- -
- 100%
- +
Я заставила себя улыбнуться.
— Ну, технически Семён тоже не часть семьи, но попробуйте сказать это Асе.
— Я говорю серьёзно.
— Я тоже. Просто у меня серьёзность выходит с побочными эффектами в виде шуток.
Он посмотрел на мои руки.
Я только тогда заметила, что сжимаю край сумки.
— Есть второй вариант, — сказал Роман.
— Мне уже не нравится, как вы строите предложения.
— Нам нужен контракт.
Я выдохнула.
Даже почти рассмеялась.
— Контракт? Конечно. Куда же без него. В вашем доме даже подушки, кажется, лежат на основании устного соглашения.
— Не такой контракт.
— А какой? Новый договор? Расширенные обязанности? Официальный статус? “Вера Соколова, ответственная за детский смех, семейную нестабильность и динозавровую дипломатию”?
Он не улыбнулся.
И вот тогда смешное во мне закончилось.
Совсем.
Роман смотрел прямо. Спокойно. Но под этой спокойной поверхностью было такое напряжение, что я вдруг увидела не босса, не строгого папу, не мужчину, который привык решать чужие проблемы одним звонком. Я увидела отца, у которого кто-то попытался забрать право быть рядом с детьми. И человека, который не умел просить, поэтому снова собирался оформить просьбу так, чтобы она выглядела как решение.
— Юристы считают, — произнёс он, — что самый сильный способ показать стабильность семьи — это официально обозначить наши отношения.
Я долго смотрела на него.
— Наши отношения?
— Да.
— Роман Андреевич, вы сейчас вступаете на очень тонкий лёд. Причём в дорогих ботинках и без страховки.
— Я понимаю.
— Нет. Не уверена, что понимаете.
— Вера, я предлагаю вам стать моей невестой.
И вот тут я действительно рассмеялась.
Не потому что было смешно.
А потому что мой мозг, видимо, решил, что это единственный доступный способ не уронить себя с кресла.
Смех получился короткий, нервный, совершенно неуместный. Роман смотрел на меня так, будто заранее ожидал любой реакции, кроме этой. Хотя, честно говоря, он сам виноват. Нельзя предлагать женщине фиктивную помолвку голосом человека, который обсуждает замену штор в гостиной.
— Простите, — сказала я, прижимая ладонь к губам. — Вы просто произнесли это так, будто предлагаете мне взять дополнительную смену в четверг.
— Я понимаю, как это звучит.
— Нет, Роман. Вы не понимаете. Вы только что сказали: “Станьте моей невестой” с выражением лица “подпишите здесь и здесь”.
— Это не романтическое предложение.
— Заметно.
— Это юридический и семейный шаг.
— Ещё лучше. Я всегда мечтала, чтобы меня позвали замуж из-за юридического шага. Очень женственно. Очень волнительно. Где тут у вас занавес, чтобы я могла драматично в него завернуться?
Он встал.
— Я не зову вас замуж.
— Вы только что употребили слово “невеста”.
— Временный публичный статус.
— Ах, временный. Тогда всё нормально. Я временно надену кольцо, временно буду улыбаться, временно объясню детям, что взрослые опять придумали красивую ложь для их же спокойствия.
— Детям мы не будем лгать.
— А что скажем? Что папа подписал маму по контракту?
Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить.
И повисли между нами.
Мама.
По контракту.
Роман замер.
Я тоже.
В кабинете стало тихо так, что даже сад за окном будто отошёл подальше, чтобы не мешать нашей катастрофе.
— Я не говорил о маме, — сказал Роман медленно.
— Но Ася скажет.
Он отвёл взгляд.
И это было хуже любого ответа.
Потому что он знал.
Конечно, знал. Он мог не понимать половину детских эмоций сразу, мог путаться в том, где граница между заботой и контролем, мог смотреть на подушечный замок как на нарушение строительных норм. Но он не был слепым. Он видел, как Ася тянется ко мне. Как Марк проверяет, останусь ли я. Как этот дом уже впустил меня туда, куда, возможно, не стоило впускать человека без права остаться.
— Я не хочу использовать их чувства, — сказал он.
— Но это предложение их касается.
— Именно поэтому я говорю сначала с вами.
— А со мной что? Меня можно использовать?
Он резко посмотрел на меня.
— Нет.
