Запасная жена дракона.Ребенка не отдам

Тильда смотрела на украшения так, будто ей трудно было поверить, что госпожа действительно отдаст своё за чужой труд.

— А если канцлер запретит? — спросила она.

Аделина закрыла крышку шкатулки.

— Тогда пусть скажет мне это в лицо. При вас.

Тильда больше не усмехалась.

К полудню северное крыло уже не казалось мёртвым.

Не ожившим — до этого было далеко. Но в нём появился звук. Орвен вынес из кладовой старые книги учёта и теперь раскладывал их на столе в малой гостиной с почтительностью человека, который держит не пыльные тома, а свидетельства прожитых лет. Нисса с Лином открывали ставни в комнатах, куда, по словам Марены, не входили с прошлого зимнего сезона. Тильда громко ругалась на кухне, обнаружив, что половина припасов, числящихся в записях, никогда сюда не поступала. Гарт ушёл в нижний город с письмом Марены и шкатулкой, а вернулся уже через два часа — с мешочком монет и мрачным удовлетворением.

— Бернон сказал, что цена честная, — сообщил он. — И добавил, что если госпожа Торн наконец решила считать деньги, кое-кому в главном доме стоит начать плохо спать.

— Он так и сказал?

— Почти.

Аделина не стала спрашивать, что именно означало это «почти». Иногда полезно оставлять людям право на собственные формулировки.

Монет оказалось меньше, чем ей хотелось, но больше, чем она боялась. Часть сразу разложили по маленьким конвертам из плотной бумаги. Орвен подписывал имена ровным старческим почерком. Нисса, получив свой, долго держала его обеими руками, будто боялась, что бумага исчезнет.

— Это только часть, — сказала Аделина. — Остальное будет записано.

— Я понимаю, госпожа, — прошептала девушка.

— Нет, Нисса. Вы не просите милости. Вы получаете заработанное.

У девушки дрогнули губы.

Аделина не стала добавлять ничего утешительного. Слишком сладкие слова легко пачкаются. Она просто кивнула и перешла к следующему конверту.

К вечеру на столе перед ней лежали три книги учёта, два списка долгов, разорванная ведомость поставок и записка Орвена о том, какие комнаты северного крыла закрыты, какие нуждаются в ремонте, а какие почему-то числятся «выведенными из пользования» без объяснения причины.

Последняя строчка особенно заинтересовала Аделину.

— Что значит «выведены из пользования»? — спросила она.

Орвен поправил очки на переносице.

— Формулировка управляющего главного дома, госпожа.

— Комнаты опасны?

— Не все.

— Там что-то хранится?

— Возможно.

— Кто запретил входить?

Орвен помолчал.

— Формально — никто. Практически — ключи исчезли, а потом туда перестали отправлять слуг. Сначала говорили, что в этих комнатах сырость. Потом — что там старые вещи прежних леди Торн. Потом просто перестали говорить.

Аделина посмотрела на Марену.

— Вы знали?

— Я знала, что двери закрыты.

— А что за ними?

— Нет.

Ответ прозвучал честно. Не полно, но честно.

В этот момент в коридоре раздался шум.

Не суета северных слуг. Другой. Чёткий, тяжёлый, уверенный.

Гарт, стоявший у двери, выпрямился.

Марена сразу шагнула к Ариновым комнатам, но Аделина подняла ладонь.

— Не надо. Он пришёл ко мне.

Дверь малой гостиной открылась без доклада.

Рейгар Торн вошёл так, будто северное крыло не было забытым краем дома, а любое пространство вокруг него по праву становилось канцелярией, залом суда и полем боя одновременно.

Он был всё в том же чёрном, только без цепи канцлера. Но отсутствие знака власти не делало его менее опасным. Напротив, сейчас он выглядел не официальным лицом, а мужчиной, который лично пришёл туда, куда раньше считал необязательным заходить.

За его спиной стоял молодой посланник из вчерашней комнаты и ещё двое стражников. Селесты не было. Советников тоже.

Аделина отметила это с холодным удовлетворением. Значит, разговор будет не для чужих ушей. Значит, вчера она всё-таки сдвинула что-то с места.

Слуги замерли.

Рейгар оглядел комнату. Стол, книги, ведомости, раскрытые счета, конверты, монеты, Ниссу с покрасневшими глазами, Орвена с пером в руке, Марену у дальней двери.

Его взгляд остановился на Аделине.

— Что здесь происходит?

Голос был ровным.

Слишком ровным.

Аделина не поднялась. Не потому, что хотела оскорбить его. Потому что если сейчас вскочит, вся комната снова вспомнит, кто здесь привык приказывать.

— Северное крыло считает свои долги, ваша светлость.

— Свои?

— Да. Здесь, как выяснилось, есть люди. У людей есть имена. И им давно не платят.

