Лавка похищенных имён. Дракон платит дважды

Глава 1. Дверь, которой вчера не было

Первое, что меня насторожило в книге, было не то, что на последнем листе появился текст, которого там не было утром.

Меня насторожило, что чернила оказались старше самой бумаги.

Я дважды сверила записи, потом отложила карандаш и ещё раз посмотрела на страницу под боковым светом. Ошибки в нашей работе случаются. Иногда прежний реставратор оставляет пометку и забывает указать её в отчёте, иногда владелец книги годами хранит внутри записку, которая окрашивает соседний лист, иногда следы ремонта оказываются настолько аккуратными, что обнаруживаются только спустя десятилетия.

Но бумага не умеет становиться моложе написанного на ней текста. По крайней мере, до семи часов вечера этого вторника я была в этом уверена. Я осторожно придвинула лампу ближе.

Старинная книга лежала передо мной на мягкой подставке, раскрытая почти у самого конца. Толстый переплёт потемнел настолько, что определить первоначальный цвет кожи было трудно. По краям сохранились остатки тиснения — тонкие переплетающиеся линии, напоминавшие то ли ветви, то ли письменные знаки. Металлическая застёжка на передней крышке выглядела значительно лучше самого переплёта и казалась подозрительно новой, хотя по документам книга не покидала архивного собрания больше восьмидесяти лет.

Именно из-за застёжки её и принесли ко мне.

Крепление расшаталось, один штифт вышел почти наполовину, а металл начал царапать край переплёта. Работа несложная, если не учитывать возраст книги и привычку старых вещей разрушаться именно в тот момент, когда ты решаешь, что самое опасное уже позади.

Я закончила укрепление почти час назад. Оставалось проверить листы, заполнить карточку состояния и отправиться домой.

Вместо этого я сидела в пустой реставрационной комнате и смотрела на фразу, которой не могла здесь быть.

Верните владельцу его имя.

Пять слов располагались примерно в центре последнего листа. Без подписи. Без даты. Без украшений. Я помнила эту страницу пустой.

Не в том смысле, в каком человек помнит десятки одинаковых листов и потом начинает сомневаться в собственной памяти. Последний лист я фотографировала перед началом работы. На нём имелось небольшое пятно в левом нижнем углу и едва заметная волнистость вдоль корешка, поэтому снимок был нужен для отчёта.

Текста на фотографии не было. Я достала телефон, открыла рабочую папку и увеличила утренний снимок. Пустой лист. Тёмное пятнышко. Волнистый край. Никаких пяти слов.

— Прекрасно, — тихо сказала я. — Теперь либо у меня появился очень талантливый коллега-шутник, либо кто-то решил разнообразить мне вечер.

Второй вариант нравился мне больше первого только потому, что предполагал наличие виновного.

Я встала и посмотрела на стеклянную дверь реставрационной комнаты. За ней тянулся короткий служебный коридор, дальше находились хранилище, лестница и помещение охраны. Большинство сотрудников ушло около шести. В соседней комнате ещё недавно работал Андрей из отдела каталогизации, но минут двадцать назад он заглянул ко мне, сказал, что сдаётся перед пятничным отчётом, и пожелал не ночевать рядом с «этой мрачной древностью». Мы работали рядом шестой год и давно научились заботиться друг о друге без торжественных формулировок: Андрей напоминал мне поесть, когда я увлекалась работой, я вычитывала его каталожные описания перед сдачей. По четвергам, если оба задерживались, мы брали чай в круглосуточном кафе за углом и десять минут жаловались друг другу на людей, которые считают слово «срочно» полноценным техническим заданием.

Перед уходом Андрей постучал костяшками по дверному косяку и сказал: «Через полчаса спускаюсь за чаем. Если опять решишь победить древность в одиночку — возьму тебе обычный и оставлю на охране». Я ответила, что закончу раньше. В тот момент я действительно так думала.

Книгу при нём я не открывала.

Но даже если бы Андрей решил пошутить, незаметно добавить текст на старую бумагу за двадцать минут он бы не сумел.

Я снова села. Под увеличением буквы выглядели ещё страннее.

Почерк был аккуратным, но не каллиграфическим. У человека, написавшего эти слова, имелась привычка слегка приподнимать последнее движение в букве «я», а соединение в слове «владельцу» получалось почти непрерывным. Чернила легли глубоко, проникнув в волокна бумаги. Никакого свежего блеска. Никакого характерного расползания нового состава по старому листу.

