Нежеланная гувернантка снежного князя

Она выбрала три предмета: деревянного волка с отколотым ухом, стеклянную бусину и маленький кусочек синей ткани.

— У меня в прежнем… — она вовремя остановилась, — в прежнем месте работы было правило. Первый день — без уроков. Каждый выбирает вещь, которая ему сегодня больше всего похожа на настроение.

Мира подошла на полшага ближе.

— Настроение не похоже на вещи.

— Иногда похоже.

— Моё похоже на снег под кроватью.

— Тогда можно выбрать что-нибудь белое и спрятанное.

Девочка задумалась. Потом осторожно опустилась возле шкафа, но так, чтобы между ней и Алисой оставалось расстояние. Долго рылась в нижнем ящике и достала маленькую белую пуговицу.

— Вот.

— Почему?

Мира сжала пуговицу в ладони.

— Она оторвалась, и никто не пришил обратно.

Леди Берта у двери прикрыла глаза, словно это было нарушением всех возможных приличий.

Алиса кивнула.

— Понимаю.

— Не понимаете.

— Не до конца. Но могу послушать.

Мира посмотрела на неё внимательнее. Слишком внимательно для пятилетней девочки, но по-детски прямо.

— А ваше настроение?

Алиса взглянула на три выбранные вещи. Могла бы взять волка — он подходил к замку. Бусину — к чужому синему кольцу на пальце. Но вместо этого подняла кусочек ткани.

— Моё похоже на это.

— Почему?

— Потому что я пока не знаю, от чего он оторвался.

Эйран, кажется, слушал. Хотя делал вид, что нет.

— Глупая игра, — сказал он.

— Возможно.

— Она ничего не меняет.

— В первый день не всё должно что-то менять.

— Тогда зачем?

— Чтобы понять, с чего начинать завтра.

Мальчик сжал мелок.

— Завтра вас может не быть.

— Может.

— Тогда зачем начинать?

Вопрос был не грубым. Настоящим.

Алиса встала и подошла к столу, но не слишком близко. Башня на листе стала видна лучше. Внизу, среди цепей, была крошечная фигурка девочки. Рядом — мальчик. Оба без лиц.

— Потому что если думать только о том, кто может уйти, ничего не начнётся вообще.

Эйран медленно поднял на неё глаза.

— Это неправда.

— Что именно?

— Всё начинается. Даже плохое.

Алиса не нашла лёгкого ответа. И не стала искать. Дети хорошо слышат фальшь, особенно те, кому часто лгали ради их же спокойствия.

— Да, — сказала она. — Плохое тоже начинается. Но хорошее не начнётся само, если ему всё время не давать места.

— Хорошее шумит, — сказала Мира вдруг. — Потом приходят взрослые.

— Как шумит?

Девочка обняла птицу.

— Смеётся.

Вот почему её смех звучал так пусто. Смех в этом доме давно стал не радостью, а сигналом тревоги.

Алиса опустилась на стул рядом со столом, оставив между собой и Эйраном расстояние вытянутой руки.

— Тогда сегодня хорошее будет тихим.

— Так не бывает, — сказал Эйран.

— Проверим?

Он не ответил.

Алиса взяла чистый лист и положила его на стол.

— Я не буду трогать твой рисунок. Можно мне нарисовать рядом свой?

Эйран посмотрел на неё с таким подозрением, будто она попросила ключ от родовой сокровищницы.

— Вы умеете?

— Плохо.

— Тогда зачем?

— Чтобы ты мог не восхищаться.

Мира снова тихо хихикнула. На этот раз смех был короче, но живее.

Эйран посмотрел на сестру, потом на Алису, потом на её чистый лист.

— Рисуйте.

Алиса взяла мелок. Рисовала она действительно посредственно. Поэтому не стала изображать ничего сложного: линию пола, кривое окно, маленький стол, две чашки, стул, очень неровную птицу на подоконнике.

Мира подошла ближе.

— Это не птица.

— Да. Это моя попытка птицы.

— У неё хвост как у метлы.

— Зато характер сильный.

Мира прижала ладонь ко рту.

Даже Эйран моргнул чаще обычного.

— Птицы не бывают такими, — сказала девочка.

— Эта бывает. Она летает только туда, где её не критикуют.

— Тогда ей здесь нельзя, — сказал Эйран.

Алиса остановила мелок.

— Почему?

Мальчик посмотрел на свою башню.

— Здесь всё критикуют.

