- -
- 100%
- +
— Прости, — сказала я.
Она нахмурилась.
— За что?
— За то, что втянула тебя.
— Вера, я твоя мать. Меня не втягивают. Я сама вхожу, если у моего ребёнка под дверью стоит беда.
— Мне тридцать пять.
— И что? У беды возраст спрашивать принято?
Я снова посмотрела на спящего Матвея.
— Я боюсь, что он завтра увидит что-то плохое.
— Он уже видит. Вопрос только в том, кто рядом объяснит ему, что он не виноват.
— Я не знаю, справлюсь ли.
Мама взяла мою руку. Её ладонь была сухой, тёплой, с тонкими морщинками у пальцев.
— Справишься не потому, что не страшно. Справишься, потому что другого выхода не оставили.
Это было не утешение.
Зато правда.
Утро началось с дверного звонка.
Не домофона.
Дверного.
Резкого, короткого, как удар по нервам.
Я проснулась мгновенно, хотя, кажется, задремала всего на час. Матвей лежал рядом, уткнувшись носом в серого кота. Мама уже стояла в прихожей. В руке — телефон, камера включена.
— Кто? — спросила она через дверь.
— Курьер, — ответил мужской голос.
Я села.
Матвей тоже проснулся.
— Папа?
— Нет, родной, — сказала я, хотя сама ещё не знала.
Мама посмотрела в глазок.
— Один мужчина. С конвертом.
— Не открывай.
— Вера Андреевна Грановская? — позвали из-за двери. — Передача документов от школы «Альтаир».
Школа.
Я встала так быстро, что закружилась голова.
Матвей сел на диване.
— Что от школы?
— Сейчас узнаем.
Мама открыла дверь на цепочку. На площадке стоял мужчина в куртке без логотипа, не похожий на обычного курьера. Слишком прямой. Слишком собранный. В руке — белый конверт.
— Вера Андреевна? — спросил он.
— Я, — сказала я, подходя к двери.
Он протянул конверт.
— Просили передать лично.
— Кто просил?
— Администрация.
— Фамилия?
Он замялся.
Этого хватило.
— Оставьте у двери, — сказала мама.
— Нужна подпись.
— Тогда говорите фамилию отправителя.
Мужчина посмотрел на меня поверх цепочки.
— Роман Сергеевич сказал, вы поймёте.
Я почувствовала, как Матвей за моей спиной перестал дышать.
— Мама, — прошептал он.
Я не повернулась. Не могла показать ему лицо.
— Передайте Роману Сергеевичу, — сказала я, — что документы принимаются только через моего представителя. Больше не приходите к квартире моей матери.
— Мне сказали вручить.
— А я сказала — нет.
Он задержался на секунду, потом положил конверт на коврик и отошёл к лестнице.
Мама закрыла дверь, сняла цепочку, но конверт не подняла.
— Снимай, — сказала она.
Я включила запись на своём телефоне, открыла дверь и сняла конверт на полу. Только потом подняла его.
Матвей стоял в коридоре, босой, в пижаме с ракетами.
— Это папа сделал?
Я хотела сказать: «Не знаю».
Но сын уже знал.
— Да, — сказала я. — Похоже.
— Он злится, что я не дома?
— Он хочет, чтобы всё было по его правилам.
Матвей обнял кота сильнее.
— А если я не хочу по его?
Я присела перед ним.
— Тогда мы будем говорить об этом спокойно. И взрослые будут обязаны тебя услышать.
— А если не услышат?
Я посмотрела на конверт.
— Тогда мы скажем громче. Не криком. Правдой.
Мама поставила чайник, хотя было только семь утра. Конверт мы открыли на кухне, при включённой камере.
Внутри лежала копия заявления в школу. Роман уведомлял администрацию, что в связи с «семейной ситуацией» забирать Матвея может только он или назначенный им водитель. Мать, то есть я, временно не должна изменять привычный маршрут ребёнка без согласования с отцом. В конце — просьба «во избежание стресса для несовершеннолетнего» не передавать ребёнка иным лицам.
Я читала и чувствовала, как каждая строка аккуратно, вежливо, почти заботливо строит вокруг меня клетку.
Мама ругнулась тихо.
Матвей поднял глаза.
— Бабушка сказала плохое слово?
— Очень заслуженное, — ответила она.
— Нина Павловна, — сказала я автоматически.
