- -
- 100%
- +
Глава 1. Чужая женщина в моём доме
Я поняла, что мой брак закончился не тогда, когда увидела чужие туфли в нашей прихожей.
И даже не тогда, когда услышала женский смех из кабинета мужа.
Настоящий конец наступил позже — когда Роман сказал:
— Она всё подпишет. Ей некуда идти.
Я стояла за полуоткрытой дверью собственного дома, в пальто, с пакетом детских вещей в руке и с ключами, которые ещё секунду назад считала своими. На улице моросил дождь, волосы прилипли к щеке, пальцы ныли от холода, но внутри меня было не холодно.
Внутри всё стало очень тихим.
Так бывает перед тем, как падает что-то огромное: шкаф, дерево, жизнь.
Утром я уезжала из дома женой Романа Грановского. Женщиной, которая знала, где лежат запасные батарейки для детской машинки, когда у Матвея тренировка, в какой папке счета по семейному бизнесу и какой галстук муж надевает, когда хочет произвести впечатление на инвесторов. Я была частью этого дома так же прочно, как лестница из светлого дуба, как семейные фотографии на стене, как детские рисунки на холодильнике.
А вернулась — лишней.
В своём же холле.
В нашем доме всегда пахло дорогим деревом, кофе и чуть терпкими свечами, которые Роман называл «слишком женскими», но никогда не просил убрать. Сегодня запах был другим. Чужим. Сладким, цветочным, резким. Такой аромат оставался в лифте после женщин, которые не привыкли спрашивать, уместны ли они в чужом пространстве.
Я опустила взгляд.
Возле зеркального шкафа стояли бежевые лодочки.
Не мои.
На шпильке, слишком тонкой для нашего мокрого крыльца. Рядом — маленькая сумка на цепочке. На банкетке — светлый шарф, небрежно сброшенный поверх куртки Матвея.
Я знала этот шарф.
Лика Морозова носила его в офисе, аккуратно повязывая на шею, когда делала вид, что ей холодно в переговорной. Помощница моего мужа. Двадцать семь лет, гладкие волосы, мягкий голос, привычка заходить к Роману без стука и выходить с таким лицом, будто за закрытой дверью решались вопросы, которые жене знать не положено.
Я много раз видела, как она смотрит на него.
Но видеть чужой взгляд на муже — одно.
Увидеть её шарф на банкетке в своём доме — совсем другое.
Я должна была уехать на весь день. У Матвея был творческий конкурс в школе, потом встреча с педагогом, потом обещанный поход за новыми фломастерами. Но конкурс перенесли из-за аварии в актовом зале, Матвей расстроился, и я отвезла его к маме, чтобы он не сидел до вечера среди взрослых разговоров. Домой вернулась только за его любимым альбомом с наклейками: он вдруг решил, что без него не сможет пережить «самый несправедливый день года».
Я улыбалась, когда подъезжала к дому.
Думала, заберу альбом, переоденусь, выпью чай на кухне, может быть, даже успею отправить Роману сообщение: «Буду раньше. Ужинать дома?»
Глупая.
Как же страшно иногда звучат обычные планы, если уже знаешь, чем они закончились.
Из кабинета донёсся голос Лики:
— Ром, это слишком рискованно.
Ром.
Не Роман Сергеевич.
Не Роман.
Ром.
Так его называли только я и его сестра в детстве. Даже друзья давно перешли на уважительное «Рома» или деловое «Роман». А она произнесла это коротко, домашне, как женщина, которая уже имела право на внутреннюю сторону его жизни.
Я сделала шаг назад, но пакет с вещами задел тумбу. Внутри тихо стукнулась пластиковая коробка с фломастерами.
Я замерла.
За дверью не услышали.
— Рискованно было тянуть, — ответил Роман. — А сейчас всё готово.
Его голос был спокойным. Сухим. Рабочим. Так он говорил на переговорах, когда уже принял решение и просто позволял другим догнать его по дороге.
— Вера не такая глупая, как ты думаешь.
Я почему-то почти поблагодарила её за эту фразу.
Почти.
— Я не думаю, что она глупая, — сказал Роман. — Я думаю, что она привыкла жить в мире, который держу я.
Мир.
Который держит он.
Я медленно поставила пакет на пол, чтобы руки не выдали меня дрожью, и подошла ближе к кабинету.
