её, а затем неожиданно отступила.

— Хорошо. Только не покупай лошадь.

— Почему именно лошадь?

— Вчера госпожа Ремли после развода купила двух.

— И что?

— Теперь у неё нет мужа, но есть расходы на двух лошадей.

Майра впервые за несколько дней улыбнулась.

— Я постараюсь быть благоразумнее.

— Вот этого я и боюсь.

Клара взяла булочку и принялась намазывать её сливовым вареньем.

Майра вернулась к списку.

Город раз в месяц продавал имущество, которое по разным причинам переходило казне: дома без наследников, закрытые мастерские, склады с долгами, участки земли, ветхие постройки. Обычно лучшие предложения разбирали ещё до начала торгов — представители купеческих домов знали, на что смотреть и сколько платить.

Майра тоже знала.

Последние три года она помогала Лейнам оценивать недвижимость.

Мысль об этом неприятно царапнула, но Майра заставила себя продолжить чтение.

Склад на северной набережной. Слишком дорогой.

Три помещения под лавки возле Рыбной площади. Хорошее место, но цена наверняка взлетит.

Небольшой дом в квартале мастеров. Ничего особенного.

Пустая кузница.

Старый пансион на улице Семи Фонарей.

Майра задержала палец на строке.

Площадь здания была почти в четыре раза больше дома тётки.

Начальная цена — меньше, чем за одну хорошую лавку в центре.

Она перечитала цифру.

Потом ещё раз.

— Клара.

— Мм?

— Насколько плох должен быть дом, чтобы город продавал его за восемьсот двадцать крон?

— Зависит от дома.

— Три этажа. Двенадцать жилых комнат. Общая гостиная, кухня, хозяйственный двор. Каменный первый этаж.

Тётка перестала жевать.

— Адрес?

— Семь Фонарей, семнадцать.

Клара положила булочку.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я собираюсь спросить.

— Знаю.

— Тогда расскажи мне про дом.

— Нет.

— Это ответ на другой вопрос.

Тётка шумно выдохнула.

— Майра, иногда низкая цена означает не выгодную покупку, а предупреждение.

— Что с ним не так?

— Он никому не нужен.

— Я вижу.

— Не в смысле «пока не нашёлся покупатель». В смысле — никому. Его пытались продать два года назад. Потом прошлой осенью. Потом зимой.

— Почему не продали?

— Потому что желающие сначала идут смотреть.

Майра снова посмотрела на объявление.

— Тем более стоит посмотреть.

Клара закрыла глаза.

— Я слишком хорошо тебя воспитала.

— Меня воспитывала мама.

— А упрямство досталось от меня.

Через двадцать минут Майра уже собирала бумаги.

Пансион оказался хуже, чем она ожидала.

И лучше.

Хуже — потому что даже объявление, составленное городским писарем с очевидной профессиональной сдержанностью, не смогло передать состояние крыши.

Лучше — потому что здание было прекрасным.

Спрятанным под запущенностью, облупившейся краской и двумя сезонами без нормального ухода, но прекрасным.

Дом стоял в конце короткой улицы, уходившей от шумной Торговой дороги к старому городскому саду. Когда-то район явно считался хорошим: широкие тротуары, взрослые липы, каменные ограды, большие окна первых этажей. Сейчас часть состоятельных семей перебралась ближе к новому дворцу, и улица стала тише.

Для пансиона, решила Майра, это даже преимущество.

Если пансион когда-нибудь снова станет пансионом.

Она остановилась перед воротами.

— Можете ещё передумать, — сообщил сопровождавший её чиновник.

Господин Вейр занимался городским имуществом и выглядел человеком, который заранее устал от любого здания, внесённого в его реестр.

— Я пока ничего не решила.

— Так говорят все.

— Здесь было много желающих?

— Смотреть — достаточно.

— Покупать?

Он выразительно посмотрел на дом.

— Вы первая за четыре месяца.

Майра подняла голову.

Три этажа. Светлая штукатурка, местами осыпавшаяся до красного кирпича. Высокие окна. Мансардная крыша с двумя маленькими башенками. Широкое крыльцо, над которым висела старая деревянная вывеска.

Надпись почти стёрлась.

Майра сумела разобрать только:

«Пансион…»

Остальное скрывал слой времени.

— Как он назывался?

— Не помню.

— В бумагах должно быть.

— Здание записано по адресу.

Очень полезно.

Вейр вытащил связку ключей.

Калитка открылась с таким скрипом, будто официально выразила отношение к посетителям.

Двор был заросшим, но не безнадёжным. В углу стояла старая липа. Под ней — каменная скамейка, почти скрытая травой. Вдоль стены угадывались остатки цветочных клумб.

Майра уже мысленно считала.

Расчистить двор — можно самой и с помощью нанятых рабочих на пару дней.

Ограда целая.

Крыльцо крепкое.

Окна…

— Два стекла разбиты, — сказал Вейр, заметив её взгляд. — Или три.

— Вы даже не знаете?

— Я стараюсь не бывать здесь чаще необходимого.

Майра посмотрела на него.

— Почему?

— Скучное место.

Он сказал это слишком быстро.

Она решила пока не уточнять.

Внутренняя дверь открылась не сразу. Вейр трижды повернул ключ, навалился плечом и наконец толкнул створку.

Навстречу им пахнуло деревом, пылью и закрытым домом.

Майра вошла первой.

Свет из высоких окон ложился на пол длинными прямоугольниками. У дальней стены стояла стойка приёма гостей, за ней висели полки с ячейками для ключей. Справа начиналась широкая лестница. Слева находилась гостиная с большим камином.