Слишком быстро.
Слишком твёрдо.
Я встала, потому что сидеть больше не могла. Мне нужно было двигаться, иначе мысли начинали толкаться внутри, как дети перед дверью в игровую.
— Давайте уточним. Алиса начинает семейный спор. Вам нужно показать, что у детей стабильная среда. Для этого вы хотите, чтобы я стала вашей фиктивной невестой. На время. По договору. Без настоящих обещаний, но с публичной картинкой. Правильно?
— Не совсем.
— Прекрасно. Есть ещё хуже?
— Да.
Я остановилась.
— Роман, сейчас был не тот момент, когда нужно отвечать честно.
Он подошёл к столу, взял один из листов, но не протянул мне. Просто держал.
— Если слушание затянется, статус невесты может оказаться недостаточным. Вторая рекомендация — оформить брак.
Я посмотрела на него.
И в этот раз не рассмеялась.
Смех не пришёл.
Вообще ничего не пришло.
Только холодное понимание, что вот она — та самая точка, где романтическая комедия внезапно снимает туфли и становится взрослой историей, в которой у детей есть страхи, у мужчин — ошибки, у женщин — границы, а у слова “семья” слишком высокая цена.
— Брак, — сказала я.
— Фиктивный.
— Вы произносите это так, будто “фиктивный” делает слово легче.
— Я бы обеспечил вашу защиту. Условия. Финансовую независимость. Полную юридическую прозрачность. Вы не потеряете работу, жильё, свободу решений. Я не потребую от вас ничего личного.
Я подняла руку.
— Остановитесь.
Он замолчал.
— Вот сейчас вы сделали именно то, что умеете лучше всего, — сказала я. — Превратили живой ужас в список гарантий.
— Я пытаюсь предложить вам безопасность.
— А я слышу, что вы предлагаете мне стать частью схемы.
— Это не схема.
— Тогда что?
Он сжал лист.
Бумага тихо хрустнула.
Для Романа это было почти бурей.
— Попытка не потерять детей.
Вот теперь я замолчала.
Потому что с этим спорить было нельзя.
Можно было злиться на форму. На контракт. На эту ужасную деловую подачу, от которой любое женское достоинство начинало искать тяжёлый предмет. Можно было возмущаться тем, что меня поставили перед фактом, что моё место в этой семье вдруг решили измерить документами. Можно было напомнить ему, что дети — не аргумент в сделке.
Но я видела его лицо.
И понимала: Роман Ветров не торговался.
Он боялся.
Просто у него страх выглядел как юридическая стратегия.
Я подошла к окну и посмотрела в сад. Там под деревом стояла маленькая деревянная скамейка. Ася однажды заявила, что это место для “важных разговоров, которые взрослые всё равно портят”. Марк сказал, что взрослые портят не разговоры, а статистику хороших решений. Роман тогда сделал вид, что не слышит, но через день на скамейке появился мягкий плед.
Он не умел просто сказать: “Я услышал”.
Он покупал плед.
— А что говорит Алиса? — спросила я тише.
— Что дети стали частью публичного хаоса. Что я допустил эмоциональную зависимость от сотрудницы. Что Марк замкнут, Ася слишком привязчива, а домом фактически управляет чужой человек.
— Чужой человек — это я?
— В её формулировке.
— А в вашей?
Он подошёл ближе.
Не вплотную.
Роман вообще был мастером дистанции. Но теперь эта дистанция была не холодной, а осторожной.
— В моей — вы человек, без которого этот дом снова станет тише.
Я закрыла глаза.
Ненадолго.
Просто чтобы эти слова не попали сразу туда, куда им не следовало попадать без проверки документов.
— Так нечестно, — сказала я.
— Я знаю.
— Нет, не знаете. Вы говорите мне такое после предложения о фиктивном браке. Это запрещённый приём.
— Я не умею иначе.
Я повернулась к нему.
Вот оно.
Маленькое. Неловкое. Почти злое признание.
Не “я всё сделаю правильно”.
Не “доверьтесь мне”.
Не “я контролирую ситуацию”.
А просто: не умею иначе.
И почему-то именно это сбило меня сильнее всего.
— Тогда учитесь, — сказала я. — Потому что если вы хотите, чтобы я хотя бы рассмотрела этот безумный вариант, между нами не может быть только контракт.
