- -
- 100%
- +
— Согласен.
Я моргнула.
— Так быстро?
— Вы правы.
— Не делайте так.
— Как?
— Не соглашайтесь сразу. Я теряю темп.
В его взгляде мелькнуло что-то живое.
— Записать это как второе условие?
— Не смейте.
Он взял чистый лист и ручку.
— Я всё равно запишу. Чтобы не пропустить.
— Роман, это не деловое совещание.
— Для меня так проще не ошибиться.
Я уже открыла рот, чтобы возразить, но закрыла.
Потому что в этом был весь он.
Не романтический герой, который внезапно научился чувствовать правильно. Не идеальный мужчина, который просто берёт за руку и говорит: “Доверься мне”. Нет. Роман Ветров сидел на краю стола и записывал мои условия, потому что боялся снова превратить меня в часть своего решения.
Может быть, это и было его “я стараюсь”.
Кривое.
Сухое.
С ручкой в руке.
— Ладно, — сказала я. — Записывайте. Но без заголовка “Список требований Соколовой”.
— А как?
— “Как не разрушить всё окончательно”.
Он записал.
Я уставилась на лист.
— Вы серьёзно?
— Да.
— Вы сейчас поставили официальный заголовок “Как не разрушить всё окончательно”?
— Вы же сказали.
— Роман, иногда мои слова не надо протоколировать.
— Тогда уточняйте заранее.
И вот тут я не выдержала.
Улыбнулась.
Очень не вовремя.
Он тоже почти улыбнулся, но быстро спрятал это в уголке губ. Прежний Роман, наверное, вообще сделал бы вид, что юмор в кабинете запрещён. Этот хотя бы пытался не выглядеть человеком, которого застали за незаконным человечностью.
— Второе, — продолжила я. — Никаких фальшивых обещаний детям. Особенно Асе. Она уже услышала слово “мама”. Мы больше не имеем права играть в полуправду.
— Согласен.
— Третье. Марку нельзя говорить “ты всё поймёшь, когда вырастешь”. Он уже понимает слишком много. Если он задаёт вопрос, мы отвечаем по возрасту, но честно.
Роман записал медленнее.
— Сложно, — сказал он.
— Да.
— Он будет задавать вопросы, на которые я сам не знаю ответа.
— Тогда так и говорите.
— “Я не знаю”?
— Да.
— Это плохая позиция для отца.
— Это честная позиция для человека.
Он посмотрел на лист, потом на меня.
— Хорошо.
— Четвёртое. Не покупайте моё согласие.
Его рука остановилась.
— Я не собирался.
— Собирались. Не специально. У вас это просто встроенная функция.
— Вера.
— Нет, правда. Вы начинаете перечислять защиту, выплаты, условия, свободу, независимость. И всё вроде правильно. Но в какой-то момент я перестаю быть женщиной, которой делают невозможное предложение, и становлюсь проектом с бюджетом.
Он отложил ручку.
— Я хотел, чтобы вы не чувствовали себя уязвимой.
— А я почувствовала себя оцениваемой.
— Это не было моей целью.
— Я знаю. Но получилось так.
Роман встал.
Медленно, как будто ему нужно было удержать внутри сразу несколько ответов и выбрать тот, который не ранит ещё сильнее.
— Тогда сформулирую иначе, — сказал он. — Я не покупаю ваше согласие. И не считаю, что могу компенсировать деньгами ваше участие в моей семейной ситуации. Но если из-за меня вы окажетесь под давлением, публичным или юридическим, я обязан сделать так, чтобы вы не остались одна против этого.
Я смотрела на него.
— Вот это уже лучше.
— Записать?
— Только попробуйте.
Он всё равно записал коротко: “Вера не одна”.
У меня внутри что-то предательски потеплело.
Я отвернулась к окну.
— Вы невозможный человек.
— Взаимно.
— Это был комплимент?
— Почти.
— У вас ужасная техника комплиментов.
— Я работаю над этим.
— Медленно.
— Зато стабильно.
Я снова посмотрела на него и поняла, что опасность этого разговора была вовсе не в контракте. Не в Алисе. Не в семейном слушании, которое маячило впереди тяжёлой взрослой тенью.
Опасность была в том, что Роман учился.