— Что? Он заслужил больше, но у нас ребёнок.
Я сфотографировала страницы и отправила Марии Львовне.
Ответ пришёл через минуту:
«Не ведите Матвея в школу сегодня. В 8:30 созвон. Потом решим официальный порядок уведомления. Конверт сохранить».
Дамиру отправлять не стала.
Не потому, что не хотела.
Потому что всё ещё не понимала, где заканчивается моя защита и начинается его чужая война.
В восемь двадцать семь я сидела за кухонным столом, уже умытая, в маминой серой кофте, с мокрыми волосами, собранными в низкий хвост. Мама занимала Матвея в комнате: они строили из подушек «временный штаб динозавров», где, по словам сына, «никто никого не запирает, кроме тираннозавра, потому что он хам».
Я включила видеосвязь.
Мария Львовна появилась на экране без лишних улыбок. Женщина лет сорока пяти, короткие тёмные волосы, прямой взгляд, белая рубашка, за спиной книжный шкаф и окно с серым небом.
— Доброе утро, Вера Андреевна. Сразу к делу. Вы не подписали ничего?
— Нет.
— Ребёнок с вами?
— Да.
— Попытки забрать были?
— Вчера Роман приезжал к дому. Сегодня прислал человека с конвертом от школы.
— Видела. Вы правильно не открыли сразу. Теперь по порядку. Сегодня я подготовлю уведомление школе, что ребёнка нельзя передавать третьим лицам без согласия обоих родителей и что спор между родителями не должен решаться через охрану и водителей. Но важнее другое: нам нужно показать, что Роман действует не ради спокойствия сына, а ради давления на вас.
— Как?
— Его собственными действиями. Соглашение, блокировка карт, сейф, домофон, школьное уведомление, сообщение про охрану. Всё складывается в картину. Он торопится.
Я вспомнила слова Дамира.
— Он торопится, значит, оставляет следы, — сказала я.
Мария Львовна прищурилась.
— Это Орлов сказал?
— Да.
— В данном случае он прав.
— Вы его знаете?
— Знаю.
— И доверяете?
— Нет.
Я выдохнула почти с облегчением.
— Но его можно использовать? — спросила я.
— С ним можно работать, если держать границы. Дамир Орлов не благотворитель. Он давно ищет способ открыть старый конфликт с Романом. Вы для него не только женщина в беде, Вера Андреевна. Вы ключ к двери, которую он сам открыть не может.
— Прекрасно.
— Зато он честнее многих. Это не делает его безопасным, но делает предсказуемым.
Я посмотрела на папку с соглашением.
— Он предложил встретиться.
— Где?
— Пока нигде. Я сказала — только при вас.
— Хорошо. Сегодня в одиннадцать у меня в офисе. Орлов будет там. Вы приходите одна.
— Матвей?
— С матерью. И не сообщайте Роману, куда идёте.
— Он может приехать.
— Может. Поэтому ваша мать не открывает. Если будет давление — фиксирует. Вы не возвращаетесь домой за вещами, не приезжаете в офис Романа, не берёте трубку, если чувствуете, что он выводит вас на эмоции. Короткие ответы письменно.
Я кивнула.
— Вера Андреевна.
— Да?
— Вы сейчас хотите вернуть всё сразу: сына, деньги, документы, правду, достоинство. Это нормально. Но по шагам. Первый шаг — не дать ему забрать ребёнка сегодня. Второй — восстановить доступ к вашим правам. Третий — бизнес. Четвёртый — Орлов и старая схема.
— А если Роман быстрее?
— Тогда мы будем быстрее там, где можем. И точнее там, где он рассчитывает на вашу боль.
После звонка я долго сидела, глядя в погасший экран.
Мама вышла из комнаты.
— Ну?
— В одиннадцать встреча с Марией Львовной и Орловым.
— Одна поедешь?
— Да.
— Деньги?
Я посмотрела на неё.
Она уже держала в руке свою банковскую карту.
— Мам, нет.
— Вера, не начинай со мной гордость. Я твою гордость с детства знаю. Она красивая, но проезд не оплачивает.
— Я верну.
— Вернёшь, когда отберёшь у своего красавца то, что он записал на себя. А сейчас бери.
Я взяла карту. И это почему-то оказалось сложнее, чем выйти из дома Романа под дождём.
— Спасибо.
