Попаданка-ключница проклятого дракона

— Разбудит наследницу — умрёт до рассвета.

Эти слова Ника услышала раньше, чем поняла, что лежит на полу.

Голос прозвучал где-то над ней — глухой, чужой, с тем особенным холодом, после которого люди уже не спорят, а только пятятся назад и молятся, чтобы речь шла не о них. Ника хотела открыть глаза, но веки будто примерзли. Под щекой был камень. Не плитка, не линолеум, не гладкий пол подъезда, где ещё недавно она поскользнулась на мокрых ступенях, торопясь домой, а настоящий камень — шершавый, ледяной, впитавший в себя запах сырости, пепла и чего-то старого, настолько древнего, что от этого хотелось не дышать.

На запястье тянуло тяжестью.

Она попыталась пошевелить рукой — и тут же вздрогнула от металлического звона. Что-то холодное ударило по полу рядом с её пальцами, ещё что-то скользнуло по камню, и вокруг раздался такой испуганный шёпот, будто она не просто пошевелилась, а подняла голову из собственного гроба.

— Очнулась…

— Да тише ты!

— Не подходи к ней. Ключи на ней.

Ключи?

Ника всё-таки открыла глаза.

Сначала мир расплылся. Высокие тени, факелы на стенах, чужие лица, наклонившиеся над ней, — всё качнулось, словно она смотрела через воду. Потом очертания стали резче, и сердце ударило так сильно, что больно отозвалось где-то в горле.

Она лежала в огромном зале.

Не в больнице, не на лестничной клетке, не в квартире, где должен был пахнуть кофе, мокрой курткой и дешёвым шампунем. Вокруг поднимались серые стены с узкими окнами, за которыми металась снежная мгла. По стенам тянулись выцветшие гобелены: драконы с раскрытыми крыльями, башни, объятые северным сиянием, женщины в тяжёлых платьях, державшие в руках связки ключей. У дальней стены стояли слуги — или кто они тут были? — в тёмной одежде. Никто не подходил близко. Все смотрели на неё так, будто ждали, что она сейчас улыбнётся и признается в чём-то страшном.

Ника рывком села.

Голова закружилась. Волосы упали на лицо — не её волосы. Слишком длинные, пепельно-светлые, холодные, как вода подо льдом. Она машинально схватила прядь и замерла, глядя на тонкие пальцы с бледной кожей и чужим перстнем на безымянном пальце.

Это были не её руки.

Не короткие ногти без лака. Не маленький шрам у большого пальца, оставшийся от разбитой чашки. Не её кожа, не её ладони, не её тело.

Она вдохнула, но воздух застрял.

На правом запястье действительно висела связка ключей. Не на ремешке, не на цепочке — будто вплавленная в широкий браслет из потемневшего серебра. Ключей было много: длинные, тонкие, грубые, изогнутые, с головками в форме крыльев, когтей, роз, глаз и замочных скважин. Они лежали на полу вокруг её руки, как металлические змеи, и Нике показалось, что один из них едва заметно дёрнулся сам по себе.

— Что это? — голос сорвался хрипло, и от собственного звучания ей стало ещё страшнее.

Голос тоже был не её.

Ниже, мягче, с лёгкой чужой протяжностью, будто каждое слово привыкло рождаться в другом мире.

Кто-то из служанок вздрогнул. Мужчина с седыми висками, стоявший ближе остальных, шагнул вперёд, но остановился ровно там, где заканчивался круг света от ближайшего факела. Он был худой, высокий, в безупречно застёгнутом чёрном сюртуке. Лицо его казалось высеченным из старого дерева: сухое, строгое, с глубокими складками у рта. Взгляд — внимательный и усталый.

— Леди Нивея, — сказал он. — Поднимитесь.

Ника уставилась на него.

— Я не… — Она сглотнула. — Я не Нивея.

В зале стало так тихо, что она услышала, как где-то далеко, за стенами, завыл ветер. Не просто ветер — будто огромный зверь провёл когтями по камню.

Седой мужчина не удивился. Даже бровью не повёл. Это было хуже, чем если бы он испугался. Значит, её словам заранее не собирались верить.

— Разумеется, — произнёс он ровно. — Сегодня вы уже не леди Нивея Рен. По воле лорда Морна и по клятве замка вы назначены ключницей мёртвого крыла.

Ника моргнула.

Слова были понятны по отдельности, но вместе складывались в безумие.