Плохо, неровно, с ошибками, с попытками записать чувства в пункты, но учился. А я, кажется, начинала верить в этот процесс сильнее, чем разумная женщина должна верить мужчине, который полчаса назад предложил ей стать фиктивной невестой.
— Пятое, — сказала я, возвращая себе здравый смысл. — Я не буду врать окружающим о любви.
Он поднял глаза.
— Что именно вы имеете в виду?
— Если кто-то спросит, почему я рядом, я не буду изображать счастливую невесту, которая вчера выбирала салфетки для свадьбы, а сегодня случайно вспомнила, что у неё есть жених. Я могу сказать, что мы близки. Что я важна детям. Что вы важны мне.
Последнее вышло тише, чем я планировала.
Роман не перебил.
Не спас меня от неловкости.
Просто услышал.
— Но, — продолжила я уже твёрже, — я не буду играть любовь на публику. Если между нами что-то есть, оно не для чужих глаз.
Он долго молчал.
— А между нами что-то есть?
Вот за это мужчин надо лишать права задавать вопросы без предварительного уведомления.
Особенно таких мужчин, как Роман Ветров, которые могли произнести фразу спокойно, а смотреть так, будто от ответа зависит не только договор, но и то, куда встанет солнце.
Я скрестила руки на груди.
— Сейчас между нами есть дети в сложной ситуации, бывшая жена с претензиями, документы на столе и ваша потрясающая способность задавать личные вопросы в кабинете.
— Вы уходите от ответа.
— Я элегантно сохраняю остатки достоинства.
— Получается не очень.
— Зато честно.
Он сделал шаг ближе.
Не слишком.
Роман всё ещё умел оставлять мне пространство. И это, пожалуй, было самым опасным из всех его новых навыков. Когда мужчина давит, проще сопротивляться. Когда даёт тебе возможность отступить — сложнее не сделать шаг навстречу.
— Я не прошу вас играть любовь, — сказал он. — И не хочу выставлять напоказ то, что происходит между нами.
— А что происходит?
Он почти сразу ответил:
— Я не знаю, как это правильно назвать.
Я сглотнула.
Слова были неловкие. Совершенно не книжные. Без блеска, без мужской уверенности, без красивой формулы, которую можно было бы потом вспоминать у окна.
Но они были честные.
А честность в исполнении Романа иногда действовала сильнее любых признаний.
— Тогда пока не называйте, — сказала я. — А то вы назовёте это временным эмоциональным обстоятельством.
— Я бы не стал.
— Роман.
— Хорошо. Возможно, стал бы.
Я улыбнулась.
Он тоже.
На этот раз не почти.
На секунду — по-настоящему.
И в этот момент дверь кабинета резко распахнулась.
— Я всё понял, — заявил Марк.
Разумеется.
Потому что в доме, где взрослые пытаются говорить о сложном, дети всегда появляются в момент, когда сложное становится особенно уязвимым.
Марк стоял на пороге, переодетый, с рюкзаком на одном плече и лицом человека, который пришёл не просить разрешения, а предъявлять заключение экспертной комиссии.
За его спиной маячила Ася с листом бумаги, цветными карандашами и видом художника, который уже всё решил за всех.
Инга Павловна стояла чуть дальше. По лицу было видно, что она пыталась остановить эту делегацию, но делегация использовала скорость, эмоциональный напор и, возможно, Семёна как прикрытие.
— Марк, — сказал Роман, — мы говорили, что дети поднимаются наверх.
— Мы поднимались, — ответил Марк. — Потом спустились. Маршрут выполнен.
— Это не так работает.
— У нас семейная демократия? Или пока только семейный контракт?
Я закрыла глаза.
Не помогло.
Когда открыла, Роман смотрел на сына так, будто одновременно хотел отчитать его, обнять и запросить у жизни инструкцию, как совмещать первое и второе без катастрофы.
— Мы ещё ничего не решили, — сказал он.
— А вы обычно решаете до того, как кто-нибудь успевает возразить.
Попал.
Причём точно.
Я даже увидела, как Роман внутренне принял удар. Не отбил. Не ушёл в строгость. Принял.
— Ты прав, — сказал он.
Марк явно не был к этому готов.
— Что?
— Ты прав. Обычно я так делаю.
Ася восторженно ахнула:
— Папа признал!
— Не мешай, — сказал Марк, не сводя глаз с отца.
— Но это же редкое!
— Поэтому и не мешай.
Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Инга Павловна за дверью сделала вид, что рассматривает стену, но мне показалось, что уголок её рта подозрительно дрогнул.
— В этот раз я не буду решать один, — сказал Роман. — Поэтому мы разговариваем с Верой.
— А с нами?
— С вами тоже. Но сначала я должен понять, что могу предложить Вере и что она готова принять.
Марк посмотрел на меня.
— И сколько стоит стать частью семьи?
В кабинете стало очень тихо.
Ася нахмурилась.
— Марк, семья не стоит.
— Ещё как стоит, — сказал он. — Просто взрослые называют это условиями.
Я почувствовала, как во мне поднимается не злость даже. Боль. За него. За его девять лет, в которых уже было слишком много умения видеть под красивыми словами страх, расчёт и будущую потерю.
Я подошла к Марку и присела перед ним так же, как недавно перед Асей. Он тут же напрягся.
— Не надо со мной как с маленьким.
— Хорошо. Буду как с человеком, который только что сказал очень больную правду.
Он замолчал.
— Ты злишься, — сказала я.
— Нет.
— Тогда у тебя лицо просто занимается спортом.
Ася хихикнула.
Марк бросил на неё взгляд, но уже не такой закрытый.
— Ты думаешь, если я соглашусь на какой-то статус, значит, меня купили, — продолжила я. — Или что я потом уйду, когда всё закончится.
— А разве нет?
— Нет.
— Почему я должен верить?
— Не должен.
Он моргнул.
— Что?
— Не должен. Доверие нельзя потребовать. Его можно только заработать, а иногда — заново, если взрослые уже успели всё испортить.
Марк смотрел на меня почти сердито.
— И ты будешь зарабатывать?
— Да. Если ты позволишь.
— А если нет?
— Тогда буду стоять рядом на безопасном расстоянии и раздражать тебя своей стабильностью.
Ася радостно сказала:
— Вера умеет раздражать стабильно!
— Спасибо, Ася. Очень поддерживающе.
— Пожалуйста.
Марк отвернулся, но я успела заметить: его губы чуть дрогнули.
— Я не хочу, чтобы ты называлась мамой, а потом ушла, — сказал он тихо.
Всё.
Вот она, настоящая причина.
Не контракт.
Не статус.
Не Алиса.
Не публикация.
А этот мальчик, который умел шутить как взрослый, держаться как охранник и бояться так тихо, что многие могли бы не заметить.
Я не стала тянуться к нему. Марк не Ася. Его нельзя было просто обнять и решить, что тепло всё сделает легче. С Марком любое движение должно было быть предложением, а не вторжением.
— Я тоже этого не хочу, — сказала я. — Поэтому я не разрешу взрослым, включая вашего очень делового папу, назвать меня так раньше, чем это станет правдой. И только если вы сами когда-нибудь этого захотите.
— Я не захочу, — буркнул он.
— Имеешь право.
Ася подняла руку.
— А я уже хочу.
— Ты тоже имеешь право, — сказала я. — Но хотеть и требовать — разные вещи.
Она подумала.
— Я могу хотеть громко?
— Можешь. Но без давления.
— А как это?
Марк вздохнул.
— Это когда ты хочешь так, чтобы у человека не появлялось желание спрятаться в шкафу.
— Вера не спрячется в шкафу.
— С таким утром я бы не был уверен, — сказала я.
Ася вдруг вспомнила про лист в руках и подбежала к столу.
— Я нарисовала!
Она положила бумагу прямо поверх романовского документа.
Инга Павловна тихо вдохнула у двери.
Роман посмотрел на лист.
Я тоже.
На рисунке был дом. Большой, кривоватый, с окнами, в каждом из которых кто-то торчал: Марк с недовольными бровями, Ася с короной, Роман в чёрном костюме и почему-то с красным галстуком, Инга Павловна с чашкой, Семён на крыше.
А рядом с домом стояла я.
С огромными волосами, зелёной кружкой в руке и подписью сверху большими неровными буквами:
“МАМА ВЕРА”.
Ниже Ася добавила сердечко.
И стрелочку к Роману.
На стрелочке было написано: “ПАПА, НЕ СПОРЬ”.
Если бы не вся боль ситуации, я бы рассмеялась.
Но смех застрял где-то между горлом и сердцем.
Роман смотрел на рисунок.
