Пышка на миллион, или Босс идёт лесом

Глава 2. Миллион за молчание

— Как скажете, босс, — произнесла я и почти сразу поняла: зря.

Не потому, что боялась Марка Волкова. Боязнь — вообще слишком щедрое чувство для мужчины, который пять минут назад оказался не администратором, а владельцем всего этого стеклянно-деревянного королевства с подсветкой сосен и ценами, от которых у обычных людей начинает нервно смеяться кошелёк. Просто некоторые фразы, как коты, если их впустить, потом живут своей жизнью и не спрашивают разрешения.

Телефон Ани снова пискнул.

На экране ролик уже набрал семьдесят две тысячи просмотров.

Я посмотрела на цифру, потом на Марка.

— Ну вот, — сказала я. — Продолжения пока нет, но тизер уже идёт хорошо.

— В кабинет, — сказал он.

Голос у него был ровный. Даже слишком. Так люди говорят, когда очень хотят не повысить тон, потому что рядом гости, фотографы, официанты, пара инвесторов и женщина в вишнёвом платье, которая только что публично превратила элитную презентацию в комедийный сериал с названием “Босс против пышки”.

— Простите, это приглашение или этап выселения? — уточнила я.

— Разговор.

— У вас разговоры всегда звучат как объявление приговора?

Он посмотрел на меня. Не грубо, не высокомерно. Внимательно. И вот это было хуже. Мужчины, которые смотрят свысока, раздражают. Мужчины, которые смотрят так, будто уже просчитали пять вариантов твоего поведения и выбирают, какой дешевле, — настораживают.

— Поверьте, Варвара, если бы это был приговор, вы бы поняли.

— Как приятно. Человек умеет создавать уют даже угрозой.

— Я не угрожаю.

— Тогда потренируйте лицо. Оно не в курсе.

Где-то сбоку официант подавился воздухом и поспешно ушёл с подносом, хотя бокалы на нём даже не дрожали. Профессионал. Я бы тоже ушла, если бы могла.

Но мой гонорар всё ещё находился где-то между “сейчас подпишем акт” и “поговорим после мероприятия”. А если в моей профессии уйти до разговора о деньгах, можно потом годами рассказывать друзьям красивую историю о достоинстве и параллельно есть макароны без соуса.

Марк развернулся и пошёл по коридору.

Я пошла следом.

Не потому, что он приказал. А потому, что мне было интересно, сколько именно стоит отправить миллиардера лесом при свидетелях. Внутренний бухгалтер во мне поднял голову и достал калькулятор.

За спиной ещё шумел зал. Гости смеялись, обсуждали презентацию, фотографировались у панорамных окон. Казалось, вечер удался. Даже больше — он стал живым. Но сотрудники “Северного бора” бегали с такими лицами, будто кто-то случайно выпустил на волю не вирусный ролик, а стадо кабанов в ресторан высокой кухни.

Аня догнала нас у лифта.

— Марк Андреевич, PR-директор уже едет. Она была на трассе, будет через пятнадцать минут. Техники говорят, запись в общий эфир попала из-за переключения резервного канала, но кто-то из гостей снял экран и выложил первым. Мы нашли три перезалива, нет, уже пять, нет…

Она посмотрела в телефон и побледнела.

— Двенадцать.

— Аня, дышите, — сказала я. — Интернет чувствует панику и размножается.

Марк нажал кнопку лифта.

— Найдите того, кто вывел запись на экран.

— Уже ищем.

— Не “ищем”. Найдите.

— Да, Марк Андреевич.

Лифт открылся.

Я вошла первой, потому что каблуки, гордость и лёгкая злость отлично заменяют придворный этикет. Марк вошёл следом. Аня осталась снаружи, прижимая планшет к груди.

Двери закрылись.

И мы оказались вдвоём.

В зеркальных стенах лифта нас было сразу несколько: я — в вишнёвом платье, с кудрями, которые после вечера решили изображать независимое государство; он — тёмный, собранный, раздражающе красивый, с лицом человека, способного купить лифт, если тот едет недостаточно быстро.

— Вы всегда спорите с людьми, от которых зависит ваш гонорар? — спросил он.