Леди Берта у двери резко сказала:

— Наследник, следите за словами.

И в этот же миг в комнате стало холоднее.

Не сильно. На один вдох. Но Алиса заметила, как по краю стола побежал тонкий иней. Мелок в пальцах Эйрана треснул. Мира прижала птицу к груди так резко, что та тихо звякнула.

Вот оно.

Не проклятие. Не внезапная жестокость. Реакция.

Страх.

— Леди Берта, — сказала Алиса спокойно, не поворачиваясь, — прошу вас, не поправляйте его сейчас.

— Вы не имеете права указывать мне при детях.

Иней пополз дальше, уже к листу Алисы.

Эйран опустил голову. Лицо стало пустым.

Мира перестала дышать.

Алиса положила ладонь на свой рисунок — не на иней, не на руку мальчика, только на бумагу.

— Эйран, посмотри, пожалуйста, на мою ужасную птицу.

Он не двинулся.

— У неё сейчас отморозится хвост-метла, и я не смогу доказать, что это был художественный замысел.

Мира судорожно фыркнула.

Эйран медленно перевёл взгляд на лист.

— Он уже плохой.

— Вот именно. Нельзя же ему стать ещё хуже.

Мелок в его пальцах перестал крошиться. Иней у края стола замер.

Леди Берта молчала. Алиса чувствовала её раздражение спиной, но не оборачивалась. Если сейчас устроить спор, дети снова окажутся в центре чужой борьбы.

— Давай так, — сказала Алиса. — Ты можешь исправить птицу. Если захочешь. А я не трону башню.

Эйран смотрел на рисунок так, будто предложение было подвохом.

— Почему?

— Потому что это твой рисунок.

— Все трогают.

— Я не все.

— Все так говорят.

— Значит, я буду не говорить, а сидеть рядом и держать руки при себе.

Мира вдруг подошла совсем близко к столу и положила свою белую пуговицу рядом с кривой птицей.

— Ей нужен глаз.

— Птице?

— Пуговица.

— Тогда у неё будет один глаз.

— Она будет видеть только то, что хочет, — сказала Мира и покосилась на закрытое зеркало.

Ткань на зеркале дрогнула.

Сердце Алисы стукнуло сильнее. Она заметила, что никто не двигался. Окна закрыты. Ветра нет.

Ткань дрогнула снова.

Мира улыбнулась пустой улыбкой.

— Не надо, — сказала она зеркалу. — Она пока не знает.

— Мира, — быстро произнесла леди Берта. — Отойди от зеркала.

Девочка сжалась.

Ткань взлетела на краю, как от резкого дыхания.

В зеркале под серой пеленой мелькнуло что-то светлое.

Стражник за дверью шагнул вперёд.

Алиса подняла руку — не приказывая, а останавливая движение.

— Мира, — сказала она мягко. — А птица с одним глазом умеет петь?

Девочка не ответила. Смотрела на зеркало.

— Мира.

— Она говорит, там холодно.

— Кто?

— Девочка.

Леди Берта побледнела от гнева или страха — Алиса не поняла.

— Немедленно прекратите.

Зеркало покрылось инеем поверх ткани. Серебристые узоры расползлись по серому полотну, складываясь в подобие детской ладони.

Мира начала смеяться.

Тот же смех. Пустой. Звенящий. На грани слёз.

— Она стучит, — прошептала девочка. — Она опять стучит.

Эйран резко встал. Его стул упал, ударившись о ковёр глухо, но все вздрогнули так, будто громыхнул гром.

— Не смотри! — крикнул он сестре.

Окна в галерее мгновенно побелели.

Старший стражник выругался сквозь зубы, но без грубого слова, скорее как испуганный выдох. Леди Берта бросилась к Мире, однако девочка отшатнулась и ещё крепче сжала стеклянную птицу.

— Не трогайте её! — Алиса сама не ожидала, что голос прозвучит так твёрдо.

Управляющая обернулась.

— Вы забываетесь!

— Она боится. Не хватайте её.

— Княжна должна отойти от зеркала.

— Да. Но сама.

Алиса медленно встала. Не к зеркалу — к Мире, но чуть сбоку, чтобы не закрывать девочке выход.

— Мира, посмотри на меня.

Девочка засмеялась громче.

— Нельзя смотреть.

— Тогда на птицу. На свою птицу. Как её зовут?

— Она не говорит имён.

— Почему?

— Если сказать имя, его заберут.

Эйран побледнел.