Долго.
Марк увидел подпись и сразу отвернулся к окну.
— Ася, — сказала я очень мягко, — рисунок чудесный.
— Правда?
— Очень. Особенно папин галстук. Смелое решение.
— Он красный, потому что папе надо быть веселее.
— Логично.
— А ты почему не рада?
Вот за что дети так беспощадны — они не дают спрятаться за вежливую улыбку.
Я взяла рисунок осторожно, будто он мог рассыпаться от неправильного дыхания.
— Я рада, что ты меня так видишь. Но мне немного страшно.
— Тебе тоже? — удивилась она. — Как папе?
— Да.
Ася посмотрела на Романа с видом человека, который обнаружил странное сходство между взрослыми.
— Вы оба боитесь?
— Похоже, да, — сказала я.
— Тогда вам надо держаться за руки.
Марк издал звук, похожий на попытку умереть от неловкости в девять лет.
— Ася.
— Что? Когда мне страшно, я держу Семёна.
— Семён не заключает семейных контрактов.
— Может, потому что у него лапы короткие.
Я всё-таки рассмеялась.
Немного.
Роман посмотрел на меня, потом на Асю.
— Рисунок можно оставить? — спросил он.
Ася просияла.
— В кабинете?
— Да.
— Не в ящике?
Он замер на долю секунды.
Я поняла, что она попала точно туда же, куда когда-то попал мягкий плед на скамейке. Роман хранил важное в ящиках. Не потому что не ценил. Потому что выставить наружу — значило признать: это важно не только внутри.
— Не в ящике, — сказал он. — На полке.
Ася кинулась к нему и обняла за талию.
Роман не сразу, но положил ладонь ей на голову.
Марк смотрел в окно.
И я видела, как ему сложно не обернуться.
— Марк, — сказал Роман.
— Что?
— Если ты захочешь нарисовать другой вариант, я тоже поставлю его на полку.
— Я не рисую семьи.
— Хорошо.
— И вообще, у меня графики лучше получаются.
— Тогда можешь сделать график.
Марк повернулся.
— График чего?
Роман помолчал.
— Как папа учится не портить всё решениями до обсуждения.
Я медленно посмотрела на него.
— Это будет очень неровная линия, — сказал Марк.
— Вероятно.
— С провалами.
— Не исключаю.
— И подписью “папа снова решил быть главным”.
— Заслуженно.
Марк смотрел на отца, и в этом взгляде впервые за утро появилась не только злость. Там было недоверие, да. Обязательно. Но ещё — крошечный интерес. Осторожный. Почти незаметный. Как будто он вдруг увидел: отец не просто защищается, а пытается оставить дверь открытой.
— Ладно, — сказал Марк. — Может быть.
Ася тут же повернулась ко мне:
— Значит, мы все боимся, но всё равно остаёмся?
Как же легко дети иногда говорят то, к чему взрослые идут через три папки документов, четыре тяжёлых разговора и один нервный смех в кабинете.
— Пока да, — ответила я. — Остаёмся и думаем.
— А думать долго?
— У взрослых — ужасно долго.
— Тогда я буду рисовать ещё таблички.
— Только не на документах, — быстро сказала Инга Павловна.
Поздно.
Мы все посмотрели на стол.
Лист с “МАМА ВЕРА” действительно лежал поверх официальных бумаг. И если честно, выглядел там куда убедительнее всех печатных формулировок.
Роман аккуратно поднял рисунок.
— Инга Павловна, пожалуйста, проводите детей в игровую. Я подойду позже.
— Папа, ты обещаешь? — спросила Ася.
Роман посмотрел на меня.
Не потому что ждал подсказки. Скорее потому, что теперь сам понимал вес слова.
— Обещаю подойти после разговора с Верой, — сказал он. — Не знаю точное время, но сегодня.
Ася задумалась.
— Это почти нормально.
— Буду совершенствоваться.
— Семён записал.
Инга Павловна увела детей. Марк выходил последним. У двери он задержался и бросил на меня быстрый взгляд.
— Стабильно раздражать — это долго?
— У меня высокий ресурс.
— Посмотрим.
И ушёл.
Когда дверь закрылась, я опустилась в кресло.
Ноги вдруг стали ватными. Неприлично ватными для женщины, которая пять минут назад раздавала взрослые обещания и защищала границы.