— Не благодари. Меня бесит, что я когда-то продала квартиру у моря, чтобы вы с ним начали бизнес, а теперь моя дочь стоит передо мной с лицом девочки, которая просит на маршрутку.
— Мам…
— Ничего. Злость — полезная штука, если не размахивать ею перед ребёнком.
Из комнаты выглянул Матвей.
— Бабушка, ты сказала «злость»?
— Сказала.
— Она полезная?
Мама посмотрела на меня, потом на него.
— Иногда. Если не кидаться ею в людей, а поставить возле двери, чтобы плохие мысли не входили.
Матвей подумал.
— Моя злость маленькая. Она может возле шкафа стоять?
— Может.
— Хорошо. Тогда пусть стоит и охраняет кота.
Он ушёл обратно.
Я закрыла лицо руками.
— Он всё слышит.
— Конечно. Поэтому давай говорить так, чтобы ему потом не пришлось лечить наши слова взрослением.
Я подняла голову.
— Мам, пожалуйста, не используй…
Она осеклась, поняла, к чему я, и махнула рукой.
— Поняла. Не буду. Скажу проще: давай не портить ребёнку жизнь взрослыми глупостями.
— Вот так лучше.
В офис Марии Львовны я приехала без пятнадцати одиннадцать.
Небольшой деловой центр стоял на тихой улице, без стеклянного пафоса и мраморных холлов. На первом этаже пахло мокрыми пальто и свежей выпечкой из кафе за углом. Я поймала себя на том, что всматриваюсь в отражения: нет ли машины Романа, его водителя, кого-то из охраны. Раньше я никогда так не смотрела на улицу. Раньше за меня смотрели другие, и это называлось комфортом.
Теперь я смотрела сама.
И это называлось взрослением.
Мария Львовна встретила меня у двери кабинета.
— Вера Андреевна. Проходите.
— Орлов уже здесь?
— Нет. Я попросила его прийти позже.
— Почему?
— Чтобы сначала услышать вас без его присутствия.
Мне стало легче.
Кабинет был простой: стол, три кресла, шкаф с папками, чайник на тумбе, две фотографии в рамках — на одной море, на другой старый деревянный мост. Ничего лишнего. Никаких глянцевых журналов с улыбающимися партнёрами, никаких наград под светом, никаких дорогих предметов, которые должны напоминать клиенту, кто здесь сильнее.
Я села.
Мария Львовна открыла папку.
— Все документы я посмотрела. Соглашение грубое, но не глупое. Оно рассчитано на то, что вы испугаетесь и подпишете ради доступа к сыну и деньгам.
— Он правда может удержать Матвея, если тот окажется дома?
— Физически? Может попытаться через охрану и распоряжения. Надолго и законно — вопрос другой. Но наша задача — не проверять это на ребёнке.
— Я не собираюсь возвращаться туда с ним.
— Правильно. Теперь про бизнес. У вас есть хоть какие-то документы по первоначальному участию?
— Дома могли остаться старые папки. В компьютере, возможно, копии. Но доступ к домашнему кабинету у Романа. Часть почты старая, я могу поискать.
— Ищите. Всё: письма, счета, фотографии офиса, переписку с поставщиками, документы на вложения вашей матери, любые протоколы. Даже то, что кажется ерундой.
— Мама продала квартиру у моря.
— Подтверждение продажи есть?
— Наверное. У неё.
— Это важно. Не как единственный аргумент, но как начало цепочки.
Я кивнула.
Дверь в приёмной открылась.
Я услышала мужской голос:
— Мария Львовна, если вы сейчас скажете, что я рано, я уйду в коридор и буду там выглядеть подозрительно.
— Вы и здесь выглядите подозрительно, Орлов, — ответила она.
Я обернулась.
Дамир вошёл без спешки.
Я узнала бы его даже без имени.
Не потому, что помнила со старого офиса, нет. Тогда он действительно не отпечатался в моей памяти лицом. Просто теперь голос соединился с человеком: высокий, широкоплечий, в тёмном пальто, с короткими тёмными волосами и внимательными глазами, в которых не было ни жалости, ни светской мягкости. Он не улыбался для расположения. Не протягивал руки слишком быстро. Не изображал спасателя.
Он посмотрел на меня так, будто проверял не красоту, не слабость, не слёзы, а прочность.
— Вера Андреевна.
— Дамир.
Мария Львовна подняла бровь.
— Без фамилий?