Дверь была не закрыта до конца. Тонкая полоска света падала на пол. В этом свете кружилась пыль. В моём доме. Перед комнатой, где ещё недавно я помогала Роману выбирать кресло, потому что он жаловался, что от старого «спина деревянная к вечеру».
— А если она откажется подписывать? — спросила Лика.
— Не откажется.
— Ты слишком уверен.
— Потому что знаю жену.
Я закрыла глаза.
Нет, Роман.
Ты давно не знаешь меня.
Ты знаешь только женщину, которую сам придумал: удобную, терпеливую, молчаливую. Ту, которая сгладит любой конфликт, потому что ребёнок, потому что дом, потому что люди смотрят, потому что «Вера, давай без сцен».
— Она любит сына, — продолжил он. — Это главное.
Матвей.
Моё сердце сжалось так резко, что я едва не шагнула в кабинет сразу.
— Вот именно, — сказала Лика. — Если она любит сына, может начать бороться.
Роман коротко усмехнулся.
— Чем? У неё нет отдельного жилья подходящего уровня. Счета завязаны на меня. Машина корпоративная. Дом оформлен через структуру. Формально она давно не участвует в оперативке. Последние годы — школа, дом, благотворительные вечера, детские проекты. Суд посмотрит на стабильность.
Я прижала ладонь к стене.
Стабильность.
Какое красивое слово для клетки.
— А бизнес? — спросила Лика. — Всё-таки в начале она была не просто женой.
— В начале много кто был не просто кем-то, — ответил Роман. — Потом роли меняются.
Роли.
Вот, значит, кем я была.
Ролью.
Я вспомнила старый офис на третьем этаже облезлого бизнес-центра. Роман тогда только ушёл от первого партнёра, у него были долги, амбиции и две белые рубашки, которые я стирала по ночам, потому что встреч было больше, чем одежды. Мой отец дал нам первый контакт. Мама продала свою маленькую квартиру у моря, чтобы мы закрыли стартовый взнос за склад. Я вела переговоры с поставщиками, потому что Роман умел давить, но не всегда умел слышать.
Мы строили компанию по кускам.
Я — с ребёнком под сердцем, с таблицами на коленях и с верой, что всё это общее.
А сейчас он говорил о ролях.
— Документы готовы? — спросила Лика.
— Да.
Шорох бумаги.
— Соглашение о разводе, отказ от претензий по бизнесу, порядок проживания Матвея со мной, график встреч с матерью. Всё мягко, прилично, без грязи. Ей даже деньги будут предложены.
— Щедро.
— Я умею быть щедрым, когда человек ведёт себя разумно.
Я почувствовала, как что-то внутри меня меняет форму.
До этой секунды я, наверное, всё ещё ждала хоть какого-то оправдания. Что это ошибка. Что я не так поняла. Что Лика пришла по делу. Что эти туфли, шарф, смех, короткое «Ром» — просто набор случайностей, из которых ревнивая жена собирает себе чудовище.
Но чудовище уже стояло за дверью и листало документы моей будущей жизни.
— А если она спросит про меня? — голос Лики стал тише.
Пауза.
Я не видела их, но вдруг почти ясно представила: она стоит у окна, в моём доме, может быть, в той самой светлой блузке, которую носила утром в офисе. Роман у стола. Рука на папке. Между ними — не страсть, не случайность, а спокойный план.
— Скажу правду, — ответил он.
Меня будто ударили.
Правду?
Он ещё помнил это слово?
— Что мы с тобой вместе, — продолжил Роман. — Что наш брак с Верой давно был формальностью. Что я пытался сохранить семью ради Матвея, но так больше нельзя.
Лика выдохнула.
— Ты правда скажешь ей сегодня?
— После ужина.
Я машинально посмотрела на часы на стене в холле.
Полдень.
После ужина.
Значит, у меня было ещё несколько часов до официальной казни.
— Почему не сейчас? — спросила Лика.
— Потому что вечером привезут Матвея. Она при ребёнке не устроит сцену.
У меня потемнело перед глазами.
Он не просто рассчитывал на мою любовь к сыну.
Он собирался использовать её как намордник.
— Роман, — Лика сказала это уже совсем тихо, — ты уверен, что Матвей должен остаться с тобой?
— Да.
— Но Вера с ним постоянно.
— Вот именно. Она слишком привязана. Делает из него центр жизни. Это не здорово для мальчика.