Он внимательно смотрел на меня.
— Что вы хотите?
— Правду. Не юридическую. Человеческую.
— Хорошо.
— Зачем вам это на самом деле?
— Я сказал.
— Нет. Вы сказали про детей. Это правда, но не вся.
Он молчал долго.
В этом молчании не было игры. Он словно искал в себе слова, которые не привык доставать при свидетелях. Даже при одном свидетеле. Даже если этот свидетель уже видел его с сырником в руке и пластилином на рукаве.
— Потому что, если Алиса добьётся своего, — сказал он наконец, — дети снова окажутся внутри взрослого конфликта, который они не выбирали. Марк решит, что должен защищать Асю. Ася решит, что любовь — это когда кто-то приходит и уходит. Я уже однажды не смог сделать так, чтобы их семья осталась целой.
— Роман…
— И потому что вы правы. Они привязались к вам. Я тоже это допустил.
— Допустили?
Он посмотрел на меня.
— Нет. Не так.
Я ждала.
Он выдохнул.
— Я тоже привязался.
Вот это было уже опасно.
Не красиво.
Не гладко.
Не так, как пишут в поздравительных открытках.
Но в голосе Романа было столько сдержанного усилия, что я вдруг почувствовала: ему проще было бы подписать десять сложных договоров, провести пять тяжёлых переговоров и лично переставить весь дом по сантиметру, чем произнести эту фразу.
— Вы понимаете, что это не делает предложение легче? — спросила я.
— Да.
— Роман, если мы согласимся на фиктивный статус, дети начнут надеяться.
— Я знаю.
— Если мы не согласимся, они могут пострадать от этого спора.
— Я знаю.
— Если мы согласимся и не справимся, будет хуже.
— Я знаю.
— Прекратите всё знать. Это раздражает.
Он почти улыбнулся.
Почти.
Но не успел.
За дверью что-то тихо скрипнуло.
Мы оба повернулись.
Роман шагнул к двери быстрее меня и открыл её.
В коридоре стояла Ася.
В жёлтом платье, которое всё ещё не соответствовало дневному блоку, с Семёном-динозавром под мышкой и огромными глазами человека, который услышал ровно столько, чтобы неправильно понять всё самое важное.
За её спиной, на пару шагов дальше, стоял Марк.
Он не прятался.
Просто смотрел.
И от этого было хуже.
Ася перевела взгляд с отца на меня.
Потом обратно.
— Вера теперь будет нашей мамой? — спросила она.
Голос у неё был радостный.
Слишком радостный.
Так радуются дети, которые ещё не знают, что взрослые умеют делать даже счастье сложным.
Я почувствовала, как Роман замер рядом.
Марк не сказал ни слова, но его лицо закрылось так быстро, что я почти услышала щелчок.
Ася прижала Семёна к груди.
— По-настоящему? — добавила она.
И вот тогда я поняла: контракт ещё даже не был подписан.
А цена уже пришла.
Мама не входит в должностную инструкцию
На свете есть вопросы, на которые нельзя отвечать быстро.
Например: “Ты разбила мамину вазу?”, если тебе семь лет, а в руках ещё остался осколок.
Или: “Вы принимаете наши условия?”, если напротив сидит человек в дорогом костюме и держит договор толщиной с небольшую повесть о человеческой наивности.
Или вот так:
— Вера теперь будет нашей мамой? По-настоящему?
Ася смотрела на меня так, будто я держала в руках не ответ, а целый мир, который можно либо подарить ей сразу, либо уронить на пол.
Семён-динозавр торчал у неё под мышкой, жёлтое платье всё ещё мужественно не соответствовало дневному блоку, Марк стоял на два шага позади и делал вид, что его это вообще не касается. Получалось плохо. У Марка “не касается” всегда выглядело слишком напряжённо, как дверь, которую захлопнули, но забыли проверить замок.
Роман стоял рядом со мной.
Я почти физически почувствовала, как в нём собирается привычная реакция: взять ситуацию, выровнять, назвать правильно, разложить по пунктам, убрать лишние эмоции, закрыть тему до тех пор, пока взрослые не подготовят безопасный ответ.
Только Ася не была темой.
Марк не был пунктом.
А я не была строкой в договоре, даже если на столе у Романа уже наверняка лежали документы, которые пытались доказать обратное.