— Какой ещё ключницей? Какого крыла? Где я?

Слуги переглянулись. У одной женщины, совсем молодой, дрогнули губы, будто она хотела перекреститься, но вовремя сжала пальцы в кулак. Двое стражников у дверей напряглись. У них за спинами висели не ружья, не электрошокеры, даже не бутафорские мечи из театральной постановки, а настоящие клинки в ножнах. Тяжёлые. Потёртые. С таким оружием не позируют — им убивают.

Ника резко попыталась подняться, но длинная юбка путалась в ногах. Ткань была плотная, тёмно-синяя, расшитая серебром у подола. На груди — тугой корсаж, на плечах — чужой запах лаванды, пыли и холодного камня. Её замутило от осознания: она не просто где-то оказалась. Она была в чужой одежде, в чужом теле, под чужим именем.

— Я не понимаю, — сказала она тише. — Вы ошиблись. Меня зовут Ника. Ника Соловьёва. Я… я была дома. Почти дома. Там лестница была мокрая, я упала, и…

Она замолчала.

Потому что седой мужчина смотрел на неё с такой вежливой, неподвижной жалостью, что Ника вдруг поняла: он слышит не испуганного человека, а очередную ложь той, кого здесь давно решили не слушать.

— Меня зовут Тарвин, — сказал он. — Я старший дворецкий замка Морнов. С этого часа вы отвечаете за двери северного крыла, за покои, отмеченные чёрной печатью, и за ключи, которые замок оставил на вашей руке. Вы будете открывать то, что велено открыть, и запирать то, что велено запереть. Вы не покинете пределы замка без разрешения лорда. Вы не войдёте в белую детскую. Вы не приблизитесь к наследнице. Вы не станете произносить её имя в коридорах после заката.

Ника почти не слышала конца. Слова “не покинете” и “не приблизитесь” бились в голове, как птицы о стекло.

— Я ничего не сделала, — выдохнула она. — Я не знаю вашу наследницу. Не знаю вашего лорда. Я вообще никого здесь не знаю!

— Это уже слышали, — сухо сказал кто-то из стражников.

Тарвин чуть повернул голову, и стражник тут же опустил взгляд.

— Молчать.

Одно слово — и человек в доспехах прикусил язык. Ника заметила это. Заметила, потому что ей отчаянно нужно было зацепиться хоть за что-то понятное. Тарвина здесь боялись. Но того, кто отдал приказ, боялись сильнее.

Она медленно поднялась на ноги.

Ключи потянули руку вниз. Не просто тяжёлые — они будто не хотели, чтобы она стояла ровно. Один ключ с головкой в форме закрытого глаза скользнул по запястью и лёг поверх остальных. От него шёл холод, но не обычный, не зимний. Такой бывает от камня в подвале, где никогда не было солнца.

— Снимите это, — сказала Ника и попыталась расстегнуть браслет.

Серебро даже не шелохнулось.

Она нащупала застёжку — её не было. Браслет плотно охватывал кожу, не давил, но сидел так, будто всегда был частью руки.

— Снимите!

В её голосе наконец прорвалась паника. Настоящая, некрасиво рвущая горло, от которой уже не получится казаться разумной. Несколько слуг отступили. Молодая служанка прикрыла рот ладонью. Тарвин шагнул ближе, и Ника сама попятилась, едва не наступив на подол.

— Никто не снимает ключи с ключницы, леди Нивея.

— Не называйте меня так!

Слова ударили в зал и вернулись эхом от высоких сводов.

На мгновение что-то в стенах отозвалось. Тихо. Едва слышно. Будто замок вдохнул.

Все услышали.

Ника поняла это по лицам. По тому, как побледнела молодая служанка. Как один стражник сжал рукоять меча. Как Тарвин впервые посмотрел не на неё, а на стены.

— Замок вас слышит, — сказал он уже тише. — Советую помнить об этом.

— Пусть слышит, — Ника сглотнула и заставила себя выпрямиться. — Может, он хотя бы объяснит, что здесь происходит.

Где-то далеко хлопнула дверь.

Не рядом. Не в зале. Может быть, даже не на этом этаже. Но звук был такой сильный, что пламя в факелах легло в одну сторону, а ключи на её запястье дружно звякнули.

Тарвин побледнел.

— Лорд Морн, — прошептала кто-то из прислуги.