Я едва удержалась, чтобы не распахнуть дверь.
Не здорово.
Матвей, который засыпал, только если я три раза проверяла, нет ли под кроватью «крокодила с дипломатическим иммунитетом». Матвей, который не ел рыбу, если я не называла её «морским секретом». Матвей, который рисовал нашей семье дом с тремя окнами: мама, папа и я. Матвей, который вчера спросил, почему папа всё время разговаривает с телефоном, а не с ним.
Слишком привязан.
Нет, Роман.
Он просто ребёнок, который хотел, чтобы отец иногда смотрел на него не через расписание.
— Она всё подпишет, — сказал Роман. — Ей некуда идти.
И вот тут брак закончился.
Не с криком.
Не с пощёчиной.
Не с разлетевшейся по полу папкой.
Он закончился в полной тишине, когда я поняла: мужчина, которого я любила пятнадцать лет, не просто изменил мне. Он изучил мои слабости, обернул их в документы и решил, что я слишком привычная, чтобы сопротивляться.
Я отошла от двери.
Один шаг.
Второй.
Третий.
Спиной упёрлась в стену напротив зеркала.
В отражении на меня смотрела женщина тридцати пяти лет с мокрыми волосами, бледным лицом и глазами, которые будто стали старше за пять минут. На мне был простой бежевый тренч, купленный в прошлом сезоне. Роман сказал тогда: «Нормально, но скучновато». Я всё равно взяла — он был удобный, с глубокими карманами. В одном сейчас лежал телефон. Во втором — маленькая машинка Матвея, которую он сунул мне утром: «Пусть с тобой едет, а то ей скучно».
Я достала машинку и сжала в ладони.
Красная. С отколотым колесом. Матвей отказывался выбрасывать её, потому что «она просто устала, мама».
Я тоже устала.
Но меня пока рано было выбрасывать.
Из кабинета снова донёсся голос Лики:
— Ты правда думаешь, она не догадается раньше?
— Вера видит только то, что готова видеть.
Я подняла глаза на своё отражение.
Вот в этом он ошибся.
Я видела многое.
Видела, как он стал задерживаться на работе без раздражения, будто там ему легче, чем дома. Видела, как Лика выбирает для него галстук на корпоративной фотосессии и делает это слишком уверенно. Видела, как Роман стал чаще закрывать экран ноутбука, когда я входила в комнату. Видела, как Матвей рисует папу отдельно от нас, в большом доме с флагом, а нас со мной — на другой стороне листа.
Я видела.
Просто каждый раз выбирала объяснение, которое позволяло жить дальше.
Работа.
Усталость.
Кризис.
Я сама стала скучной.
Он не замечает.
Она просто помощница.
Семью нужно беречь.
Женщина многое видит раньше, чем готова потерять.
Телефон в кармане завибрировал.
Я вздрогнула и едва не выронила машинку.
На экране высветилось: «Мама».
Я не могла ответить. Не здесь.
Сообщение пришло следом:
«Матвей спрашивает, нашла ли ты альбом. И сказал, чтобы ты не забыла красную машинку, если она вдруг уехала с тобой».
Я смотрела на эти слова и понимала: всё, что ещё минуту назад казалось личной катастрофой, стало войной за ребёнка.
Не за мужа.
Не за Лику.
Не за измену.
За сына.
Роман мог забрать дом. Машину. Счета. Красивую фамилию в светских списках. Мог переписать историю бизнеса, как переписывал договоры, в которых моё имя постепенно уходило вниз, потом в приложения, потом исчезало совсем.
Но Матвея я не отдам.
Я открыла чат с мамой и написала:
«Я задержусь. Матвея пока не привози домой. Ни под каким предлогом. Если Роман позвонит — скажи, что вы гуляете и телефон не слышала».
Палец завис над кнопкой отправки.
Это уже был шаг.
До него ещё можно было сделать вид, что ничего не случилось. Войти в кабинет. Улыбнуться. Сказать: «Какая неожиданность». Дождаться вечера. Послушать Романа. Дать ему возможность объяснить, упаковать разрушение в красивые слова, предложить деньги, запугать стабильностью.
После этого сообщения пути назад не будет.
Я отправила.
Ответ пришёл почти сразу:
«Вера? Что случилось?»
Я написала:
«Потом. Просто сделай так».
Три точки горели долго.