— Ася, — начал он.
Я подняла руку.
Не резко. Просто чуть коснулась его рукава.
Он замолчал.
Это было маленькое движение. Почти незаметное. Но Марк увидел. Ася увидела. И, кажется, даже Семён, если бы его пластмассовые глаза умели выражать историческую важность, сейчас бы это сделал.
Роман Ветров позволил себя остановить.
Без спора.
Без ледяного взгляда.
Без фразы “Вера, я сам”.
Дом, возможно, в этот момент едва слышно сдвинулся ещё на миллиметр в сторону нормальной семьи.
Я присела перед Асей, чтобы не смотреть на неё сверху вниз. Это был один из тех простых взрослым жестов, которые дети считывают лучше любых речей. Когда взрослый опускается рядом, а не нависает, у ребёнка появляется шанс не чувствовать себя маленьким перед большой бедой.
— Солнце, — сказала я, — мы с папой говорили о сложных взрослых делах.
— Про маму? — спросила она сразу.
Марк чуть повернул голову к окну.
Роман напрягся.
Я выбрала слова осторожно. Так осторожно, будто шла босиком по полу, где могли быть осколки.
— Про то, как сделать так, чтобы вы с Марком были спокойны и чтобы никто не решал за вас, где вам лучше.
Ася нахмурилась.
— Мы лучше здесь.
— Я знаю.
— И Марк знает.
— Я тоже это подозреваю, — сказала я.
— Я не “подозреваю”, — буркнул Марк. — Я это утверждаю.
Его голос прозвучал сухо, почти по-взрослому. Но в нём была тонкая, едва заметная злость. Не на меня. Не на Асю. На взрослых вообще. На нас всех, стоящих в коридоре с нашими тайнами, письмами, разговорами за закрытыми дверями и привычкой решать главное шёпотом.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда у нас уже есть позиция старшего аналитика семьи.
— Я не аналитик.
— А кто?
— Человек, который не любит, когда ему врут.
Вот теперь шутки стало мало.
Совсем мало.
Роман посмотрел на сына. Не строго. Не с тем привычным выражением, от которого раньше в доме выпрямлялись даже карандаши. Он посмотрел так, будто хотел что-то сказать и не знал, как это сделать, не сломав момент.
— Марк, — произнёс он, — тебе никто не собирается врать.
— Тогда скажи прямо. Вера будет нашей мамой?
Ася прижала Семёна крепче.
Я встала медленно.
Не потому, что хотела казаться спокойной. Просто если бы я сделала резкое движение, внутри меня, кажется, что-нибудь рассыпалось бы очень громко.
— Нет, — сказала я.
Ася моргнула.
Марк посмотрел на меня, и на его лице одновременно мелькнули облегчение, обида и что-то ещё, очень похожее на “ну конечно”.
Роман не вмешался.
— Я не буду вашей мамой только потому, что взрослым понадобилось красивое слово, — продолжила я. — Мама — это не должность, не подпись и не бумага. Её нельзя выдать по расписанию или назначить на семейном совещании.
Ася опустила взгляд на Семёна.
— Но ты же можешь быть… нашей?
Вот оно.
Не “мамой”.
Нашей.
Это слово оказалось тяжелее всех официальных формулировок Романа. “Невеста”, “статус”, “семейная среда”, “контракт” — всё это были взрослые коробки. А “нашей” было живым, маленьким, упрямым и беззащитным.
Я присела снова.
— Я уже ваша, Ась.
Она подняла глаза.
— Правда?
— Правда. Я ваша Вера. Та самая, которая спорит с вашим папой, защищает Семёна от контейнера, умеет договариваться с буквами и знает, что под столом иногда живут королевы в творческом отпуске.
Ася слушала очень внимательно.
— Но “мама” пока нельзя?
Я почувствовала, как у Романа рядом изменилось дыхание. Не громко. Просто он перестал быть каменным на одну секунду.
— “Мама” — это слово, которое должно прийти само, если когда-нибудь захочет, — сказала я. — Его нельзя заставлять. И нельзя обещать просто потому, что взрослым страшно.
Марк вдруг хмыкнул.
— Взрослым всегда страшно. Просто они делают вид, что у них совещание.
— Это, к сожалению, правда, — сказала я.
Роман повернул голову к сыну.
— Мне страшно.