Алиса краем глаза увидела, как он стиснул край стола. Иней по окнам стал толще. На стекле проступили тёмные силуэты двора, искажённые белым узором.

Имя.

Значит, страх был связан не только с зеркалом. С тем, что дети называли. С тем, что у них уже пытались отнять.

— Тогда не говори, — сказала Алиса. — Пусть сегодня она будет просто птицей.

— Просто птицы разбиваются.

— Не все.

— Все стеклянные.

— Если их бросить — да. Если держать бережно — нет.

Мира посмотрела вниз, на свои пальцы. Они сжимали птицу так крепко, что ещё немного — и стекло могло треснуть.

— У меня не получается бережно.

— Получится. Давай вместе. Не мне в руки, нет. Я не буду брать. Только разожми один пальчик. Самый маленький.

Мира всхлипнула сквозь смех.

Ткань на зеркале натянулась, будто с той стороны кто-то прижал к ней лицо.

Алиса заставила себя не смотреть туда. Весь замок хотел, чтобы она смотрела. Чтобы испугалась. Чтобы подтвердила ожидания взрослых. Но сейчас перед ней была не магия, не проклятие и не страшная история леди Берты.

Перед ней была пятилетняя девочка, которую никто не учил отпускать страх по одному пальцу.

— Один пальчик, Мира, — повторила Алиса. — Только мизинец.

Девочка медленно разжала мизинец.

Иней на зеркале перестал расти.

— Хорошо. Теперь следующий.

— Она злится, — прошептала Мира.

— Птица?

— Нет. Та девочка.

— Пусть злится. Мы сейчас заняты.

Эйран вдруг посмотрел на Алису так, будто она сказала невозможное.

— Нельзя так с ней говорить.

— С кем?

Он зажал губы.

Мира разжала второй палец.

Потом третий.

Стеклянная птица больше не хрустела в ладони. Девочка всё ещё дрожала, но смех оборвался. На его месте остались короткие рваные вдохи.

— Теперь положи птицу на стол, — сказала Алиса. — Рядом с пуговицей. Чтобы она посмотрела на мою некрасивую птицу и почувствовала себя особенно прекрасной.

Мира фыркнула сквозь слёзы.

— Ваша правда очень некрасивая.

— Я старалась.

Девочка сделала шаг к столу.

Леди Берта хотела двинуться следом, но Алиса бросила на неё короткий взгляд. Не дерзкий. Просительный и твёрдый одновременно: не сейчас.

Управляющая остановилась.

Мира положила стеклянную птицу рядом с рисунком. Пальцы её сразу спрятались в складках платья.

Окна начали медленно оттаивать изнутри. Не полностью, но белизна стала тоньше. Зеркало под тканью больше не шевелилось.

Эйран опустился на стул, не поднимая упавший. Он дышал часто, как после бега, хотя всё время стоял на месте.

Алиса взяла другой стул и поставила рядом с ним.

— Можно я сяду?

— Вы уже сидели.

— Сейчас спрашиваю снова. После страшного всё немного меняется.

Он посмотрел на неё, потом кивнул едва заметно.

Она села.

В галерее никто не говорил. Даже леди Берта, кажется, не знала, какой приказ будет уместен после того, как мир не рухнул, хотя новая гувернантка позволила детям дышать.

Наконец управляющая произнесла:

— Этого не должно было случиться.

Алиса повернулась к ней.

— А что именно? То, что Мира испугалась? Или то, что её получилось успокоить без стражи?

Старший стражник отвёл взгляд. Молодой смотрел на Алису с чем-то похожим на изумление.

Леди Берта побледнела сильнее.

— Вы не понимаете, с какими силами играете.

— Не понимаю. Поэтому не играю. Я смотрю на детей.

— Вы смотрите только на то, что хотите видеть.

— Возможно. Но я хотя бы смотрю на них, а не только на последствия вокруг.

Мира стояла у стола и осторожно касалась белой пуговицы. Эйран поднял стул, но так тихо, будто боялся, что звук снова всё испортит.

— Урок окончен, — сказала леди Берта. — Госпожа Вейр, покиньте галерею.

— Час ещё не прошёл.

— После проявления княжны…

— После испуга княжны.

— Не спорьте со мной.

— Я спорю не с вами, а со способом, который только усиливает то, чего вы боитесь.

Леди Берта подошла ближе. В её глазах больше не было только порядка. Там был страх, глубже и старше утренней сцены.

— Однажды такие рассуждения уже довели этот дом до траура.