И тогда Ника почувствовала его раньше, чем увидела.

Холод изменился. До этого в зале было просто сыро и зябко, но теперь воздух стал плотнее, тяжелее, будто в него вошла гроза. Люди расступились без приказа. Стражники вытянулись. Тарвин склонил голову.

Высокие двери в дальнем конце зала распахнулись.

Мужчина вошёл медленно, но в его неторопливости не было слабости. Так идёт тот, кому не нужно спешить, потому что всё вокруг и так принадлежит ему. Чёрный камзол сидел на широких плечах безупречно, тёмные волосы были убраны назад, лицо казалось слишком суровым для живого человека. Но страшнее всего были глаза — серые, почти серебряные, холодные до невозможности. В них не было любопытства. Не было удивления. Только ненависть, выжженная до спокойствия.

Ника сразу поняла: это Эйвард Морн.

Не потому, что кто-то назвал его. Просто весь зал признал его ещё до того, как он остановился в нескольких шагах от неё.

Ключи на её запястье дёрнулись.

Эйвард опустил взгляд на связку, и в его лице что-то изменилось. Совсем немного. На миг Нике показалось, что ярость в нём дрогнула, уступив место чему-то более глубокому, более страшному. Боли. Но это исчезло так быстро, что она не была уверена, не придумала ли сама.

— Значит, замок всё-таки отдал их тебе, — сказал он.

Голос был низкий, негромкий, и оттого ещё опаснее. Нике захотелось отступить. Она заставила себя остаться на месте, хотя ноги плохо слушались.

— Я не знаю, что ваш замок кому отдал, — сказала она. — Я не та, за кого вы меня принимаете.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

Не улыбка. Скорее след от неё, злой и мёртвый.

— Ты всегда умела выбирать слова, Нивея. Особенно когда двери уже открыты, а мёртвых нельзя спросить, кто повернул ключ.

В зале кто-то шумно втянул воздух.

Ника почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Я не открывала никаких дверей.

— Сегодня — нет.

Он сделал шаг ближе.

Ника ощутила запах снега, ветра и дыма. Не от камина — от грозы после пожара, от неба, которое слишком долго смотрело на землю. Глупая мысль мелькнула и исчезла: дракон. Он действительно был драконом? Не в смысле прозвища, не в смысле власти и характера, а настоящим? В этом мире такое могло быть правдой. После чужого тела и живых ключей уже слишком поздно было смеяться над невозможным.

Эйвард остановился так близко, что она увидела тонкую серебряную линию у него на виске. Не седина. Что-то вроде знака, уходящего под волосы. Ключ с закрытым глазом на её запястье стал ледяным.

— Тарвин объяснил тебе обязанности?

— Он сказал достаточно, чтобы я поняла: меня обвиняют непонятно в чём и держат здесь силой.

— Силой? — Эйвард наклонил голову. — Нет, Нивея. Если бы я держал тебя силой, ты бы уже молила, чтобы замок забрал твой голос.

Стражники опустили глаза. Даже Тарвин отвернулся.

Ника испугалась. Так сильно, что в груди стало пусто. Но вместе со страхом пришла злость — горячая, живая, её собственная. Может быть, единственное, что осталось от прежней Ники в этом чужом теле.

— Я не буду молить, — сказала она. — Ни вас, ни замок, ни кого бы то ни было. Я хочу знать, где я и почему вы все называете меня чужим именем.

Эйвард смотрел на неё долго.

Слишком долго.

И в этой паузе Ника вдруг поняла, что он не просто не верит. Он не хочет верить. Ему, возможно, было бы легче, если бы она оказалась безумной, лгуньей, кем угодно — только не человеком, который смотрит на него чужими испуганными глазами из лица той, кого он ненавидит.

— Ты в замке Морн, — произнёс он наконец. — В доме, который ты однажды уже поставила на колени.

— Я не…

— Молчать.

Она замолчала не потому, что подчинилась. Просто слово ударило по воздуху так, что факелы на стенах вспыхнули выше. На миг за его спиной будто расправилась тень — огромная, крылатая, с изломанными краями. Ника моргнула, и тень снова стала обычной.

Эйвард поднял руку и указал в сторону бокового прохода.

— Ты будешь жить в комнате ключницы у мёртвого крыла. Есть двери, которые открываются только по приказу. Есть двери, которые не открываются никогда. Если замок поведёт тебя, остановишься. Если ключ потянет руку, отпустишь его. Если услышишь голоса за стенами, не отвечай.