— Нет. Иногда я спорю с людьми, от которых не зависит ничего, просто для поддержания формы.

— Это было неразумно.

— А предлагать взрослой женщине пиджак размера “хрупкая берёза” было разумно?

— Дресс-код не личное оскорбление.

— Конечно. Это коллективное.

Он повернул голову.

— Вы умеете отвечать нормально?

— Умею. Дорого.

— Сколько?

Лифт остановился.

Я посмотрела на него.

— Вы сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Вот тут я впервые по-настоящему насторожилась. До этого наш разговор был перепалкой. Да, с острыми углами, да, с риском не получить гонорар и стать звездой ролика “Как не надо вести себя с владельцем комплекса”. Но в его коротком “Сколько?” появился другой тон. Не раздражение. Сделка.

А сделки с такими мужчинами обычно начинаются раньше, чем женщина успевает понять, что уже стоит внутри условий.

Двери лифта открылись на втором этаже.

Мы вышли в тихий коридор с мягким светом, ковром, большими окнами и стенами, на которых висели фотографии леса. Не простые фотографии, конечно. Такие, где каждая ветка выглядела дороже моего месячного дохода. На одной сосна задумчиво тонула в тумане. На другой крупным планом была шишка, снятая так драматично, будто у неё в жизни случился серьёзный корпоративный конфликт.

Марк открыл дверь кабинета.

Я вошла и невольно замолчала.

Кабинет был огромным. Не “чуть больше моей квартиры”, а “моя квартира могла бы стоять в углу и не мешать”. Панорамное окно выходило на подсвеченный лес. Стол из тёмного дерева занимал центр, у стены стояли кожаные кресла, в нише горела декоративная подсветка, а на полке лежало несколько макетов комплекса. Всё здесь было дорого, строго и настолько безупречно, что я сразу захотела поставить на край стола яркую кружку с надписью “не беси”.

— Садитесь, — сказал Марк.

— Спасибо, я постою.

Он снял пиджак и повесил его на спинку кресла.

Зря.

Без пиджака он стал выглядеть не менее властно, зато более живо: рубашка подчёркивала плечи, рукава были закатаны ровно настолько, чтобы стало понятно, что мужчина не только подписывает документы, но и умеет делать вид, будто лично строил эти сосны. Я раздражённо отвела взгляд к окну.

Не хватало ещё начать замечать у него руки.

В моей жизни и без этого было достаточно проблем.

— Варвара, — начал он, садясь за стол.

— Варя.

— Варвара.

— Тогда Марк Андреевич.

Он чуть прищурился.

— Хорошо. Варя.

Маленькая победа. Не то чтобы я собиралась за неё ставить памятник, но внутренне кивнула себе: Румянцева, держи линию.

— Ролик нужно удалить, — сказал он.

— Удаляйте.

— Вы должны не комментировать его. Никаких сторис, постов, интервью, шуток, реакций, дуэтов, мемов и прочих проявлений вашей… активности.

— Моей личности?

— Вашей активности.

— Как деликатно вы назвали мой характер.

Он открыл ноутбук, что-то быстро набрал и повернул экран ко мне. На нём была страница с роликом. Просмотры перевалили за сто двадцать тысяч.

Я присвистнула.

— Быстро растёт. Может, вашему лесу всё-таки нужен человеческий Wi-Fi.

— Это не смешно.

— А сто двадцать тысяч человек считают иначе.

— Сто двадцать тысяч человек сейчас видят владельца премиального комплекса в ситуации, где его называют душным администратором.

— Не все. Некоторые пишут, что вы красивый душный администратор. Это уже позиционирование.

Марк сцепил пальцы на столе.

— Я предлагаю вам компенсацию.

Вот оно.

Приехали.

Сейчас мне назовут сумму, за которую я должна буду испариться из информационного пространства, удалить себя из вечера, закрыть рот бантиком и поблагодарить за шанс побыть неловким эпизодом в жизни большого человека.

— За что именно? — спросила я.

— За отказ от публичных комментариев, передачу прав на использование материалов с вашим участием команде “Северного бора” и участие в официальном заявлении. Коротком. Нейтральном. Без ваших импровизаций.