Алиса почувствовала, как слова коснулись детей.

Эйран застыл.

Мира медленно подняла голову.

Траур.

Княгиня.

Башня.

Запрет обсуждать мать.

Нет, так нельзя. Не при них. Не так.

— Леди Берта, — сказала Алиса тихо. — При детях не стоит говорить о том, за что они могут принять вину.

— Они должны знать цену…

— Они уже знают больше, чем должны.

И тут за спиной раздался голос:

— Продолжайте, госпожа Вейр.

Все обернулись.

Князь Рэйнар стоял у входа в галерею.

Алиса не слышала, как он вошёл. Ни шагов, ни скрипа двери. На нём был тёмный дорожный плащ, припорошенный снегом у плеч. Лицо спокойное, но глаза — холоднее утреннего неба за окнами. Он смотрел не на детей. На Алису.

Рядом с ним стоял незнакомый мужчина в светло-сером камзоле. Невысокий, стройный, с безупречно уложенными светлыми волосами и мягкой улыбкой человека, который никогда не повышает голос, потому что привык ранить тише. На пальце у него блеснул перстень с белым кругом, перечёркнутым тонкой линией.

Алиса узнала знак мгновенно.

Такой же был на письме в её саквояже.

Мужчина заметил её взгляд — и улыбнулся чуть теплее.

— Какая необычная гувернантка, ваша светлость, — сказал он. — Я уже слышал, что госпожа Вейр прибыла с характером. Но не думал, что она начнёт перестраивать дом до завтрака.

Мира резко спряталась за край стола.

Эйран опустил взгляд на рисунок, но его пальцы легли поверх сестриной стеклянной птицы, будто закрывая её от чужих глаз.

Алиса заметила.

И запомнила.

Вот рядом появился определённый придворный — и дети изменились прежде, чем он успел приблизиться.

Рэйнар тоже это увидел? Его лицо оставалось непроницаемым.

— Лорд Савель, — сказала леди Берта, делая поклон. — Мы не ожидали вас в детской галерее.

— Я приехал узнать, всё ли готово к Совету. А тут столько жизни. Даже приятно, хотя немного тревожно.

Он говорил мягко, почти ласково. Но Мира побледнела так, что Алисе захотелось встать между ним и детьми.

Савель перевёл взгляд на девочку.

— Княжна Мира. Вы опять беседовали с зеркалом?

Девочка не ответила.

— Нехорошо заставлять взрослых волноваться.

Эйран тихо сказал:

— Она не заставляла.

— Ах, наследник сегодня защищает сестру. Похвально.

Слово было добрым, но по комнате будто прошла тонкая трещина.

Иней снова проступил на краю стола.

Алиса увидела это первой.

— Лорд Савель, — сказала она.

Он повернулся к ней охотно, словно только и ждал обращения.

— Госпожа Вейр.

— Вы, вероятно, не знаете, что первое занятие ещё продолжается.

— Разве? Мне показалось, занятие уже вышло из-под контроля.

— Контроль — не единственная форма порядка.

— Опасное утверждение для северного дома.

— Возможно. Но полезное для детской комнаты.

Савель улыбнулся шире. В глазах тепла не прибавилось.

— Вы смелая.

— Сегодня мне уже говорили.

— В этом доме смелость ценят. Пока она не становится угрозой.

— Для кого?

— Для тех, кто не может защититься сам.

Его взгляд скользнул к детям.

Мира вцепилась в край стола. Эйран сжал стеклянную птицу так, что Алиса едва удержалась от движения.

Рэйнар молчал.

Это молчание разозлило Алису сильнее, чем прямой запрет. Он видел. Должен был видеть. Своих детей. Их плечи, руки, лица. То, как при одном появлении этого вежливого человека у них возвращался страх.

И всё равно молчал.

Может, потому что не понимал. Может, потому что привык считать Савеля частью порядка. Может, потому что в этом доме страх детей так долго называли опасностью детей, что даже отец уже не всегда различал, где причина, а где следствие.

Алиса встала.

— Мира, Эйран, — сказала она спокойно. — Мы не закончили с птицей.

— Госпожа Вейр, — голос Рэйнара наконец прорезал воздух. — Не сейчас.

— Именно сейчас, ваша светлость.

Леди Берта тихо ахнула.

Савель заинтересованно поднял брови.

Рэйнар сделал шаг вперёд.

— Осторожнее.

— Я очень осторожна.

— Вы противоречите мне при моих детях.