— После вчерашнего домофона фамилий в моей жизни стало слишком много, — сказала я.
Дамир чуть заметно усмехнулся.
— Понимаю.
— Садитесь, — сказала Мария Львовна. — И сразу договоримся: Вера Андреевна не ваш инструмент против Романа. Если я увижу обратное, вы выйдете.
— Справедливо.
— И вы не даёте ей советов, которые выглядят красиво в бою, но потом осложняют позицию.
— Постараюсь.
— Не постарайтесь. Сделайте.
— Хорошо.
Я смотрела на них и впервые за сутки почувствовала, что в комнате есть взрослые люди, которые не пытаются назвать мой страх истерикой.
Дамир снял пальто, сел напротив и положил на стол тонкую папку.
— Начну с простого. Роман выдавил меня из первого общего проекта девять лет назад. Формально — по соглашению сторон. Фактически — через подставные долги, переписанную отчётность и давление на инвестора. Я тогда проиграл, потому что у меня не было ключевой части документов.
— И теперь она есть у меня? — спросила я.
— Возможно.
— Почему вы так решили?
Он открыл папку и развернул ко мне старую фотографию.
Я на ней стояла у доски в том самом офисе на Складочной. Живот заметен под серым платьем, волосы собраны небрежно, в руке маркер. Рядом Роман, моложе, напряжённый, с тем выражением лица, которое я теперь знала слишком хорошо: он не слушает, он ждёт момент перехватить. В углу снимка — Дамир. Темнее, моложе, почти в тени. Смотрит не на Романа.
На меня.
— Откуда это? — спросила я.
— Снимал мой помощник. Тогда мы фиксировали рабочие встречи для отчёта инвестору. Большая часть архива исчезла после моего выхода. Это осталось у меня случайно.
Я взяла фотографию.
Мои пальцы дрогнули.
Не от романтики прошлого. От доказательства, что я действительно была там. Не в воспоминаниях. Не в своих обидах. На бумаге. У доски. В центре обсуждения.
— Роман говорил, что инвестор поверил ему, — тихо сказала я.
— Роман много что говорил. Это его талант.
— А что было на самом деле?
Дамир посмотрел на Марию Львовну, та кивнула: можно.
— Проект был на грани. Инвестор не хотел входить, потому что модель поставок выглядела сырой. Роман давил. Я спорил. Все орали, кроме вас. Вы встали, взяли маркер и за десять минут объяснили схему так, что человек понял, где риск, где запас, где рост. Потом Роман вышел в коридор и сказал мне: «Видел? Вот поэтому Вера полезна. Люди верят её глазам».
Я сжала фотографию сильнее.
Полезна.
Вот и вся любовь в одном слове.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Потому что в том проекте были три вещи: ваши расчёты, мои деньги и связи Романа. Через год в документах остались только связи Романа. Мои деньги превратились в долг, ваши расчёты — в “внутреннюю помощь супруги”, а компания стала его личным стартом.
Мария Львовна сделала пометку.
— Что вам нужно от Веры Андреевны конкретно?
— Доступ к старой переписке, если она сохранилась. И к людям, которые тогда работали с ней, а не с Романом. Бухгалтер Тамара Ильинична, например.
Я подняла глаза.
— Вы её помните?
— Да.
— Она приносила мне чай.
— И копировала документы быстрее всех в офисе.
— Я не знаю, где она сейчас.
— Я знаю. Но она не станет говорить со мной. Со мной у неё свои счёты. С вами — может.
— А взамен?
Он не стал делать вид, что вопрос неприятен.
— Я дам вам свои документы по старому проекту, контакты людей, которые подтвердят вашу роль, и доступ к финансовому анализу схемы, через которую Роман выводил доли из-под партнёров. Если вы решите бороться за бизнес, это усилит вашу позицию. Если решите только за сына — всё равно покажет мотив Романа давить на вас.
— Вы хотите использовать мой развод, чтобы ударить по нему.
— Да.
Мария Львовна откинулась на спинку кресла.
— Орлов.
— Я не обещал мягко.
— Мягко и не нужно. Нужно не ломать клиента.
Дамир посмотрел на меня.
— Я не собираюсь вас ломать. Роман этим уже занят. Я предлагаю сделку.
Я усмехнулась.
— Сегодня все мужчины предлагают мне сделки.
— Моя отличается.
— Чем?
— Я не прошу у вас сына, молчание или подпись под отказом от себя.