— А если голос попросит о помощи? — вырвалось у Ники.

Она сама не знала, почему спросила именно это.

В зале вновь стало тихо.

Глаза Эйварда потемнели.

— Особенно тогда.

Тарвин едва заметно сжал губы. Молодая служанка, стоявшая у колонны, посмотрела на Нику с таким ужасом, будто та только что шагнула к краю пропасти.

— Вы все чего-то боитесь, — медленно сказала Ника. — Но почему-то никто не говорит прямо.

— Потому что прямые слова будят то, что должно спать, — ответил Эйвард.

Он повернулся первым. Не жестом пригласил — приказал самим движением. Тарвин кивнул двум стражникам, и те заняли места позади Ники. Ей оставалось либо идти, либо снова устроить сцену на глазах у всех. Сцена ничего бы не изменила. Это она уже поняла.

Она пошла.

Подол платья шуршал по камню. Ключи били по запястью, и с каждым шагом их звон казался громче. Проход из зала вывел в широкий коридор, где было ещё холоднее. На стенах горели редкие светильники, но свет от них не разгонял тени, а только делал их глубже. Окна уходили почти до потолка; за мутным стеклом кружил снег. Где-то внизу, наверное, был двор, но Ника не видела ничего, кроме белой круговерти и чёрных очертаний башен.

Замок не был пустым. Она слышала его.

Не голосами — нет. Скорее движением. Старое дерево поскрипывало там, где никто не шёл. В глубине стен что-то тихо отзывалось на шаги. Двери, мимо которых они проходили, казались разными лицами: одна узкая, с медной ручкой в форме когтя; другая низкая, будто ведущая в детскую игру, но от неё веяло такой тоской, что Ника отвела взгляд; третья была заколочена чёрными планками, и на каждой планке серебрился знак закрытого глаза.

Ключ с такой же головкой снова стал холодным.

— Это мёртвое крыло? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ещё нет, — ответил Тарвин за её спиной. — Это только его порог.

Ника оглянулась на него.

— Почему оно так называется?

Тарвин посмотрел на Эйварда.

— Потому что там никто не живёт, — сказал лорд Морн.

Он не обернулся.

— А раньше?

На этот раз ей ответили не сразу. Они прошли ещё несколько шагов. Где-то за одной из дверей послышался детский смех — тонкий, серебристый, такой внезапный, что Ника замерла.

Стражник сзади резко выдохнул.

Эйвард остановился.

Смех оборвался.

— Это… — Ника не договорила.

— Ветер, — сказал Эйвард.

Ложь была такой явной, что от неё стало холоднее.

Они свернули в более узкий коридор. Здесь стены были не серыми, а почти белыми, хотя светильников стало меньше. Ника сразу поняла, что это место отличается от остальных. Не пылью и не роскошью — тишиной. Здесь даже их шаги звучали иначе, мягче, будто пол не хотел разносить звук. Двери по обеим сторонам были закрыты. На каждой висела тонкая серебряная пластина без надписей.

В конце коридора была ещё одна дверь.

Белая.

Ника остановилась сама.

Не потому, что хотела. Ноги просто отказались идти дальше.

Дверь была совсем простой. Без резьбы, без позолоты, без гербов. Белая поверхность выглядела чистой до неправильности. Ни пылинки, ни царапины, ни следа времени. Вокруг неё камень стены потемнел, будто всё северное крыло постарело, замёрзло и устало, а эта дверь одна осталась нетронутой. Ручки на ней не было. Только замочная скважина — узкая, тёмная, похожая на зрачок.

Ключи на запястье Ники затихли.

Все сразу.

Впервые с момента её пробуждения они перестали звенеть, шевелиться, тянуть руку. Замерли так, словно тоже боялись дышать.

Эйвард медленно повернулся к ней.

Теперь в нём не было показной ярости. Лицо стало ещё строже, но Ника вдруг увидела то, что он пытался скрыть от всех и, может быть, от самого себя. Усталость. Бессонные ночи. Отчаяние, пережитое столько раз, что оно стало частью костей. У человека мог быть такой взгляд только в одном случае: если за этой дверью находилось всё, что он любил, и всё, что он потерял.

— Здесь спит моя дочь, — сказал он.

Слова прозвучали тихо. Но каждый в коридоре услышал.