Марк замер.
Ася открыла рот.
Я тоже, честно говоря, чуть не открыла.
Потому что Роман Ветров только что произнёс это в коридоре собственного дома при детях, при мне и при Семёне-динозавре, который, возможно, теперь имел право считать себя свидетелем семейного прорыва.
Роман не смягчил фразу. Не добавил “но всё под контролем”. Не превратил страх в план действий. Просто сказал как есть.
— Мне страшно, что кто-то попытается решить за вас, как вам жить, — продолжил он. — И я не хочу закрывать от вас всё, что происходит. Но я также не хочу пугать вас раньше, чем сам разберусь, что именно нам нужно делать.
Марк смотрел на отца настороженно. Так смотрят дети, которые слишком привыкли к ровным взрослым ответам и теперь не знают, можно ли доверять неровному.
— А Вера? — спросил он.
Роман посмотрел на меня.
— Вера сама решит, какую роль она готова занять рядом с нами. Без давления.
Я почти не дышала.
Потому что это тоже было новое.
Не “я предлагаю условия”.
Не “я обеспечу гарантии”.
А “сама решит”.
Я бы даже гордилась им, если бы не знала, что через полчаса он, скорее всего, снова попытается положить мне на стол договор и объяснить его так, будто речь идёт о покупке принтера.
— А если она решит уйти? — спросил Марк.
Ася тут же вцепилась в Семёна так, будто динозавр мог удержать меня за ногу.
— Я сейчас никуда не ухожу, — сказала я.
— Сейчас, — повторил Марк.
Да, этот мальчик умел слышать самые опасные слова.
Я подошла к нему ближе.
Он не отступил, но подбородок поднял. Маленький упрямый мужчина в домашней футболке, который стоял на страже своей сестры и собственного сердца, хотя ни за что бы не признался, что оно у него вообще участвует в процессе.
— Марк, я не могу обещать того, чего ещё не понимаю сама, — сказала я. — Но я могу обещать другое: если мне понадобится уйти, я не исчезну молча. Не сбегу. Не сделаю вид, что мне всё равно. Я скажу вам правду.
— Взрослая правда обычно с дырками, — сказал он.
— Моя будет с заплатками, если понадобится. Но не с дырками.
Он смотрел на меня долго.
Потом кивнул.
Один раз.
Это был не мирный договор, но хотя бы прекращение огня.
Ася переместилась ко мне и прижалась боком. Не обняла — просто встала так близко, что моё плечо стало для неё стеной. Маленькой, тёплой и очень нужной. Я положила ладонь ей на спину.
— А теперь, — сказала я, стараясь вернуть голосу хоть немного обычной Веры, — предлагаю всем участникам коридорного собрания сделать вид, что мы не превратили утро в взрослый драматический кружок.
— У нас есть драматический кружок? — оживилась Ася.
— Только неофициальный.
— Я хочу главную роль.
— Ты уже её взяла, — сказал Марк.
— Правда?
— Да. Ты подслушала самое важное и задала вопрос, от которого взрослые чуть не развалились. Это сильный дебют.
Ася явно не до конца поняла, но осталась довольна.
В этот момент из-за поворота появилась Инга Павловна.
Она шла быстро, но не бегом. Инга Павловна, кажется, даже при пожарной тревоге двигалась бы с достоинством женщины, которая заранее согласовала эвакуационный маршрут с ковром. Увидев нас всех у кабинета, она остановилась.
— Ася, Марк, вы должны были быть наверху.
— Мы были почти наверху, — сказала Ася. — Но потом услышали, что Вера может стать мамой, и пришли уточнить.
Лицо Инги Павловны осталось почти неподвижным.
Почти.
Я бы не заметила, если бы не прожила в этом доме достаточно, чтобы понимать: когда у неё на одну миллиметровую долю поднимается правая бровь, внутри происходит крушение маленького порядка.
— Понимаю, — сказала она после паузы.
Марк фыркнул.
— Нет, не понимаете.
— Марк, — произнёс Роман.
— А что? Никто не понимает. Все только делают лица.
— Я тоже делаю лицо? — спросила Ася.
— У тебя получается лучше всех.
— Спасибо.
Инга Павловна перевела взгляд на меня. В нём было что-то вроде строгого вопроса, заботы и тихого “что вы опять сделали с домом”.