Я проверила край одной буквы. Потом другой. Потом поймала себя на том, что уже несколько минут ищу подтверждение заранее невозможному выводу. Текст выглядел так, будто находился здесь много лет. Фотография утверждала, что утром его не существовало. Оба факта одновременно верными быть не могли.

Я взяла рабочий блокнот и написала на чистой странице:

«Последний лист. Надпись обнаружена после 19:00. Утреннее фото — без текста». Подчеркнула время.

Привычка фиксировать всё сначала казалась коллегам чрезмерной. Потом однажды именно такая запись помогла доказать, что трещина на миниатюре появилась ещё до передачи в наш отдел, и шутки прекратились.

Я вернулась к книге. Почему именно имя?

Текст внутри оказался куда менее загадочным, чем внешний вид переплёта. В основном это был реестр: десятки страниц фамилий, пометок, сумм, дат и сокращений, часть которых ещё требовала расшифровки. Заказчик — частный фонд, недавно передавший несколько старых томов на временное хранение, — просил прежде всего стабилизировать состояние, а не исследовать содержание.

У книги даже не было полноценного названия. В каталоге она проходила как «Реестр хозяйственных записей. Неустановленное происхождение. Конец XVIII — начало XIX века». Теперь это определение казалось мне всё менее убедительным. Я перелистнула несколько страниц назад. Имена. Николай Веденев. Мария Алтаева. Пётр Громов.

Несколько фамилий были зачёркнуты одной тонкой линией, рядом стояли непонятные значки. Я видела всё это днём и не придала значения. В старых хозяйственных книгах встречаются куда более странные системы обозначений.

Но теперь фраза на последнем листе заставляла смотреть на список иначе. Я проверила почерк. Нет. Записи в реестре сделаны как минимум тремя людьми. Последняя фраза не совпадала ни с одним. Я открыла фотографию предыдущей страницы, затем нынешнюю. Всё правильно. Текст действительно появился после того, как книга оказалась у меня. Мысль прозвучала настолько глупо, что я почти рассердилась на саму себя. Не появился. Был добавлен. Кем-то. Каким-то способом.

Рациональное объяснение обязано было существовать, даже если пока я его не видела. Я потянулась за лупой и нечаянно задела застёжку. Металл оказался тёплым. Я отдёрнула руку. Несколько секунд просто смотрела на него.

В комнате было прохладно. Вентиляция после семи переходила в ночной режим, и металлические инструменты на моём столе становились холодными довольно быстро.

Застёжка не должна была быть тёплой. Я коснулась её ещё раз, уже кончиком пальца. Тёплая.

Не горячая, не обжигающая — просто ощутимо теплее окружающих предметов, словно кто-то до меня долго держал её в ладони.

На внутренней стороне металла я заметила неглубокую царапину. Нет, не царапину. Букву. Я повернула книгу.

Под лампой проступил крошечный знак, который раньше принимала за след износа. Потом рядом обнаружился второй, третий. Они шли по внутреннему краю застёжки, такие мелкие, что без увеличения почти сливались с фактурой металла.

Я наклонилась ниже. Знаки не были похожи ни на один знакомый мне алфавит.

— Вот теперь мне действительно интересно, кто тебя реставрировал до меня.

Книга, к счастью, не ответила.

Я выключила верхний свет над соседним столом, собираясь сделать фотографии под другим углом. Комната сразу стала теснее: осталось только жёлтое пятно рабочей лампы и отражение в стекле двери.

Где-то за стеной негромко щёлкнул замок. Наверное, охранник обходил этаж. Я сделала несколько кадров застёжки, перенесла фотографии на компьютер и увеличила одну. На экране знаки выглядели значительно отчётливее. Их было семь. Последний напоминал небольшую раскрытую дверь. Я нахмурилась.

Слишком образное сравнение для человека, который несколько часов смотрел на древнюю книгу и уже начал искать тайну там, где существовала обычная декоративная насечка.

Я собиралась закрыть файл, когда экран погас. Не перешёл в режим ожидания. Погас. Одновременно выключилась рабочая лампа.

— Только этого не хватало.