Посланник у двери едва заметно поморщился. Рейгар не обернулся, но наверняка услышал движение за спиной.

— Выйдите, — сказал канцлер.

Слуги не шелохнулись.

Интересно.

Ещё вчера они, наверное, исчезли бы до конца фразы. Сегодня ждали взгляда Аделины.

Рейгар заметил и это.

В его глазах вспыхнул тёмный янтарь.

Аделина закрыла книгу учёта.

— Все свободны. Но далеко не уходите. Нам ещё предстоит закончить записи.

Слуги поклонились и вышли один за другим. Марена последней. Перед тем как закрыть дверь, она встретилась с Аделиной взглядом.

«Позвать, если что».

Аделина едва заметно кивнула.

Дверь закрылась.

В комнате остались только она и Рейгар.

Он не сел.

— Вы устроили переполох в моём доме.

— В вашем доме переполох случился задолго до меня. Я только открыла книги.

— Вы продали личные украшения.

— Да.

— Без согласования.

— Они личные.

— Вы жена главы рода Торн.

— Вчера за столом мне ясно дали понять, что я мать ребёнка и жительница северного крыла. Сегодня это оказалось удобным: жительнице северного крыла пришлось заняться северным крылом.

Рейгар подошёл к столу. Взял одну из ведомостей. Пробежал взглядом.

Лицо его не изменилось, но Аделина увидела, как пальцы чуть сильнее сжали край бумаги.

— Кто дал вам эти записи?

— Орвен.

— Он не имел права.

— Не платить ему три месяца тоже никто не имел права. Но это почему-то случилось.

Рейгар поднял глаза.

— Вы обвиняете меня?

— Я задаю вопрос.

— Вы не знаете, как устроено содержание боковых крыльев.

— Зато уже знаю, как выглядит детская, где экономят на тепле.

Фраза ударила точно.

Не в ярость. Глубже.

Рейгар медленно положил ведомость обратно.

— Арин не должен был ни в чём нуждаться.

— Но нуждался.

— Мне докладывали другое.

— Кто?

Он молчал.

Аделина почти видела, как внутри него срабатывают привычные замки. Канцлер не любил отвечать, когда ответ делал его уязвимым. Мужчина, привыкший распоряжаться имперскими спорами, вдруг оказался перед простой, некрасивой правдой: в его собственном доме маленький сын жил в крыле, где слуги месяцами ждали заработанного, а очаг горел вполсилы.

— Управляющий будет допрошен, — сказал он наконец.

— Нет.

Рейгар посмотрел на неё так, словно она второй раз за сутки отказала ему при полном зале.

— Нет?

— Если вы сейчас просто накажете управляющего, все решат, что дело закрыто. Мне нужна не одна голова для показательного гнева. Мне нужно понять, как это стало возможным, кто подписывал, кто передавал указания, кто прикрывался вашим именем и кто решил, что северное крыло можно списать как ненужную комнату.

— Вы говорите так, будто собираетесь вести расследование.

— Я собираюсь вести дом.

В комнате стало тихо.

Снаружи скрипнула где-то дверь, потом стихла. За стенами северного крыла шла своя жизнь, осторожная, прислушивающаяся. Наверняка все слуги сейчас пытались угадать, кричит ли канцлер. А он не кричал.

Это почему-то было опаснее.

— Вы изменились, — сказал Рейгар.

Аделина почувствовала, как внутри всё напряглось.

Опасная земля. Каждое слово могло выдать её. Но отступать в прежнюю слабость было ещё опаснее.

— Возможно, меня слишком долго не замечали, — сказала она. — У людей бывает свойство становиться неожиданными, когда на них наконец смотрят.

Рейгар не отводил глаз.

— Вчера вы говорили так, словно не знаете законов.

— Я их и не знаю.

— Но уже спорите с ними.

— Я спорю не с законами. Я спорю с теми, кто использует их против ребёнка.

— Арин не только ребёнок.

— Для вас?

Он резко приблизился к столу. Теперь их разделяла только ширина дубовой столешницы, на которой лежали счета северного крыла — убогие, пыльные, куда более честные, чем придворные речи.

— Для империи, — сказал он низко. — Вы не понимаете веса его крови.

— Тогда объясните.

Рейгар замолчал.

Она ждала. Не торопила. Не смягчала взгляд. Ей действительно нужно было понять. Не для того, чтобы согласиться. Для того, чтобы знать, как защищаться.

— Императорский дом слабеет, — произнёс он наконец. — Прямые наследники либо умерли, либо не признаны родовыми печатями. Совет ищет линию, которую примут старшие драконьи дома. Кровь Торнов подходит.

— То есть Арин нужен им как удобный знак.

— Как гарантия мира.

— Удобная формулировка.

— Это не игра, Аделина.

— Я уже поняла. В играх хотя бы спрашивают, кто ходит первым.

Его губы сжались.

— Ваш отказ не остановит совет.