Ника посмотрела на белую дверь.

— Сайра? — спросила она почти беззвучно.

Имя само пришло ей на язык.

Она не знала откуда.

Тарвин побледнел так, что его лицо стало почти одного цвета со стеной. Стражники одновременно шагнули вперёд. Эйвард оказался рядом с Никой быстрее, чем она успела отшатнуться. Его пальцы сжали её запястье выше браслета — не больно, но так крепко, что она почувствовала: вырваться невозможно.

Ключи вздрогнули между ними.

— Кто сказал тебе это имя? — спросил он.

Ника смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Я… не знаю.

— Лжёшь.

— Нет.

— Нивея.

— Я не Нивея!

На этот раз её голос сорвался. По коридору прошёл тихий шелест. Будто за всеми дверями сразу кто-то прислонился к дереву и начал слушать.

Эйвард наклонился ближе.

— Запомни, ключница. Ты можешь лгать мне о своём имени, о памяти, о страхе, о том, что не помнишь сделанного. Но если ты хоть раз произнесёшь имя моей дочери у этой двери после заката, если коснёшься замка не тем ключом, если разбудишь её хотя бы шёпотом…

Он сделал паузу.

И именно в этой паузе Ника услышала, как за белой дверью что-то тихо скользнуло.

Не шаг. Не стук. Скорее лёгкое движение ткани по полу.

Эйвард тоже услышал.

Его лицо изменилось страшно. Ярость исчезла. Остался голый страх — мгновенный, нечеловечески сильный, от которого даже воздух будто обрушился вниз.

И тогда он произнёс то, что Ника, наверное, не смогла бы забыть, даже если бы снова умерла и очнулась в третьем мире:

— Разбудишь мою дочь — умрёшь до рассвета, ключница. И я не позволю замку выбрать вместо меня милость.

Слова повисли между ними.

Ника не сразу поняла, что дрожит. Не от холода. От того, как он сказал “мою дочь”. Не как хозяин. Не как чудовище. Как отец, которому больше нечего терять.

Она могла бы возненавидеть его за угрозу. Наверное, должна была. Но вместе с ненавистью в ней поднялось другое чувство — опасное, ненужное: понимание. Не оправдание, нет. Только мгновенное, болезненное понимание того, что за этой дверью не просто ребёнок, а рана всего замка. И её, Нику, почему-то поставили прямо перед этой раной с чужим именем и связкой ключей.

— Я не хочу никого будить, — сказала она тише. — Я хочу домой.

Эйвард отпустил её руку.

На коже остался след от его пальцев, но исчез почти сразу. Будто тело Нивеи не желало хранить даже такие доказательства.

— Дома у тебя больше нет, — сказал он.

Ника вздрогнула.

Это было жестоко. Слишком жестоко. Он сказал это не громко, не с усмешкой, не с победой. Просто как приговор, который давно подписан.

— Отведите её, — приказал Эйвард, не глядя на Тарвина. — До полуночи она должна выучить первые правила. После полуночи замок начнёт проверять новую ключницу.

— Новую? — переспросила Ника.

Но он уже отвернулся к белой двери.

И в этом движении было столько боли, что вопрос умер у неё на губах.

Тарвин осторожно коснулся её локтя.

— Сюда, леди Нивея.

Ника хотела снова крикнуть, что она не Нивея. Но коридор, белая дверь, молчаливые стражники и лорд Морн, стоящий к ней спиной, вдруг показались такими неподвижными, что любой крик разбился бы о них, как чашка о каменный пол.

Она пошла за Тарвином.

Комната ключницы оказалась не камерой, и от этого было почему-то страшнее. Небольшая, узкая, с высоким окном, за которым снег бился о стекло, словно пытался войти внутрь. У стены стояла кровать под серым покрывалом, рядом — стол, подсвечник, пустая чаша, высокий шкаф и зеркало в потемневшей раме. На противоположной стене висела доска с крючьями, но все крючья были пусты. Будто раньше здесь хранилось что-то важное, а теперь осталось только ожидание.

— Вы будете спать здесь, — сказал Тарвин. — Дверь не заперта снаружи. Но советую не выходить без причины.

— Потому что стража?

— Потому что замок.

Ника обернулась к нему.

Старший дворецкий стоял у порога, сохраняя почтительную дистанцию. Он не был добрым. Но и злым не казался. Скорее человеком, который слишком долго служил дому, где каждая жалость могла обернуться новой бедой.