— Вот теперь я сяду, — сказала я. — Но исключительно потому, что стоя продолжать эту катастрофу неудобно.
Роман остался у стола с рисунком в руках.
— Она написала “мама”.
— Я заметила.
— Я не хотел, чтобы это произошло так.
— А как вы хотели? По графику? “В четырнадцать ноль-ноль ребёнок узнаёт о возможной трансформации семейного статуса Веры Соколовой”?
— Нет.
— Тогда добро пожаловать в живую жизнь. Здесь дети подслушивают, рисуют быстрее юристов и задают вопросы, от которых взрослые теряют остатки власти.
Он положил рисунок на полку.
Не в ящик.
На открытую полку рядом с книгами.
И этот жест почему-то сказал больше, чем все его утренние “согласен”.
— Нам нужно выработать временное решение, — произнёс он.
Я подняла палец.
— Очень осторожно со словом “выработать”. Оно звучит так, будто сейчас появится комиссия.
— Нам нужно поговорить с юристами.
— Это уже лучше.
— Они будут здесь через сорок минут.
— Конечно. У вас же даже катастрофы приходят по расписанию.
— Обычно да.
— Роман.
— Вера.
Мы посмотрели друг на друга.
И на секунду весь абсурд утра стал почти смешным: дети, Алиса, публикация, контракт, рисунок “Мама Вера”, Роман, который записал “Вера не одна”, и я, женщина, которая ещё вчера думала, что самое сложное в этом доме — не дать Асе убедить всех, что буква “А” слишком уверенная.
— Я не подпишу брачный договор, — сказала я.
— Я не буду просить вас сейчас.
— И потом не просите так, будто это часть стратегии.
— Хорошо.
— Я могу рассмотреть временное соглашение о семейном сопровождении. Только сопровождении. Чтобы официально подтвердить, что я рядом с детьми, участвую в их быте, имею право присутствовать на встречах, разговорах, школьных и семейных вопросах. Но без слова “мама” в документах.
— Согласен.
— И без слова “жена”.
Он выдержал паузу.
— Согласен.
— И без финансовых пунктов, которые делают меня похожей на человека, получающего премию за участие в семейном спектакле.
— Компенсация расходов должна быть.
— Расходы — да. Покупать меня — нет.
— Я понял.
— Ещё. Любой публичный комментарий сначала согласуется со мной. Не с вашим PR-отделом, не с юристами, не с кем-то, кто считает, что “милая семейная история” закроет плохой заголовок. Со мной.
— Да.
— И с детьми мы говорим сегодня. Вместе. Не всё, но достаточно, чтобы они не додумывали страшнее реальности.
— Да.
Я прищурилась.
— Вы опять слишком быстро соглашаетесь.
— Я учусь.
— У вас получается подозрительно.
— Могу поспорить для баланса.
— Не надо. Я уязвима к вашим спорам.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Это хорошо или плохо?
— Это опасно.
Он не ответил сразу.
Потом тихо сказал:
— Я тоже это заметил.
Ну вот.
Опять.
Этот человек мог полчаса говорить про договор так, что хотелось поставить между нами забор, а потом одной фразой убрать половину досок.
— Роман, — сказала я, — я не знаю, что между нами. И не хочу выяснять это под давлением Алисы, юристов и публикаций.
— Я тоже не хочу.
— Но?
— Но времени мало.
— Ужасная фраза.
— Реальная.
— Реальность сегодня вообще ведёт себя невоспитанно.
В дверь постучали.
Роман посмотрел на часы.
— Климов пришёл раньше.
— Юрист?
— Да.
— Он всегда появляется в момент, когда люди почти начали говорить по-человечески?
— У него талант.
— Уже не люблю его.
Роман подошёл к двери.
— Климов нам нужен.
— Я не спорю. Я просто заранее устанавливаю эмоциональную дистанцию.
В кабинет вошёл мужчина лет сорока пяти, сухой, аккуратный, с папкой в руках и лицом человека, который, кажется, никогда не сомневался в пунктуации. За ним вошла женщина в строгом костюме — светловолосая, собранная, с планшетом. Оба окинули меня быстрыми профессиональными взглядами, которыми людей не рассматривают, а оценивают на предмет будущих сложностей.
Я сразу решила, что сложностью буду большой.