— Дети должны продолжить утренний блок, — сказала она.
— Сейчас, — ответила я. — Только без блока. Просто переодеться, собрать вещи и выбрать, кто сегодня отвечает за Семёна.
— Семён остаётся в игровой.
— Семён, — торжественно сказала Ася, — сегодня отвечает за моральное спокойствие.
— Динозавры не отвечают за моральное спокойствие, — автоматически произнесла Инга Павловна.
Пауза.
Марк медленно повернулся к ней.
— Инга Павловна, вы сейчас обсуждаете обязанности динозавра. Дом изменился.
Она посмотрела на него так, будто хотела возразить, но не нашла подходящего раздела в регламенте.
— Наверх, — сказала она наконец.
Ася нехотя отпустила меня.
— Ты потом придёшь?
— Приду.
— В комнату?
— Да.
— И мы поговорим?
— Да.
— И не как взрослые?
— Постараюсь говорить как человек.
Ася кивнула, но всё равно посмотрела на Романа.
— Папа, а ты не будешь заставлять Веру быть мамой?
Роман присел перед дочерью.
Редко.
Неуклюже.
Так, будто это движение он ещё не до конца освоил, но уже понимал, что оно важно.
— Нет, — сказал он. — Не буду.
— Даже если тебе страшно?
Он помолчал.
— Даже если мне страшно.
Ася удовлетворённо приложила Семёна к его плечу.
— Тогда Семён тебе доверяет.
— Спасибо, — сказал Роман очень серьёзно.
— Но он будет проверять.
— Это ожидаемо.
Марк развернулся и пошёл к лестнице первым.
— Пойдём, Ася. Пока папа не начал подписывать доверие в трёх экземплярах.
— А доверие можно подписать? — спросила Ася, догоняя его.
— У папы — можно всё подписать.
— А смех?
— Вера пока не разрешает.
Я проводила их взглядом.
Когда дети скрылись наверху вместе с Ингой Павловной, коридор снова стал слишком большим. Только теперь в нём остались не тайны, а последствия. Они всегда тяжелее.
Роман выпрямился.
— Спасибо.
Я повернулась к нему.
— За что именно? За то, что я не устроила вам семейный суд прямо на ковре?
— За то, что не соврали.
— Детям?
— Всем нам.
Вот так у него иногда получалось.
Сначала он мог довести меня до состояния, в котором хотелось выйти в сад и спорить с деревьями, лишь бы не с ним. А потом произносил короткую фразу, и я снова вспоминала, почему всё ещё стою в этом доме.
— Роман, — сказала я, — нам нужно поговорить. Очень неприятно, очень подробно и без ваших любимых формулировок “я всё предусмотрел”.
— Я не всё предусмотрел.
— Уже прогресс.
— Но многое.
— Роман.
— Понял.
Мы вернулись в кабинет.
И я сразу ощутила, как меняется атмосфера. В коридоре мы были людьми, застигнутыми детским вопросом. В кабинете снова появились стол, документы, конверт, экран, папки и эта опасная иллюзия, что жизнь можно упорядочить, если подобрать достаточно плотную бумагу.
Я не села.
Роман заметил.
— Вы собираетесь говорить стоя?
— Да. Так меньше шансов, что меня случайно оформят приложением к договору.
— Вера.
— Нет, теперь слушаете вы.
Он молча закрыл папку.
Это было настолько разумно с его стороны, что я на секунду сбилась.
— Хорошо, — сказала я. — Начнём с главного. Я не буду декорацией.
— Я не предлагаю вам быть декорацией.
— Предлагаете. Просто называете это иначе. Публичный статус, семейная стабильность, линия защиты, рекомендации юристов. Всё это звучит так, будто меня нужно поставить рядом с вами в правильном платье, дать детям в руки рисунки, а дому — приличную историю для чужих глаз.
— Это не так.
— Тогда докажите.
Он сел на край стола, что было настолько не по-романовски, что я почти отвлеклась. Роман Ветров на краю стола выглядел как человек, который нарушил собственный внутренний регламент и пока сам не понял, будет ли за это наказание.
— Говорите, — сказал он.
— Первое. Никаких постановочных семейных сцен в доме. Ни для фото, ни для гостей, ни для ваших юристов, ни для людей, которые считают, что чужие дети — удобный аргумент.