Эта фраза попала точно, хотя произнёс он её без нажима.
Я посмотрела на него внимательнее.
— А что просите?
— Правду о том, что было девять лет назад. Вашу память. Ваши старые письма. И готовность не отступить, когда Роман начнёт говорить, что вы стали оружием в моих руках.
— А я не стану?
— Это зависит от вас.
— Удобный ответ.
— Честный.
Мария Львовна вмешалась:
— Давайте закрепим границы. Любые документы — через меня. Любые встречи — при моём участии или с уведомлением. Никаких ночных визитов, личных договорённостей и героических выездов к старым архивам без подготовки.
Я посмотрела на неё.
— Ночных визитов?
— Я видела, как люди ведут себя в таких историях. Все внезапно начинают думать, что если поехать прямо сейчас, то правда сама прыгнет в сумку.
Дамир едва заметно улыбнулся.
— Иногда прыгает.
— Орлов.
— Молчу.
Я вдруг поняла, что в этой комнате мне не страшно. Не потому, что здесь безопасно. Здесь как раз было опасно: документы, прошлое, враг мужа, юрист, который не смягчает реальность. Но никто не требовал от меня быть удобной. Никто не говорил: «Ты не справишься». Никто не протягивал ручку для подписи под моим исчезновением.
— Хорошо, — сказала я. — Я готова искать старые письма. Готова говорить с Тамарой Ильиничной, если вы дадите контакт. Готова передать Марии Львовне всё, что найду. Но есть условие.
Дамир посмотрел на меня прямо.
— Слушаю.
— Матвей — не часть вашей войны. Ни одного публичного намёка на него. Ни одной попытки использовать историю с сыном для давления на Романа в бизнесе без согласования с Марией Львовной. Если вы хотя бы раз попробуете сделать из моего ребёнка аргумент в вашей мести, мы закончим.
Он не ответил сразу.
И это мне понравилось больше, чем быстрые обещания.
— Принимаю, — сказал он наконец.
— И второе.
— Уже интереснее.
— Не командуйте мной.
Уголок его губ дрогнул.
— Это будет сложнее.
— Тогда тренируйтесь.
Мария Львовна закрыла папку.
— Прекрасно. Стороны обменялись угрозами, можно работать.
Я впервые за день почти рассмеялась.
Почти.
Телефон на столе завибрировал.
Роман.
Я не ответила.
Сообщение появилось на экране:
«Ты где?»
Следом второе:
«Если ты у Орлова, ты сама делаешь его частью нашей семьи».
Я молча показала экран Марии Львовне.
Она прочитала.
— Не отвечать.
Дамир тоже посмотрел.
Его лицо стало жёстче, но голос остался ровным:
— Он уже понял.
— Что?
— Что вы не просто убежали к матери. Вы начали собирать людей.
Телефон снова завибрировал.
Теперь сообщение было длиннее.
«Вера, подумай о Матвее. Вечером я приеду. Если ты не откроешь, завтра школа получит официальный запрет. И не советую тебе встречаться с тем, кто однажды уже пытался разрушить мой бизнес».
Я медленно выдохнула.
— Он приедет вечером.
— Не открывать, — сказала Мария Львовна.
— Он будет давить на домофон, на соседей, на Матвея.
— Тогда тем более.
Дамир поднялся.
— Я поставлю человека у подъезда.
Я резко посмотрела на него.
— Нет.
— Не охрану. Наблюдение с улицы. Если Роман начнёт устраивать сцену, будет запись.
— Я сказала нет.
Он замолчал.
Мария Львовна посмотрела на меня внимательно.
— Почему?
— Потому что сегодня у подъезда моей матери не будет людей Романа и людей Орлова. Там живёт мой сын, а не объект спора двух мужчин.
Дамир медленно кивнул.
— Хорошо.
— Вы согласились слишком быстро.
— Потому что вы правы.
Эти слова прозвучали просто.
Без раздражения.
Без снисхождения.
Я не знала, что с ними делать.
— Но, — добавил он, — я всё равно дам вам номер человека, который живёт в соседнем районе и сможет приехать, если начнётся давление. Вы сами решите, звонить или нет.
Вот так было лучше.
Не приказ.
Возможность.
Я кивнула.
— Хорошо.
Мария Львовна уже печатала что-то на ноутбуке.