Потом:
«Поняла. Матвей со мной».
Я выдохнула.
Первый маленький камень в моей стене встал на место.
Теперь нужно было уйти так, чтобы Роман не понял, что я слышала. Забрать альбом. Выйти. Подумать. Найти помощь. Не сгореть в первой же сцене, которую он сможет потом назвать истерикой.
Я наклонилась за пакетом.
И в этот момент дверь кабинета открылась.
Лика вышла первой.
На ней была моя рубашка.
Белая, льняная, широкая, с рукавами, которые я обычно подворачивала до локтя. Я купила её летом в маленьком магазине у моря, когда мы с Матвеем ездили к маме на три дня. Роман тогда не поехал: «Слишком много работы». Матвей выбирал мне эту рубашку сам и сказал: «Ты в ней похожа на маму из рекламы счастья».
Лика стояла в ней посреди моего холла.
Босая.
С моими пуговицами на чужой коже.
Мы посмотрели друг на друга.
Она побледнела так быстро, что я почти пожалела её.
Почти.
— Вера, — выдохнула она.
За её спиной появился Роман.
Он был в домашней рубашке, без пиджака, с расстёгнутым воротом. Не испуганный. Нет. Роман редко пугался. Сначала он оценивал ущерб, потом выбирал выражение лица.
За долю секунды я увидела, как в нём сменились три состояния: раздражение, расчёт, спокойствие.
— Ты рано, — сказал он.
Не «что ты здесь делаешь».
Не «это не то, что ты думаешь».
Не «прости».
Ты рано.
Как будто я нарушила расписание собственного предательства.
Я подняла пакет с пола.
— Конкурс перенесли.
Лика стояла между нами, прижимая к груди край моей рубашки.
— Я сейчас… я оденусь.
Я посмотрела на неё.
— Вы уже одеты.
Её лицо вспыхнуло.
Роман шагнул вперёд.
— Вера, давай без сцены.
Как быстро.
Вот и первая фраза из его будущей версии.
Без сцены.
Я посмотрела на мужа. На мужчину, которому пятнадцать лет доверяла ключи от всех своих слабых мест. Он стоял в нашем холле, рядом с его помощницей в моей рубашке, и больше всего боялся не потерять меня.
А неудобства.
— Сцены? — переспросила я.
Голос прозвучал спокойно.
Даже слишком.
Роман насторожился.
Он ждал другого. Слёз. Крика. Вопроса: «Как ты мог?» Женщина в слезах всегда удобнее женщины, которая смотрит прямо.
— Вера, — он понизил голос. — Мы поговорим. Не здесь.
— А где? В кабинете? Рядом с документами?
Лика резко подняла голову.
Роман не двинулся.
Только взгляд стал жёстче.
— Что ты слышала?
И снова тот же вопрос.
Не что я чувствую.
Не больно ли мне.
Не как давно я стою в коридоре.
Что ты слышала.
Я поставила пакет на тумбу и достала из него альбом Матвея с динозаврами. Он был обклеен наклейками, на обложке сын неровно написал: «Моё важное». Одну букву он перепутал, но запретил исправлять, потому что «так характернее».
Я провела пальцем по обложке.
— Достаточно, чтобы Матвей сегодня остался у бабушки.
Роман шагнул ко мне.
— Ты сейчас совершаешь ошибку.
Вот он.
Настоящий голос.
Не муж. Не любовник. Не мужчина, пойманный с чужой женщиной в доме.
Владелец.
— Ошибку? — спросила я.
— Не втягивай ребёнка.
Я чуть улыбнулась.
Не потому, что было смешно. Потому что иначе, наверное, я бы закричала.
— Ты подготовил документы о порядке проживания Матвея с тобой, но ребёнка втягиваю я?
Лика тихо сказала:
— Роман…
Он поднял руку, даже не глядя на неё.
Замолчи.
Она замолчала.
Я заметила это движение. Запомнила. Когда-нибудь Лика тоже поймёт, что такие жесты не появляются случайно. Сначала мужчина поднимает руку не на тебя, а просто в воздух, чтобы остановить твой голос. И если ты привыкнешь, дальше слова уже не понадобятся.
— Ты слышала обрывки, — сказал Роман. — И сейчас делаешь выводы в состоянии шока.
— Какая забота.
— Я серьёзно. Сядь. Мы спокойно поговорим.