— Тарвин, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Посмотрите на меня. Я не знаю вас. Не знаю этот замок. Не знаю, что сделала Нивея Рен. Я понимаю, что вы мне не верите, но хотя бы скажите: почему все решили, что я виновата?

Он долго молчал.

За окном ветер бросил в стекло пригоршню снега. В глубине стены что-то тихо скрипнуло, словно замок тоже ждал ответа.

— Потому что в ту ночь, — наконец произнёс Тарвин, — только у Нивеи Рен был ключ.

— От белой двери?

Его глаза дрогнули.

— От двери, которой не должно было существовать.

Ника почувствовала, как холодный ключ с закрытым глазом снова коснулся её ладони. Она опустила взгляд и увидела, что он отделился от связки сам — не упал, не выскользнул, а будто вытянулся к её пальцам, предлагая себя.

— Что это за ключ?

Тарвин посмотрел на него и отступил на полшага.

— Не берите его.

Совет прозвучал слишком быстро. Слишком испуганно.

Ника сразу убрала руку.

— Почему?

— Потому что некоторые двери открываются не в комнаты.

— А куда?

— В то, что осталось.

Он больше ничего не объяснил. Только поклонился, вышел и прикрыл дверь.

Ника осталась одна.

Сначала она стояла посреди комнаты и просто слушала. Шаги Тарвина удалились по коридору. Где-то щёлкнул замок — не на её двери, дальше. Потом ещё один. Потом наступила тишина, в которой слышно было только дыхание, стук сердца и едва уловимый металлический шёпот ключей.

Она медленно подошла к зеркалу.

Женщина в отражении была красивой. Не милой, не уютной, не похожей на Нику ни одной чертой. Высокие скулы, бледная кожа, серые глаза с синим отливом, светлые волосы, падающие почти до талии. Лицо усталое, гордое и чужое. Такое лицо легко ненавидеть, если заранее поверить, что оно принадлежит предательнице.

Ника подняла руку — отражение повторило.

— Кто ты такая? — прошептала она.

Женщина в зеркале не ответила.

Зато ответил замок.

Где-то в коридоре тихо звякнул ключ.

Ника резко обернулась. Дверь её комнаты была закрыта. Под ней лежала полоска бледного света — лунного или факельного, она не знала. По этой полоске медленно двигалась тень.

Маленькая.

Слишком маленькая для взрослого.

Ника перестала дышать.

Тень остановилась у порога.

За дверью послышался тонкий звук, будто детские пальцы осторожно провели по дереву. Не стук. Не просьба войти. Просто знак: я здесь.

Ника сделала шаг к двери и тут же замерла, вспомнив глаза Эйварда.

“Разбудишь мою дочь — умрёшь до рассвета”.

Но она никого не будила. Она вообще ничего не делала. Только стояла в комнате, куда её привели силой, с ключами, которые не снимались, в теле женщины, которую ненавидел весь замок.

Тень под дверью качнулась.

— Кто там? — спросила Ника едва слышно.

Ответа не было.

Она подошла ближе. Очень медленно. Пол под босыми ступнями был ледяным. Каждый шаг казался слишком громким. Ключи на её руке молчали, и это молчание пугало сильнее звона.

У самой двери Ника остановилась.

— Если это шутка, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — то она плохая.

С той стороны послышался вздох.

Детский.

Ника закрыла глаза.

Нет. Нет, этого не может быть. Не сейчас. Не после угрозы. Не за дверью её комнаты, когда белая детская осталась в другом коридоре. Может быть, это не Сайра. Может быть, здесь полно детей. Может быть, замок подражает голосам. Может быть, она сошла с ума ещё на лестнице и всё это — последний кошмар перед тем, как…

Она не успела додумать.

Голос прозвучал прямо у двери. Тонкий, тихий, печальный. И такой ясный, что Ника почувствовала, как волосы на затылке поднялись.

— Нивея?

Ника прижала ладонь к губам.

Сердце колотилось. Она должна была молчать. Должна была отойти, позвать Тарвина, спрятаться под покрывало, сделать что угодно, только не разговаривать с голосом, который мог принадлежать спящей наследнице проклятого дракона.

Но ребёнок за дверью всхлипнул.

Не громко. Почти беззвучно. Так плачут дети, которые давно поняли: никто не придёт.

И Ника не выдержала.