В коридоре тоже стало темно. Я подождала несколько секунд. Аварийное освещение обычно включалось почти сразу, но на этот раз ничего не произошло. Телефон показывал половину заряда. Я включила фонарик и направила луч к двери. На столе за моей спиной что-то тихо звякнуло. Я обернулась. Металлическая застёжка книги была открыта. Я совершенно точно закрыла её после последнего осмотра. Подошла ближе, посветила телефоном. Последний лист оставался раскрытым. Фраза никуда не исчезла.

Верните владельцу его имя.

— Очень смешно.

Голос прозвучал в темноте гораздо менее уверенно, чем мне хотелось.

Я не боялась старых книг. За восемь лет работы они успели преподнести мне достаточно сюрпризов: спрятанные записи, засохшие растения между страницами, двойные переплёты, чужие письма, фотографии людей, которых давно никто не помнил. Всё это было интересно, иногда печально, иногда неприятно, но всегда объяснимо.

Я не любила вещи, которые отказывались объясняться. Из коридора донёсся слабый скрип.

— Сергей Николаевич?

Ответа не было. Я взяла телефон и направилась к двери. Ручка была холодной, что почему-то успокоило. Вот она, нормальная реальность: холодный металл, отсутствие света, плохая проводка и охранник, который, вероятно, сейчас ругается этажом ниже. Я нажала на ручку. Дверь не открылась. Попробовала снова. Она словно зацепилась за что-то снаружи.

— Прекрасный вечер, Вера.

Я уже собиралась позвонить охране, когда за спиной снова раздался металлический щелчок. Застёжка. Я медленно повернулась. Телефонный фонарь выхватил книгу из темноты. На этот раз крышка была закрыта. Сама.

Я не пошла к ней сразу. Постояла несколько секунд, пытаясь решить, чего именно боюсь больше: проверить книгу или признать, что всерьёз боюсь книги.

Потом раздражение всё-таки победило. Я подошла к столу и положила ладонь на верхнюю крышку. Застёжка была горячее прежнего. На внутреннем краю металла появился ещё один знак. Восьмой. Я наклонила телефон ближе. Он представлял собой тонкую вертикальную линию, пересечённую двумя короткими штрихами. Почему-то я знала, что утром его тоже не было. Не потому, что запомнила каждый миллиметр поверхности. Просто весь сегодняшний вечер складывался из вещей, которых утром не существовало.

Я решила больше ничего не трогать. Это было разумное решение. Я придерживалась его приблизительно три секунды. Потом подцепила застёжку салфеткой и осторожно открыла. Внутри ничего не изменилось. Последний лист. Фраза. Только теперь под ней проступило ещё одно пятно, тонкое, почти прозрачное, словно бумагу слегка увлажнили. Я отступила. Пятно расширялось. Это я уже видела совершенно отчётливо. По волокнам листа медленно расходилась тёмная линия. Потом ещё одна. Они складывались в очертание прямоугольника. Двери.

Такой же знак был на застёжке. Я не успела решить, что делать. Свет вернулся. Лампы вспыхнули одновременно, компьютер включился с тихим сигналом, а из коридора донёсся привычный гул вентиляции. Я резко выдохнула. На странице ничего не двигалось. Прямоугольник исчез. Осталась только первая надпись.

— Так, — сказала я вслух. — Этого достаточно.

Я закрыла книгу, на этот раз не застёгивая её, убрала фотографии и записи в папку, взяла сумку. Утром покажу всё заведующей отделом. Вместе проверим камеры, документацию, состояние бумаги и, если понадобится, ещё раз вызовем электрика.

Главное — уйти домой и перестать разговаривать с переплётом. Я подошла к двери. Она открылась сразу. За ней не было коридора. Я так и осталась стоять с рукой на дверной ручке. Первой мыслью было, что погасший свет всё-таки сделал со мной что-то нехорошее. Второй — что я каким-то образом открыла не ту дверь. Хотя в реставрационной комнате имелась только одна. За порогом лежала улица. Не двор учреждения. Не служебный проезд. Улица.

Широкая мостовая из светлого камня спускалась вниз между высокими домами. Нижние этажи занимали лавки с широкими окнами, над входами висели металлические вывески, большинство украшено тонкими золотистыми буквами. По мостовой двигалась закрытая четырёхколёсная карета, а у противоположного здания женщина в длинной синей юбке спорила с мальчишкой, державшим корзину с круглыми красными фруктами.