— То есть мне нужно сказать, что всё было частью сценария?

— Нет. Что ситуация была рабочей, недоразумение исчерпано, комплекс остаётся примером высокого уровня сервиса.

— Даже если ведущих тут пытаются переодеть в занавеску?

— Варя.

— Что?

— Я предлагаю решить вопрос цивилизованно.

— А если по-человечески?

— Это и есть по-человечески.

— Нет. По-человечески — это сначала сказать: “Варя, вечер получился дикий, но вы действительно спасли презентацию, гости довольны, спасибо”. Потом: “Давайте обсудим, как не превратить это в проблему”. А у вас всё начинается с “молчать”, “удалить” и “компенсация”. Вы так с людьми разговариваете или только с теми, кто не вписался в фирменный бежевый?

Он встал.

Не резко. Но кабинет сразу стал меньше.

— Вы сорвали утверждённую презентацию.

— Я оживила утверждённую презентацию, которая до меня звучала так, будто её писал человек, запертый в переговорной без любви к миру.

— Ролик попал в сеть из-за вашего поведения.

— Ролик попал в сеть из-за того, что кто-то из вашей команды вывел запись на экран. Моё поведение просто оказалось интереснее буклета.

— Вы понимаете, что я могу предъявить вам претензию?

— Понимаю. А я могу рассказать, что владелец “Северного бора” предложил ведущей надеть пиджак, потому что её платье слишком яркое и отвлекает внимание от бренда. Как думаете, кого интернет полюбит сильнее?

На секунду он замолчал.

Не потому, что я победила. Марк Волков не выглядел человеком, который так просто проигрывает спор. Скорее он оценивал, сколько в моих словах угрозы, а сколько здравого смысла.

— Сколько вы хотите? — спросил он.

— За что?

— За молчание.

Я тихо рассмеялась.

Не весело. Даже не зло. Просто этот момент оказался настолько нелепым, что смех сам поднялся наружу.

— Вы правда думаете, что я сейчас назову сумму?

— Все называют сумму.

— Вот ваша главная проблема, Марк Андреевич. Вы встречали слишком много людей, которые называют сумму, и слишком мало тех, кто называет границы.

Он подошёл к столу, достал чековую книжку или что-то похожее — честно, я видела такие штуки только в сериалах и у мужчин, которые думают, что бумага с подписью выглядит убедительнее нормального разговора. Быстро написал цифры и повернул лист ко мне.

Один миллион рублей.

Я посмотрела на сумму.

Потом на него.

Потом снова на сумму.

Внутренний бухгалтер сел, снял очки и сказал: “Варенька, мы сейчас будем гордыми или живыми?”

Миллион — это не просто деньги. Это аренда студии на несколько месяцев. Новое оборудование. Закрытые долги за прошлый сезон. Нормальная реклама. Возможность не брать сомнительные корпоративы, где директор сначала просит “пожёстче пошутить про бухгалтерию”, а потом обижается, потому что он и есть бухгалтерия.

Миллион — это свобода на какое-то время.

И всё-таки рука моя не потянулась.

Потому что деньги, которые дают за работу, — это оплата.

Деньги, которые дают за то, чтобы ты стала удобной, — это повод потом смотреть в зеркало и спрашивать, сколько именно стоила твоя спина.

— Красиво, — сказала я.

— Это больше вашего гонорара за вечер в несколько раз.

— В очень много раз. Можете не скромничать.

— Тогда в чём проблема?

— В вас.

Он чуть поднял бровь.

— Объясните.

— С удовольствием. Вы предлагаете мне миллион не потому, что цените мой труд. Не потому, что я вытащила ваш вечер из болота премиальной скуки. Не потому, что гости ожили, ролик стал вирусным, а “Северный бор” за час получил больше внимания, чем ваши буклеты за год. Вы предлагаете миллион, чтобы я исчезла из собственной истории.

Его лицо стало жёстче.

— Это деловой вопрос.

— Вот именно. А я — не вопрос. Я человек. И если вы хотите договориться, разговаривайте со мной как с человеком.

— Вы драматизируете.

— Нет, я просто не распродаю себя по акции “купи молчание — получи улыбку в подарок”.