— Роман Андреевич, — сказал мужчина. — Мы подготовили три варианта.
— Климов, — Роман повернулся ко мне. — Вера Соколова.
— Да, конечно. — Климов кивнул. — Мы изучили вашу роль в жизни детей и текущий публичный контекст.
— Как увлекательно звучит моя жизнь со стороны, — сказала я.
Светловолосая женщина едва заметно подняла бровь.
Климов не отреагировал.
Профессионал.
Или просто давно работал с Романом и потерял способность удивляться.
— Меня зовут Елена Аркадьевна, — сказала женщина. — Я занимаюсь семейной частью вопроса.
— Прекрасно, — ответила я. — Тогда сразу предупрежу: дети — не “часть вопроса”.
Климов перевёл взгляд на Романа.
Роман спокойно сказал:
— Это одно из условий Веры. И моё тоже.
Я посмотрела на него.
Он не смотрел на меня.
Просто сказал.
И всё.
Елена Аркадьевна кивнула.
— Разумеется. Формулировка неудачная.
— Утро богато на неудачные формулировки, — заметила я. — Мы уже собрали коллекцию.
Климов положил папку на стол.
— Первый вариант — расширенный трудовой договор с дополнительными полномочиями по сопровождению детей.
— Нет, — сказал Роман.
Я повернулась к нему.
— Почему сразу нет?
— Потому что он оставляет вас сотрудницей.
— Я вообще-то пока и есть сотрудница.
— Алиса именно на этом будет строить аргумент.
Климов кивнул.
— Да. Формально Вера Соколова при таком варианте остаётся наёмным специалистом, допущенным в дом. Это не укрепляет позицию семьи.
— Как приятно, — сказала я. — Я уже выросла из няни, но ещё не доросла до мебели.
Елена Аркадьевна посмотрела на меня внимательнее.
— Второй вариант — соглашение о семейном сопровождении с отдельным протоколом доверенного лица. Он позволяет Вере Сергеевне участвовать в школьных и бытовых вопросах, быть рядом с детьми на встречах и выступать в качестве устойчивого взрослого в их повседневной жизни.
— Звучит уже менее пугающе, — сказала я.
— Но, — добавил Климов.
Разумеется.
В юридических разговорах “но” всегда приходит в хорошем костюме и портит воздух в комнате.
— Но этот вариант слабее в публичном и семейном споре, — продолжил он. — Представители Алисы уже делают акцент на том, что Вера Сергеевна находится в неопределённом личном статусе по отношению к Роману Андреевичу. Если мы не дадим этому статусу ясное объяснение, они дадут своё.
— То есть если мы не назовём себя сами, нас назовут за нас, — сказала я.
— Именно.
Роман стоял у окна.
Поза спокойная.
Плечи ровные.
Но я уже знала: чем спокойнее он выглядит, тем больше внутри напряжения. Хотелось подойти и сказать ему какую-нибудь глупость про то, что окно ни в чём не виновато, не надо прожигать его взглядом. Но при Климове и Елене Аркадьевне это прозвучало бы слишком… нашим.
А у нас, как выяснилось, ещё не было названия.
— Третий вариант? — спросила я.
Климов открыл папку.
— Публичное обозначение отношений между Романом Андреевичем и Верой Сергеевной как личных и серьёзных. На первом этапе — помолвка. Не обязательно немедленное оформление брака, но статус невесты позволяет объяснить присутствие Веры Сергеевны в доме не только рабочими обязанностями.
Я услышала слово.
Невеста.
Второй раз за утро.
И на этот раз оно прозвучало не из уст Романа, а из уст юриста, что было ещё хуже. У Романа оно хотя бы выглядело как неловкая попытка защитить детей. У Климова — как правильная графа.
— А Вера Сергеевна при этом человек или приложение к статусу? — спросила я.
Елена Аркадьевна ответила раньше Климова:
— Именно поэтому мы здесь. Чтобы её позиция была прописана отдельно.
Мне понравилось, что она сказала “её”, а не “объекта сопровождения”. Уже что-то.
— Моя позиция простая, — сказала я. — Никакой лжи детям. Никакой продажи семейной картинки. Никаких постановочных сцен. Никаких обещаний, которые потом развалятся у них на глазах.
Климов сделал пометку.
— Понимаю.
— Сомневаюсь, но ценю попытку.
Роман повернулся от окна.