— Я не хочу садиться в доме, где твоя помощница стоит в моей рубашке.
Лика вздрогнула, будто я ударила её именно этим словом: помощница.
— Это не так просто, — сказал Роман.
— А выглядит удивительно просто.
— Наш брак давно был…
— Не заканчивай эту фразу.
Он замолчал.
Я подошла к лестнице. Наверху была комната Матвея. Мне нужно было забрать несколько вещей. Не много — только то, что сыну важно сегодня. Пижаму с ракетами. Зубную щётку. Серого кота, без которого он иногда засыпал плохо. И документы. Свидетельство о рождении. Полис. Паспорт, который Роман держал в сейфе «для порядка».
Я сделала первый шаг по лестнице.
— Куда ты? — спросил Роман.
— В комнату сына.
— Вера, стой.
Я остановилась и обернулась.
— Не командуй мной.
Он будто не сразу понял, что это я сказала.
За пятнадцать лет я много раз спорила с ним, обижалась, отстаивала мелочи, могла не разговаривать вечером, если он опаздывал на праздник Матвея. Но это было другое. Раньше в моём несогласии всегда оставалось место для его последнего слова.
Сейчас — нет.
— Ты не увезёшь Матвея непонятно куда, — сказал он.
— Он у моей матери.
— Без моего согласия.
— Он ребёнок, а не актив компании.
Лика опустила глаза.
Роман подошёл ближе к лестнице.
— Не начинай войну, которую не понимаешь.
— Зато ты всё понял заранее, да? Разложил по папкам? Деньги, дом, бизнес, сын?
— Я хотел сделать это цивилизованно.
— С любовницей в моей рубашке?
Лика вскинула голову.
— Я не…
— Не надо, — сказала я, даже не взглянув на неё. — Не сегодня.
Она закрыла рот.
Роман сжал челюсть.
— Матвей останется в привычной среде.
— Привычная среда — это не стены. Это люди, рядом с которыми ребёнок не боится задавать вопросы.
— Ты хочешь сказать, он боится меня?
— Я хочу сказать, что ты понятия не имеешь, чего он боится. Потому что слишком редко спрашиваешь.
Он побледнел.
Не сильно. Едва заметно.
Но я знала его лицо слишком хорошо.
Попала.
— Ты очень пожалеешь об этих словах, — произнёс он тихо.
— Возможно. Сегодня у нас вообще день сожалений.
Я поднялась наверх.
Каждая ступень казалась громче предыдущей. Я чувствовала спиной его взгляд. Ждала, что он пойдёт следом, схватит за локоть, остановит. Но Роман не любил физической грубости. Он предпочитал двери, документы, распоряжения и людей, которые делают неприятное за него.
В комнате Матвея пахло карандашами, деревом и детским шампунем. На ковре стояла недостроенная железная дорога. На подушке лежал серый кот с одним пришитым ухом. У окна — маленький стол, заваленный рисунками. На одном из них мы были втроём: я, Роман и Матвей. Но Роман почему-то стоял в стороне, выше нас, в огромном чёрном костюме. Матвей нарисовал ему корону.
Я взяла рисунок и села на край кровати.
Только здесь меня начало трясти.
Не в холле. Не перед Ликой. Не под взглядом Романа.
Здесь.
В комнате сына.
Я прижала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука.
Матвей не должен увидеть меня разрушенной. Не сегодня. Не в тот момент, когда его мир и так собирались разобрать взрослые, которые слишком хорошо умеют называть свои желания заботой.
Я встала.
Пижама. Кот. Альбом. Любимая толстовка. Зарядка для часов. Пара тёплых носков. Маленький рюкзак с динозавром.
Документы.
Я подошла к шкафу в коридоре, где стоял домашний сейф. Код знали мы оба. Я набрала дату рождения Матвея.
Ошибка.
Я нахмурилась.
Набрала снова.
Ошибка.
Сердце ударило сильнее.
Попробовала дату нашей свадьбы.
Ошибка.
Дату основания компании.
Ошибка.
Сейф заблокировался на минуту.
Я стояла перед ним и вдруг всё поняла.
Роман поменял код.
Заранее.
Не сегодня. Не в панике. Не после того, как я увидела Лику.
Заранее.
Я достала телефон и сфотографировала сейф, экран с блокировкой, время. Не знаю зачем. Просто что-то внутри уже начало собирать не боль, а доказательства.