Он убрал лист со стола.

— Хорошо. Отказываетесь?

— От миллиона за молчание — да.

— Не самый разумный поступок.

— Зато мой.

Мы стояли друг напротив друга, и впервые за вечер мне показалось, что он смотрит на меня не как на проблему. Не как на яркое пятно в своём контролируемом мире. А как на человека, который внезапно не сделал того, что от него ожидали.

Это было приятно.

И опасно.

Потому что когда властный мужчина впервые начинает тебя уважать, где-то рядом обычно уже стоит новая неприятность и машет рукой.

Дверь кабинета открылась после короткого стука.

Вошла женщина лет сорока в строгом брючном костюме цвета мокрого асфальта. Короткие светлые волосы, быстрый взгляд, телефон у уха, ещё два телефона в руке и выражение лица человека, который умеет тушить пожары взглядом.

— Марк, — сказала она, заканчивая разговор. — У нас катастрофа.

— Я в курсе, Инга.

— Нет, ты не в курсе. У катастрофы отличные показатели.

Она положила на стол планшет.

На экране была аналитика: просмотры, комментарии, репосты, упоминания. Я не понимала всех цифр, но общий смысл был ясен: интернет ел нас большой ложкой и просил добавки.

Инга впервые посмотрела на меня.

— Вы Варя?

— Зависит от того, вы пришли ругать или предложить кофе.

— Кофе потом. Вы понимаете, что вас сейчас обсуждают активнее, чем открытие комплекса?

— Начинаю подозревать.

— Вас любят.

Марк резко посмотрел на неё.

— Инга.

— Что “Инга”? Я говорю факт. Смотрим комментарии: “живая”, “смешная”, “не глянцевая”, “наконец нормальная женщина”, “хочу туда, если она ведёт мероприятия”, “босс огонь, пышка огонь, снимите им шоу”. Негатив есть, но он тонет. Марк, люди впервые обсуждают “Северный бор” не как дорогую базу для тех, кому скучно дома, а как место, где происходит что-то живое.

— Это не тот образ, который мы строили.

— Возможно, поэтому прежний образ и не взлетал так быстро.

Я решила, что Инга мне нравится. Не полностью — у PR-директоров улыбка часто бывает рабочим инструментом, как степлер. Но в данный момент она была единственным человеком в кабинете, кто говорил то, что Марк явно не хотел слышать.

— Вы предлагаете оставить это? — спросил он.

— Я предлагаю возглавить это.

— Нет.

— Марк.

— Нет.

Инга повернулась ко мне.

— Что он вам уже предложил?

— Миллион за молчание.

Она закрыла глаза на секунду.

— Конечно. Самый тонкий инструмент коммуникации — бросить в живого человека деньгами.

— Я не бросал.

— Ты почти попал.

Я невольно улыбнулась.

Марк заметил.

— Не веселитесь, Варя. Вы всё ещё в центре проблемы.

— Простите, просто редкий момент: кто-то кроме меня объясняет вам, что люди — не мебель.

Инга села в кресло, открыла планшет и быстро пролистала страницы.

— Слушайте. Сейчас есть два варианта. Первый: мы пытаемся удалить ролик, выпускаем сухое заявление, все делают вид, что ничего не произошло. Тогда интернет решает, что большой богатый комплекс задавил смешную ведущую, и через сутки у нас хештег, мемы, разборы и куча неприятных публикаций. Второй вариант: мы используем волну. Делаем кампанию “Северный бор — место, где можно быть собой”. Живые выходные, реальные гости, не только идеальные пары с одинаковыми улыбками. Варя становится лицом серии коротких роликов.

— Нет, — одновременно сказали мы с Марком.

Инга посмотрела сначала на него, потом на меня.

— Как мило. Уже синхронно.

— Я не собираюсь становиться лицом комплекса человека, который пять минут назад хотел купить моё исчезновение, — сказала я.

— Я не собираюсь строить бренд вокруг женщины, которая превращает презентацию в стендап, — сказал Марк.

— Отлично, — кивнула Инга. — У нас есть конфликт. Аудитория это обожает.