— Нет. Я показываю вашим детям, что взрослые могут говорить о них, не делая вид, будто они мебель.

На лице князя не дрогнул ни один мускул.

— Вы забыли своё место.

— Возможно. Но не забыла, зачем здесь.

— Вас наняли не для…

— Для тишины, да. Я помню. Но вы видели, что происходит с этой тишиной? Она не успокаивает их, ваша светлость. Она давит. Стоит кому-то сказать неправильное слово, и Эйран замораживает стол. Стоит кому-то приблизиться не вовремя, и Мира смеётся так, будто иначе ей придётся закричать.

Мира спрятала лицо за плечом брата.

Эйран не отодвинулся.

Это было маленькое движение. Но Алиса увидела в нём больше братской верности, чем во всех родовых девизах на камнях замка.

— Достаточно, — сказал Рэйнар.

— Нет, — тихо ответила Алиса. — Недостаточно.

Теперь в галерее замерли все.

Даже Савель перестал улыбаться на одно короткое мгновение.

Алиса понимала: она рискует. Слишком рано, слишком открыто, слишком остро. Но если сейчас отступить, дети увидят только привычное: взрослый заговорил — другой замолчал — их снова увели за дверь.

— Они не испорченные, — продолжила она. — Не чудовища. Не знамение беды. Они дети, которые живут в ожидании, что любое движение станет преступлением. Эйран молчит не потому, что в нём нет слов. Мира смеётся не потому, что ей весело. И если вы хотите, чтобы на Совете они сидели спокойно, начните не с неподвижности. Начните с того, чтобы им было не страшно дышать.

Рэйнар смотрел на неё так, что любой разумный человек давно бы поклонился и попросил прощения.

Алиса была разумной. Обычно.

Но за её спиной стояли дети.

— Вы закончили? — спросил князь.

— Нет. Но могу сделать паузу.

Савель тихо рассмеялся.

— Какая находка. Ваша светлость, признаю, госпожа Вейр умеет превращать простое поручение в представление.

Рэйнар даже не взглянул на него.

— Лорд Савель, оставьте нас.

Улыбка на лице Савеля застыла.

— Разумеется. Но напомню, что Совет ждёт от нас уверенности. Любое послабление в детском крыле может быть истолковано…

— Оставьте нас, — повторил Рэйнар.

На этот раз в голосе не было холода. Был приказ.

Савель склонил голову. Перед уходом его взгляд на миг задержался на Алисе, потом на Мире, потом на рисунке Эйрана. Слишком внимательно. Будто он не просто смотрел, а пересчитывал слабые места.

Когда он ушёл, воздух в галерее изменился.

Мира сделала первый глубокий вдох.

Алиса заметила это.

И, кажется, Рэйнар тоже.

Он медленно перевёл взгляд на дочь. Потом на сына. Потом на тонкий иней у края стола.

— Дети, — сказал он.

Эйран напрягся.

Мира опустила глаза.

В этом единственном слове не было грубости. Но дети услышали не отца. Князя. Главу дома. Того, кто приходит после происшествия, чтобы решить, насколько всё плохо.

Алиса не вмешалась. Сейчас это было между ними.

Рэйнар, будто с трудом подбирая дорогу через незнакомый снег, произнёс:

— Вы пострадали?

Мира мотнула головой.

Эйран сказал:

— Нет.

— Стекло?

— Целое.

Князь посмотрел на птицу под рукой мальчика.

— Ты держишь Мирину птицу.

Эйран сразу убрал пальцы.

— Я не сломал.

— Я не обвинял.

Мальчик не ответил. Но Алиса увидела, как его плечи чуть опустились. Не расслабились — до этого было далеко. Просто одно ожидание удара не сбылось.

Рэйнар повернулся к Алисе.

— В коридор.

— Дети…

— Останутся с леди Бертой.

Мира вскинула голову.

— Нет.

Слово прозвучало тихо, но в нём было столько ужаса, что леди Берта побледнела.

— Княжна, — сказала управляющая.

— Нет.

Эйран взял сестру за руку.

На окнах снова проступил иней.

Рэйнар сжал челюсть. Алиса видела, как в нём борются раздражение, страх, привычка приказать и что-то ещё — тяжёлое, глухое, может быть, вина.

Он повернулся к леди Берте.

— Оставьте их.

— Ваша светлость?

— За дверью. С открытым проходом.

— Но после случившегося…

— Я сказал.