— Вера Андреевна, сейчас вы возвращаетесь домой к матери. По дороге не отвечаете Роману. До вечера я направлю ему уведомление о моём участии. Также подготовлю запрос по документам ребёнка и доступу к вашим личным средствам. Орлов пришлёт мне список старых сотрудников и материалов. Вы ищете старую почту и любые подтверждения вашей роли.
— А с Тамарой Ильиничной?
Дамир достал визитку, перевернул и написал номер.
— Это её телефон. Но звонить лучше не сразу. Напишите коротко: «Тамара Ильинична, это Вера. Мне нужно поговорить о старом офисе на Складочной. Это важно». Если она ответит, встречу назначим через Марию Львовну.
Я взяла карточку.
Наши пальцы не коснулись.
Странно, что я это заметила.
— Спасибо.
— Это не подарок. Часть сделки.
— Даже лучше.
Он посмотрел на меня с тихим интересом.
— Почему?
— Потому что подарки от мужчин в моей жизни слишком часто оказывались с условиями мелким шрифтом.
— Значит, будем писать крупным.
Мария Львовна фыркнула.
— Орлов, не очаровывайте клиента. Работайте.
— Я стараюсь не делать ни того ни другого чрезмерно.
— Получается средне.
И всё же, когда я выходила из кабинета, внутри меня было иначе.
Не легче.
Слишком рано для лёгкости.
Но впервые за сутки я не чувствовала себя женщиной, которая стоит под дождём с детским рюкзаком и чужими решениями за спиной. У меня были имя юриста, папка Дамира, номер Тамары Ильиничны, фотографии документов, сообщения Романа и понимание: он ошибся в главном.
Мне было куда идти.
По дороге к выходу Дамир догнал меня у лифта.
— Вера Андреевна.
Я остановилась.
— Да?
— Я не сказал при Марии Львовне, чтобы не превращать встречу в спектакль. Но скажу сейчас. Роман опасен не потому, что сильный. А потому, что привык считать чужую верность своим ресурсом. Он будет пытаться вернуть вас не к себе, а в прежнюю роль.
— Я знаю.
— Нет. Пока вы только видите.
— А вы, конечно, знаете лучше?
Он выдержал мой взгляд.
— В этом — да. Я тоже когда-то думал, что мы партнёры.
Двери лифта открылись, но мы не вошли сразу.
— Что он с вами сделал? — спросила я.
— Подписал со мной соглашение, которое я не должен был подписывать. Убедил, что иначе проект рухнет. Потом проект не рухнул. Рухнул я.
В его голосе не было жалобы.
Только факт.
И от этого стало тяжелее.
— Почему вы тогда не боролись?
— Боролся. Неправильно. Один, злой и уверенный, что правда сама по себе чего-то стоит.
— А сейчас?
— Сейчас я знаю, что правда стоит дорого. И её нужно правильно упаковывать.
— Это звучит цинично.
— Это звучит как опыт.
Я посмотрела на него.
Вблизи он казался старше, чем по первому впечатлению. Не возрастом. Взглядом человека, который уже видел, как проигрывают не слабые, а самоуверенные.
— Дамир.
— Да?
— Я не собираюсь становиться вашей второй попыткой победить Романа.
— И не надо.
— Но вы всё равно хотите, чтобы я помогла.
— Да.
— Почему я?
Он посмотрел на закрытые двери лифта, потом снова на меня.
— Потому что Роман боится не меня. Меня он знает. Он знает, как я бью, где ошибаюсь, что хочу доказать. А вас он не знает. Не настоящую. Он слишком долго смотрел на роль и пропустил человека.
Лифт звякнул, двери начали закрываться.
Дамир нажал кнопку, удерживая их.
— Вот этого человека мне и нужно не потерять в нашей сделке, — сказал он.
Я молчала.
Потому что ответить было нечем.
Потому что часть меня хотела не верить ни одному его слову.
А другая, самая уставшая и самая честная, вдруг поняла: за последние сутки это первый мужчина, который сказал, что Роман может меня не знать.
Не что я слабая.
Не что я не справлюсь.
Не что мне нужно успокоиться.
А что он ошибся.
— Я поеду к сыну, — сказала я.
— Правильно.
— И сама решу, когда звонить Тамаре Ильиничне.
— Правильно.
— И сама решу, принимать вашу помощь или нет.
— Уже лучше.
— Вы раздражаете.
— Это часто бывает на старте хорошего сотрудничества.