Дальше, над крышами, поднимались две тонкие башни, соединённые переходом. Я закрыла дверь. На секунду перед глазами снова появился наш коридор — серые стены, огнетушитель в красном шкафу, табличка запасного выхода. Я открыла дверь. Мостовая. Закрыла. Коридор. Открыла. Незнакомый город.

— Нет.

Закрыла. Постояла. Открыла снова. Ничего не изменилось.

По улице прошёл мужчина в длинном тёмно-зелёном пальто. На плече у него сидела птица с серебристым оперением. Он мельком посмотрел в мою сторону и пошёл дальше.

Я закрыла дверь настолько осторожно, словно за ней стоял медведь, которого нельзя было тревожить. Коридор оставался на месте. Я вышла, сделала несколько шагов и оглянулась. Дверь реставрационной комнаты выглядела совершенно обычно. Вернулась внутрь. Книга лежала на столе. Всё остальное тоже находилось на своих местах. Я подошла к окну. За стеклом — тёмный двор, припаркованные машины, фонари. Никаких башен. Я посмотрела на часы. 19:34. Нормальное время. Нормальный город. Нормальное окно.

За стенами архива меня ждала совершенно обычная жизнь: небольшая квартира, книги на подоконнике, недописанный отчёт и маршрут до работы, который я могла пройти почти не задумываясь. Я никогда не считала эту предсказуемость бедностью. После восьми лет реставрации я, наоборот, ценила мир, где странность можно зафиксировать, сравнить с исходником и в конце концов объяснить.

И совершенно ненормальная дверь. Вероятно, именно в этот момент следовало вызвать кого-нибудь. Охрану. Заведующую. Кого угодно. Я позвонила Сергею Николаевичу. Телефон показал набор номера, затем соединение оборвалось. Попробовала ещё раз. То же самое. Сообщения не отправлялись. Интернет исчез. Я проверила служебный телефон. Тишина.

Если бы я была героиней истории, в которой женщина сталкивается с невозможной дверью, я бы наверняка поступила разумно: закрыла её, дождалась утра и привела свидетелей.

К несчастью, я восемь лет проработала с архивами именно потому, что плохо переношу незакрытые вопросы.

Поэтому через минуту я стояла у порога с телефоном в руке и смотрела на незнакомую улицу.

Я не собиралась уходить далеко. Всего один шаг. Потом проверю, можно ли вернуться. Достаточно понять, что находится с другой стороны. Я переступила порог. Каменная мостовая оказалась настоящей. Это было глупое наблюдение, но первое, которое пришло мне в голову.

Подошва почувствовала неровность камня. С улицы тянуло прохладой и запахом свежего хлеба откуда-то справа. Вдалеке слышались колокола, разговоры, скрип колёс. Женщина у лавки раздражённо сказала что-то мальчику, и тот ответил ей вполне понятными русскими словами, хотя часть выражений показалась необычной.

Я обернулась. За спиной находилась узкая тёмная дверь в кирпичной стене. Не дверь реставрационной комнаты. Я схватилась за ручку и открыла. За ней была моя комната. Я почти рассмеялась от облегчения. Вот и всё. Дверь работает в обе стороны. Как именно она это делает, я понятия не имела, но по крайней мере путь назад существовал. Я сделала ещё несколько шагов по улице. Первое предположение — съёмочная площадка — продержалось около минуты. Слишком много людей. Слишком большой город.

Слишком мало камер, проводов, осветителей и тех, кто выглядел бы как персонал. К тому же никто вокруг не играл.

Люди торговались, несли корзины, ругались из-за слишком быстро проехавшей повозки, здоровались через улицу, торопились по своим делам. На углу мужчина открывал ставни лавки. Из окна второго этажа женщина вытряхивала небольшую тканую дорожку.

Самой странной деталью были вывески.

Над булочной висел золотой каравай, над мастерской — пара скрещённых игл. Некоторые названия я могла прочесть, хотя очертания букв немного отличались от привычных.

«Дом тканей Реваль». «Часовой мастер Эдмар Тисс». «Печатник Корвель». Я остановилась возле невысокой каменной тумбы, чтобы не мешать прохожим. Может быть, исторический квартал? Закрытая реконструкция? Я никогда о таком не слышала, но город большой. Правда, исторические реконструкции обычно не строят две башни высотой с двадцатиэтажный дом и не пускают между ними мост. На вершине одной башни вспыхнул голубой огонь. Я увидела его совершенно ясно. Никаких проводов. Никакого дыма.