Берта поклонилась. Неохотно, жёстко, но подчинилась. Стражники тоже отступили за порог. В галерее остались только дети, Рэйнар и Алиса.

Князь указал на начало галереи, к окну, достаточно далеко, чтобы дети не слышали каждое слово, но всё ещё могли видеть их.

Алиса пошла первой.

Когда они остановились у окна, она заметила, что снаружи внутренний двор был уже очищен от утреннего снега. На каменном волке с отколотым ухом лежала узкая белая полоса. Трещина на его груди казалась глубже.

— Вы намеренно провоцируете меня? — спросил Рэйнар тихо.

— Нет.

— Тогда у вас редкий дар делать это случайно.

— Возможно, это взаимно.

Он посмотрел на неё так, будто не сразу решил, возмутиться или пропустить.

— Вы понимаете, что лорд Савель входит в Совет рода?

— Теперь понимаю.

— Вы понимаете, что его слово может повлиять на решение о детях?

— Да.

— Тогда зачем спорили с ним?

— Потому что при нём они испугались.

Рэйнар молчал.

— Вы видели, — сказала Алиса. — Мира почти перестала дышать. Эйран закрыл её птицу рукой. Иней пошёл после слов леди Берты, усилился при Савеле. Не до. После.

— Вы делаете выводы слишком быстро.

— Я делаю наблюдения. Выводы — позже.

— Госпожа Вейр…

— Алиса.

Он замолчал.

Она сама не знала, зачем сказала это именно сейчас. Может, потому что имя Алисандра каждый раз ложилось между ними как ещё одна ложь. Может, потому что дети уже услышали короткое имя, и оно стало маленькой ниточкой доверия.

— Для детей, — добавила она. — Не для Совета.

— Вы слишком легко меняете установленные формы.

— Потому что установленные формы здесь не работают.

— Этот дом простоял триста лет.

— А дети в нём счастливы?

Его лицо потемнело.

Алиса почти пожалела. Почти.

— Вы бьёте туда, где не знаете боли, — сказал он.

— Возможно. Но вы защищаете боль так усердно, что она достаётся им по наследству.

Он резко отвернулся к окну.

Несколько секунд они молчали.

В другом конце галереи Мира что-то тихо сказала брату. Эйран ответил одним словом. Алиса не расслышала, но увидела, что девочка подвинула стеклянную птицу ближе к её неудачному рисунку.

Значит, пока не всё испорчено.

— Я не знаю, что случилось в башне, — сказала Алиса тише. — Не знаю, почему умерла княгиня. Не знаю, почему Совет имеет власть над вашими детьми. Но я знаю другое: если ребёнка каждый день встречают страхом, он однажды начнёт отвечать тем же. Не потому, что злой. Потому что другого языка ему не оставили.

Рэйнар не смотрел на неё.

— Вы говорите так, будто всё просто.

— Нет. Просто было бы запереть дверь и требовать тишины. Я предлагаю сложнее.

— Что именно?

— Сегодня — не запирать их после испуга.

Он медленно повернулся.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что после подобных всплесков они должны оставаться в своих комнатах до полного успокоения дома.

— Дома или взрослых?

— Не играйте словами.

— Я не играю. Я спрашиваю. Если их сейчас разведут по комнатам и запрут, они поймут только одно: испугались — наказали. Потом будут бояться ещё сильнее.

— А если не запереть?

— Тогда они впервые увидят, что после страха жизнь продолжается.

Рэйнар посмотрел на детей.

Мира сидела за столом, но не на своём месте — рядом с Эйраном. Мальчик взял мелок и, очень медленно, не спрашивая разрешения, пририсовывал к Алисийной кривой птице второе крыло. Неровное, угловатое, но настоящее.

Что-то в лице князя изменилось.

Не смягчилось. Нет. Скорее треснуло на волосок, как лёд, под которым ещё не видно воды, но уже слышно напряжение.

— На час, — сказал он наконец.

Алиса не сразу поверила.

— Что?

— Они останутся в галерее ещё на час. Без зеркала.

— Ткань пусть остаётся. Но не надо уносить зеркало при них.

— Почему?

— Потому что тогда оно победит.

Рэйнар изучал её взглядом.

— Вы говорите о зеркале как о противнике.

— Нет. Я говорю о страхе.

— Вы всегда так упрямы?

— Только когда иначе будет хуже.

Он коротко выдохнул. Не смех. Но уже и не гнев.

— Леди Берта была права. Вы не похожи на прежних.