И всё это было покрыто таким слоем пыли, что Майра подумала: если открыть пансион прямо сейчас, первым постояльцам придётся доплачивать за археологические работы.

Она провела пальцем по стойке.

— Мебель входит в стоимость?

— Всё, что осталось внутри.

— Почему её не продали отдельно?

Вейр пожал плечами.

— Никто не захотел заниматься.

Майра заглянула в гостиную.

Диван требовал новой обивки, но каркас казался целым. Два кресла. Круглый стол. Шкаф с застеклёнными дверцами, за которыми всё ещё стояло несколько чашек.

Возле окна обнаружился маленький столик для завтраков.

Майра неожиданно увидела комнату другой.

Чистый пол. Огонь в камине. Светлые шторы. На столе чайник. Кто-то читает возле окна. Кто-то смеётся на лестнице.

Она моргнула.

Комната снова стала пыльной.

— Покажите кухню.

Вейр посмотрел на неё с лёгким сожалением.

— Обычно после гостиной люди уже уходят.

— Значит, вы сегодня получите новый опыт.

Кухня была огромной.

Старая плита, широкий рабочий стол, две кладовые, мойка возле окна и дверь во двор.

Майра открыла первый шкаф.

Пусто.

Второй.

Три тарелки, деревянная ложка и одинокая чашка с отколотой ручкой.

Третий не открылся.

Она потянула сильнее.

— Не советую, — сказал Вейр.

— Почему?

— Прошлый оценщик сломал ручку.

Майра отпустила дверцу.

— Ценная информация. А до того, как я начала тянуть, сказать было нельзя?

— Я хотел понять, насколько вы настойчивая.

— И?

— Слишком.

Она улыбнулась.

На втором этаже находились комнаты.

Большинство были небольшими, но светлыми. В некоторых сохранились кровати. В одной — старый платяной шкаф. В другой — комод с медными ручками.

Третья комната удивила Майру.

Она вошла, осмотрела окно, пол, потолок, затем снова выглянула в коридор.

— Что? — спросил Вейр.

— Она больше.

— Какая?

— Эта.

— Больше чего?

— Чем должна быть.

Он посмотрел на неё без всякого выражения.

Майра вышла в коридор и пересчитала шаги от стены соседней комнаты до лестницы.

Потом вернулась внутрь.

— Коридор короче, чем сумма комнат.

— Старые дома.

— Геометрия обычно стареет медленнее штукатурки.

— Вы специалист по зданиям?

— Немного разбираюсь.

— Тогда вы знаете, что стены бывают толстыми.

Майра постучала по перегородке.

Звук был обычным.

Она решила не тратить на это время.

Третий этаж находился в худшем состоянии. На потолке возле лестницы расплылось большое тёмное пятно.

Майра подняла голову.

— Крыша.

— Я предупреждал.

— Вы сказали «требует ремонта».

— Это и означает ремонт.

— Это означает, что однажды ночью дождь может прийти ко мне без приглашения.

— Тоже разновидность ремонта.

Она посмотрела на чиновника.

— Вы невероятно плохо продаёте городское имущество.

— Мне не платят процент.

Честный человек.

Майра подошла к окну в конце коридора.

Отсюда был виден сад, крыши соседних домов и кусочек башни городской ратуши.

Место было хорошее.

Очень хорошее.

Слишком хорошее для восьмисот двадцати крон.

— Что ещё?

Вейр сделал вид, будто не понял.

— В каком смысле?

— Почему дом не покупают?

— Вы видели крышу.

— Крыша не стоит разницы между этой ценой и нормальной стоимостью здания.

Он снова промолчал.

Майра развернулась.

— Господин Вейр.

— В документах нет никаких юридических ограничений, — сказал он. — Долгов на объекте нет. Право собственности переходит полностью. Земля относится к зданию. Никаких требований прежних владельцев не зарегистрировано.

— Я спросила не об этом.

— А город отвечает именно на юридические вопросы.

— Значит, есть неюридические?

Вейр потёр переносицу.

— Люди говорят всякое.

— Что именно?

— Что дом странный.

Майра ждала продолжения.

Его не последовало.

— Это всё?

— Вам мало?

— Для снижения цены в четыре раза — да.

Он посмотрел на дверь комнаты, затем на лестницу.

— Одна хозяйка прожила здесь меньше месяца. Предыдущий покупатель отказался подписывать окончательные документы после первого осмотра ночью. Несколько рабочих ушли с ремонта.

— Почему?

— Не понравилось место.

— Всем одновременно?

— Люди бывают впечатлительными.

Майра вспомнила третью комнату, которая каким-то образом не помещалась в коридоре.

— Привидения?

Вейр поморщился.

— Я государственный служащий.

— Прекрасно. Государственные служащие не верят в привидения?

— Государственные служащие не вносят их в акты оценки недвижимости.

Майра рассмеялась.

Первый настоящий смех за четыре дня прозвучал непривычно.

Она снова посмотрела в окно.

Дом оставался слишком большим, слишком старым, слишком дешёвым и, вероятно, слишком проблемным для человека, который ещё неделю назад собирался стать женой торговца и никогда не управлял пансионом.

Нормальное решение заключалось в том, чтобы уйти.

Она спустилась на первый этаж именно с этим намерением.

Перед выходом задержалась возле стойки.

Под пылью виднелась маленькая латунная табличка.

Майра протёрла её краем перчатки.

На табличке было выгравировано:

«Хозяйка».

Одно слово.

Она неожиданно вспомнила Оскара.

«Ты была очень разумным выбором».