Свет разгорелся в воздухе, сделал круг вдоль каменного шпиля и погас. Я уже собиралась вернуться в архив. Именно тогда меня окликнули.

— Госпожа Ланская?

Я обернулась.

Возле небольшого прилавка через дорогу стоял пожилой мужчина в коричневом жилете. Перед ним были разложены свёртки бумаги, коробочки и несколько деревянных рамок.

Он смотрел прямо на меня. Я машинально оглянулась, проверяя, нет ли за спиной другой Ланской. Никого.

— Простите?

Мужчина прищурился, затем удивлённо поднял брови.

— Я уж думал, вы опять сделаете вид, что меня не замечаете.

— Мы знакомы?

Он рассмеялся. Не зло и не настороженно. Так смеются, когда старый знакомый неожиданно говорит какую-то нелепость.

— Ну, если за три года можно успеть забыть человека через улицу, то, пожалуй, нет.

Мне стало холодно.

— Вы сказали «Ланская»?

Теперь он перестал улыбаться.

— Вера Ланская. А как ещё мне вас называть?

Я мгновение смотрела на него. Случайное совпадение имени и фамилии возможно. Существование другой Веры Ланской тоже возможно. То, что она похожа на меня настолько, что незнакомый мужчина принимает нас друг за друга, уже хуже.

— Думаю, вы ошиблись.

— С вами всё хорошо?

— Более или менее.

Ответ прозвучал слабее, чем хотелось. Мужчина внимательно меня осмотрел.

— Вы же Вера Ланская.

Это больше не было вопросом.

— Допустим.

— Хозяйка лавки имён.

Я не ответила. Он кивнул куда-то мне за спину.

— Дверь открыли наконец. Я сегодня утром видел, ставни всё ещё закрыты. Думал, вы опять куда-то уехали.

Я медленно повернула голову.

— Какой лавки?

Его выражение лица стало таким, будто странной здесь была именно я.

— Вашей.

— Где она?

— Вера, вы меня пугаете.

— Поверьте, это взаимно.

Он некоторое время колебался, потом вышел из-за прилавка.

— Вон туда. До перекрёстка и направо. Третий дом после мастерской Тильды. Вы точно в порядке?

— С этим вопросом пока разбираюсь.

— Хотите, я кого-нибудь позову?

— Пока не надо.

По его лицу было заметно, что ответ ему не понравился.

— Тогда хотя бы не уходите далеко. Если что — я здесь.

Я сделала несколько шагов и остановилась.

— Простите. А как вас зовут?

На этот раз он не рассмеялся.

— Варен Соль.

Он сказал это медленно, будто разговаривал с человеком, который сильно ударился головой.

— Спасибо.

Я пошла в указанную сторону. Первые десять метров мне хотелось обернуться и вернуться в архив. Через двадцать — тоже. На тридцатом я поняла, что уже ищу глазами мастерскую Тильды, хотя понятия не имела, кто такая Тильда.

Улица становилась уже. Дома здесь почти соприкасались верхними этажами, между окнами протянулись металлические фонари с матовыми стёклами. В одном из них свет появился сам собой, когда я проходила мимо.

Я остановилась. Свет погас. Сделала шаг. Зажёгся.

— Хорошо. Это я тоже пока запишу в список вопросов.

Прохожая с корзиной посмотрела на меня с любопытством. Я больше вслух не разговаривала. На перекрёстке нашлась мастерская Тильды.

Над дверью висела медная вывеска в виде раскрытого веера, а в окне стояло платье настолько сложного кроя, что я решила не выяснять, как его надевают.

Третий дом после мастерской был узким, двухэтажным, с тёмным фасадом и большими окнами первого этажа.

Я увидела вывеску раньше двери.

На чёрном дереве золотыми буквами было написано:

ЛАВКА ИМЁН

Ниже, значительно мельче:

Вера Ланская, хранитель

Я остановилась посреди тротуара. Потом подошла ближе. Провела пальцем по буквам. Настоящие. Дерево немного выцвело по краям. Золото местами стёрлось. Вывеска висела здесь не первый день. Моё имя тоже не выглядело добавленным недавно.