Внизу послышались голоса.
— Она не должна уйти с документами, — тихо сказала Лика.
— Я знаю, — ответил Роман.
Я тихо закрыла дверцу шкафа и вернулась в комнату Матвея.
Документов не было.
Но был ребёнок у мамы.
Сейчас это важнее.
Я спустилась через пять минут с рюкзаком сына в руке. Роман стоял в холле один. Лики не было. Наверное, ушла одеваться. Или прятаться. Неважно.
— Код сейфа? — спросила я.
— Документы Матвея останутся здесь.
— То есть ты уже решил.
— Я забочусь о сыне.
— Нет. Ты контролируешь доступ к нему.
Он скрестил руки на груди.
— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения.
— А ты в каком? В семейном доме с любовницей и папкой для развода?
— Не произноси слово, которое унижает всех.
— Какое именно? Любовница? Развод? Или папка?
Его глаза стали тёмными.
— Лика не виновата.
Я даже не удивилась.
Вот ведь как.
Лика — не виновата.
Роман — рационален.
Вера — в состоянии, которое не позволяет принимать решения.
Как удобно распределились роли.
— Замечательно, — сказала я. — Тогда ты ей, наверное, уже объяснил, что первая жена тоже когда-то не была виновата. Просто стала неудобной.
Он шагнул ко мне ближе.
— Вера, послушай. Я понимаю, тебе больно. Но если ты сейчас выйдешь из дома и начнёшь метаться, ты сделаешь хуже Матвею.
— Не используй его как поводок.
Он вздрогнул. Едва заметно. От слова, не от смысла.
— Ты не справишься без меня.
Вот она.
Фраза, к которой всё шло.
Не люблю.
Не прости.
Не давай поговорим.
Ты не справишься.
Я вдруг почувствовала странное спокойствие.
Очень тонкое. Непривычное. Будто внутри меня появилась узкая дорожка, по которой можно идти, даже если вокруг падают стены.
— Проверим, — сказала я.
Он усмехнулся.
— На какие деньги ты поедешь? Куда? К матери в двухкомнатную квартиру? С ребёнком, который привык к своей комнате, школе, водителю, занятиям?
— Матвей привык ко мне.
— Этого мало.
— Для тебя всегда было мало того, что нельзя записать в активы.
— Ты говоришь глупости.
— Нет, Роман. Я наконец говорю без перевода на твой язык.
Он посмотрел на мой телефон.
— Кому ты уже написала?
Я убрала телефон в карман.
— Матвею сегодня лучше побыть у бабушки.
— Я сейчас сам за ним поеду.
— Нет.
— Ты мне запрещаешь видеть сына?
— Я запрещаю тебе забирать его без разговора со мной после того, что услышала сегодня.
Он достал свой телефон.
— Хорошо. Тогда поговорим иначе.
— С кем ты звонишь?
Он не ответил.
Набрал номер.
— Сергей, — сказал он через секунду. — Вера сейчас выйдет из дома. Машину ей не подавать. И предупреди пост: если она попытается вывезти вещи Матвея или вызвать кого-то из водителей, сначала звоните мне.
Я смотрела на него и понимала: это не внезапная жестокость.
Это привычка.
Просто раньше она работала на других людей. На партнёров, подрядчиков, сотрудников, конкурентов. Роман всегда умел перекрывать выходы так, чтобы человек сам возвращался к столу переговоров.
Теперь человеком стала я.
Он отключился.
— Ты правда думаешь, что так удержишь меня?
— Я думаю, что тебе нужно успокоиться.
Я подняла рюкзак Матвея.
— Я ухожу.
— Без машины?
— У меня есть ноги.
— И гордость. Временно.
— Лучше временная гордость, чем постоянная ложь.
Он посмотрел на дверь.
— Вера, если ты сейчас выйдешь, назад будет сложнее вернуться.
Я почти улыбнулась.
— Ты перепутал. Я не возвращаюсь туда, откуда меня уже вычеркнули.
В этот момент из коридора появилась Лика.
Уже в своём платье, с влажными глазами, но с собранным лицом. Мою рубашку она держала в руках, аккуратно сложенную. Так, будто это могло что-то исправить.
— Вера, — сказала она. — Я понимаю, как это выглядит.
Я посмотрела на рубашку.
— Нет. Не понимаешь.
— Роман не хотел сделать вам больно.