— Аудитория может обожать котов, падающие торты и людей, которые спорят в очереди, — сказал Марк. — Это не значит, что я должен строить на этом стратегию.

— Но ты строишь загородный комплекс не для себя. Ты строишь его для людей, которые должны захотеть сюда приехать. А сейчас они хотят. Из-за неё.

Он замолчал.

Я тоже.

Потому что фраза “из-за неё” прозвучала неожиданно тяжело. Весь вечер меня пытались сделать “слишком”: слишком яркой, слишком заметной, слишком смешной, слишком неуправляемой. А теперь выяснялось, что именно это “слишком” принесло комплексу внимание, которое нельзя купить бежевым пиджаком.

Телефон в сумочке завибрировал.

Я достала его и увидела имя Леры.

Моя подруга, менеджер, человек, который однажды сказал, что если я продолжу брать заказы у людей “по знакомству”, то знакомство с бедностью у нас станет слишком близким.

Я ответила.

— Варя, — закричала Лера так громко, что её услышал даже Марк. — Что ты сделала?

— Ничего серьёзного. Просто отправила босса лесом. Как у тебя вечер?

— У меня вечер? У меня телефон плавится! Тебя хотят на два корпоратива, один блогер просит интервью, какой-то ресторан пишет “нам нужна эта женщина”, а под роликом уже сто восемьдесят тысяч просмотров. Сто восемьдесят, Варя! Ты жива?

— Пока да.

— Ты рядом с боссом?

Я посмотрела на Марка.

Он смотрел на меня.

— Очень рядом.

— Передай ему, что если он будет на тебя давить, я приеду и буду давить в ответ. Я маленькая, но громкая.

— Он слышал.

Марк медленно поднял бровь.

— Пусть слышит. И спроси, он богатый прям богатый или просто костюм уверенный?

— Лера.

— Что? Мне как менеджеру надо понимать уровень проблемы.

Я отключила громкую связь, которую случайно включила щекой, и прижала телефон к уху.

— Я перезвоню.

— Не подписывай ничего без меня!

— Я вообще ничего не подписываю.

— Вот и умница. И, Варя?

— Что?

— Ты огонь. Только не дай им сделать из тебя рекламную тумбочку.

Я убрала телефон.

В кабинете стало тихо.

Инга смотрела на меня с интересом. Марк — с выражением, которое я пока не научилась переводить. То ли раздражение, то ли расчёт, то ли желание познакомиться с Лерой только через охрану.

— У вас менеджер? — спросил он.

— У меня подруга с доступом к моему календарю и правом кричать, когда я делаю глупости.

— Полезный человек, — сказала Инга.

— Очень. Иногда пугает заказчиков ещё до договора.

Марк вернулся за стол.

— Если обсуждать кампанию, условия будут моими.

Я повернулась к нему.

— Вы серьёзно? Вы только что слышали всю беседу и сделали вывод “условия будут моими”?

— Я владелец комплекса.

— Поздравляю. А я владелец себя.

Инга тихо сказала:

— Вот эту фразу тоже надо в ролик.

Марк бросил на неё взгляд.

— Нет.

— Да.

— Инга.

— Марк, если ты сейчас снова начнёшь командовать, она уйдёт, интернет решит, что ты сноб, а мы потеряем шанс. Сделай невероятное. Спроси, на каких условиях она готова разговаривать.

Я увидела, как ему это не понравилось.

Прямо физически.

Видимо, в мире Марка Волкова люди делились на тех, кто выполняет, и тех, с кем разговаривают юристы. А тут перед ним сидела я: пышная ведущая в вишнёвом платье, с вирусным роликом, подругой Лерой и лицом женщины, которая уже отказалась от миллиона. Очень неудобный вид живого существа.

Он посмотрел на меня.

— На каких условиях вы готовы разговаривать?

Я почти похлопала.

— Прекрасно. Первый шаг человека к нормальной коммуникации.

— Варя.

— Хорошо. Первое: без “вы должны исчезнуть”. Второе: я не буду врать, что всё было частью сценария. Третье: любые ролики только после моего согласия на текст и образ. Четвёртое: никаких шуток о моей фигуре в рекламной стратегии. Я сама могу шутить о себе, но не позволю бренду монетизировать чужую бестактность. Пятое: нормальный договор, нормальная оплата, нормальный график.