— Совпадение, — сказала я тихо.

Слово прозвучало неубедительно. Я посмотрела в окно. Внутри было темно.

На стекле отражалась женщина двадцати девяти лет в сером свитере, тёмных брюках и слишком современных для этой улицы ботинках. Волосы я утром собрала кое-как, и теперь несколько прядей выбились возле висков.

Никакой местной хозяйки лавки я в отражении не увидела. Только себя. Дверь оказалась заперта. Это почти обрадовало. Значит, сейчас я вернусь к Варену, скажу, что он ошибся, а утром… Я машинально опустила руку в карман. Пальцы коснулись чего-то металлического. Ключ. Я достала его. Длинный, тёмный, с круглой головкой. Я никогда раньше его не видела. Несколько секунд рассматривала собственную ладонь. Потом проверила другой карман, сумку, снова первый. Ключ никуда не исчез.

Накануне вечером я меняла пальто на куртку, а утром перекладывала телефон, пропуск и кошелёк. Никакого старинного ключа там не было.

Хотя после исчезающего текста и двери в другой город мои утверждения о том, чего утром не существовало, постепенно теряли убедительность.

Я вставила ключ в замок. Подошёл. Дверь открылась. Колокольчик над ней тихо звякнул. Внутри пахло деревом, бумагой и чем-то пряным, незнакомым. Я нашарила на стене выключатель и, разумеется, не нашла. Зато на стойке возле двери лежал металлический кружок размером с монету. Когда я вошла, он вспыхнул мягким золотистым светом. Следом загорелся второй под потолком. Потом третий.

— Конечно, — пробормотала я. — Почему бы и нет.

Лавка была меньше, чем казалась с улицы.

Вдоль стен стояли шкафы с узкими выдвижными ящиками, каждый снабжён небольшой латунной рамкой. На полках лежали книги, коробки и стопки плотных карточек. В центре располагался массивный стол, настолько исцарапанный, что на нём можно было изучать историю прежних владельцев.

На стене за столом висели часы. Стрелки шли. Это почему-то обеспокоило меня сильнее светящихся ламп. Живое рабочее помещение. Кто-то находился здесь каждый день. Если верить вывеске — я. Я закрыла дверь.

— Есть кто-нибудь?

Ответа не последовало. За прилавком находилась ещё одна дверь. Я заглянула. Маленькая комната с диваном, шкафом и умывальником. На спинке стула висел женский тёмно-зелёный жакет. Я не стала его трогать. Вернулась к столу. На поверхности лежала открытая книга. Не древняя. Обычная рабочая, в плотной серой обложке. Первую строку я прочитала дважды.

Вера Ланская. Приходная запись за третий месяц осени.

Ниже шли имена, даты и суммы. Я перелистнула страницу. На полях встречались короткие пометки. Некоторые слова я понимала, некоторые нет. «Восстановление». «Подтверждение». «Временная запись». «Запрос Реестра». Рядом с несколькими строками стояла подпись. Моя. Я села. Разумеется, подпись можно подделать.

Мою — особенно легко. Когда мне было двадцать, я придумала красивую размашистую заглавную «Л» и через пару лет поняла, что у меня никогда нет времени выводить её полностью. В итоге она превратилась в узнаваемый крючок с длинным нижним штрихом.

В книге был именно этот крючок. Я перелистнула дальше. Ещё подпись. И ещё. Сначала меня поразило сходство. Потом — различие, которого не оказалось. Я подтянула книгу ближе. Проверила три подписи. Каждая линия повторяла предыдущую. Длина нижнего штриха. Расстояние между «В» и «Л». Наклон последней буквы. Даже крошечный изгиб там, где моя рука обычно меняет направление. Люди не подписываются так. Даже самый выверенный автограф меняется: положение кисти, скорость, поверхность, состояние пера. Микроскопические различия существуют всегда.

Здесь их не было. Подписи не были похожи. Они были одинаковыми. Будто одну и ту же подпись каким-то образом переносили на разные страницы. Я проверила поверхность пальцем. Никакой наклейки. След чернил действительно находился на бумаге. Взяла соседнюю книгу. Открыла середину. «Вера Ланская». Та же подпись. Другой год. Я посмотрела на дату. Почти девять лет назад. Мне двадцать девять. По этой книге двадцатилетняя Вера Ланская уже работала в лавке имён.