Инга кивала всё быстрее.

— Разумно.

Марк молчал.

— Шестое, — добавила я. — Никаких бежевых пиджаков.

Инга записала.

— Это принципиально?

— Это исторически.

Марк наконец сказал:

— А что получите вы?

— Деньги за работу. Не за молчание. Репутацию. Новых клиентов. И возможность не брать ведущей свадьбу в Подольске, где жених просит “сделать конкурс с тёщей повеселее”, а потом плачет в туалете.

Инга улыбнулась.

— Она хороша.

— Я заметил, — сухо сказал Марк.

Почему-то от этого “заметил” у меня внутри что-то неловко подпрыгнуло. Я сделала вид, что поправляю браслет на руке, хотя браслета не было. Просто рукам надо было чем-то заняться, пока мозг объяснял телу, что не надо реагировать на голос мужчины, который недавно предлагал тебе стать декоративной тишиной.

— Вопрос в другом, — сказал Марк. — Я не собираюсь отдавать управление кампанией человеку без опыта в репутационных проектах.

— А я не собираюсь отдавать свою личность человеку, у которого вместо чувства юмора корпоративный регламент.

Инга подняла руку.

— Предлагаю промежуточный вариант. Тестовый месяц. Четыре недели. Серия роликов, несколько открытых мероприятий, живые выходные в “Северном бору”. Варя — ведущая и лицо кампании. Марк — участвует в части контента.

— Нет, — сказал Марк.

— Да, — сказала Инга.

— Я не буду сниматься в роликах.

— Уже снимаешься. Без тебя ролик набрал почти двести тысяч. Смирись, аудитория выбрала тебя персонажем.

— Я не персонаж.

— Для интернета все персонажи. Даже сосны.

Я кашлянула, чтобы скрыть смех.

Марк посмотрел на меня.

— Вам весело?

— Очень. Не каждый день я наблюдаю, как миллиардера записывают в контент-план.

— Я не миллиардер.

— Простите. Мультимиллионер? Человек с тяжёлым взглядом и большим количеством древесины в собственности? Как корректно?

Инга закрыла лицо рукой.

Марк вдруг сказал:

— Волков.

— Что?

— Корректно — Волков.

Я хотела ответить что-то остроумное, но почему-то на секунду замолчала. Он произнёс фамилию так просто, без титулов и должностей, что в этом кабинете, среди дорогого дерева и бизнес-планов, неожиданно появился живой мужчина. Не надолго. Но появился.

Потом телефон Инги снова зазвонил, и магия закончилась.

Она ответила, послушала, побледнела не от страха, а от профессионального восторга.

— У нас проблема, — сказала она, отключившись.

— Ещё одна? — спросила я. — Они размножаются по корпоративному тарифу?

— Федеральный канал хочет короткий комментарий утром. Один крупный блогер уже едет сюда, говорит, снимет материал у ворот, если его не пустят. И самое интересное: за последний час бронирования на ближайшие выходные выросли в три раза.

Марк застыл.

— В три?

— Да. Люди пишут: “Хотим туда, где пышка вынесла босса”. Марк, можешь ненавидеть формулировку, но она продаёт.

Я медленно села в кресло.

Не потому, что устала. Просто момент требовал устойчивой поверхности подо мной. В три раза. Из-за ролика. Из-за меня. Из-за нашей дурацкой перепалки про пиджак, лес и человеческое лицо бренда.

— Поздравляю, — сказала я Марку. — Кажется, случайность поселилась у вас с чемоданами.

Он смотрел на планшет Инги.

— Это временный всплеск.

— Конечно, — сказала Инга. — Если мы его испугаемся. Если используем — станет кампанией.

— Мне нужно подумать.

— Думай быстро. Интернет не ждёт, пока богатые мужчины созреют эмоционально.

Я чуть не зааплодировала.

Марк посмотрел сначала на неё, потом на меня. Кажется, в этот момент он осознал: две женщины в одном кабинете — уже сложнее, чем один вирусный ролик.