— Зато заставит их учитывать меня.

— Вы переоцениваете своё положение.

— Возможно. Но вы вчера тоже недооценили меня, и теперь стоите в северном крыле среди счетов, которые, кажется, видите впервые.

Удар был рискованный.

Рейгар мог разозлиться. Мог приказать закрыть книги, забрать Арину охрану, выставить слуг, вернуть её к прежнему молчанию. Но он стоял неподвижно, и в этом неподвижном лице впервые появилось нечто, похожее не на гнев, а на неприятное осознание.

— Что вы хотите? — спросил он.

Аделина не ожидала, что он задаст вопрос так быстро. Но ответ уже был в ней.

— Первое: северное крыло получает положенное содержание напрямую, без посредников леди Вейл и без устных распоряжений её людей.

— Селеста не распоряжается домом Торнов.

— Тогда вам будет легко это подтвердить.

На его лице мелькнула тень.

— Второе? — спросил он.

— Все долги слугам будут выплачены полностью.

— Будут.

— Письменно.

Он смотрел на неё долго.

— Вы требуете от меня письменного обязательства в моём доме?

— Нет. Я требую, чтобы люди, которые уже слышали устные обещания, получили что-то твёрже воздуха.

Рейгар чуть склонил голову. Странное движение. Не согласие ещё. Скорее признание удара.

— Третье?

Аделина помедлила.

Вот здесь начиналось главное.

— Арин остаётся в северном крыле. Никто не входит в его комнаты без моего разрешения. Ни стража, ни посланники, ни представители совета.

— Вы просите невозможного.

— Я требую необходимого.

— Он мой сын.

— Тогда приходите к нему как отец. Не как приказ.

Эти слова изменили воздух между ними.

До этого они спорили о деньгах, комнатах, праве, доме. Теперь в центре снова оказался Арин — маленький мальчик, который спрашивал, сердится ли отец.

Рейгар отвёл взгляд первым.

Совсем ненадолго. Но Аделина увидела.

— Я не причинял ему вреда.

— Я этого не говорила.

— Но подумали.

Она могла бы солгать. В прежней жизни, наверное, солгала бы из вежливости, страха или привычки смягчать острые углы. Здесь у неё не было такой роскоши.

— Да.

Рейгар усмехнулся. Без радости.

— Вы смелы, когда мало знаете.

— А вы слишком уверены, что знание оправдывает всё.

Он снова посмотрел на неё. Взгляд стал тяжелее, внимательнее, почти личным.

— Прежняя Аделина заплакала бы уже после первого моего слова.

У неё похолодели пальцы.

Вот оно.

Не подозрение ещё, но трещина.

Аделина медленно закрыла ладонью край книги учёта, заставляя себя не отступить.

— Прежняя Аделина слишком долго плакала без пользы.

— А теперь?

— Теперь у неё есть сын, которого собираются забрать.

Рейгар молчал.

Она выдержала его взгляд, хотя сердце билось слишком громко. Нельзя объяснять больше. Нельзя оправдываться. Любое лишнее слово станет ниткой, за которую он потянет.

Наконец он взял чистый лист из стопки Орвена, перо, стоявшее в чернильнице, и написал несколько строк. Быстро. Резко. Почерк оказался крупным, угловатым, властным даже на бумаге.

Аделина следила за его рукой.

Он поставил подпись, затем коснулся перстнем нижнего края листа. Серебряный оттиск вспыхнул тёмным янтарным светом и застыл гербом Торнов.

— Содержание северного крыла будет восстановлено, — сказал он. — Долги выплатят из основной казны. До выяснения обстоятельств распоряжения по северному крылу проходят через меня.

Он протянул ей лист.

Аделина взяла его не сразу.

— А Арин?

Рейгар не убрал руку.

— До рассвета третьего дня он остаётся здесь.

— Почему третьего?

— Потому что к тому времени совет пришлёт официальный вызов. И тогда ваш отказ станет не семейным спором, а нарушением императорского требования.

— Значит, у меня три дня.

— У вас три дня, чтобы одуматься.

— Нет, ваша светлость. У меня три дня, чтобы подготовиться.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд, потом отпустил лист.

Их пальцы почти соприкоснулись. Почти — но не совсем. Аделина почувствовала тепло его руки раньше, чем прикосновение случилось бы, и отступила ровно на полшага.

Рейгар заметил.

Что-то изменилось в его лице — едва заметно, но всё же. Как будто он привык, что она тянется к нему, а не отстраняется.

— Вы боитесь меня? — спросил он неожиданно.

Аделина подумала об Арине. О северном крыле. О женщине, которую называли запасной женой. О том, как легко этот мужчина мог сломать её жизнь одним приказом и даже не заметить, что под приказом была живая плоть судьбы.

— Да, — сказала она. — Но это больше не означает, что я буду молчать.

Ответ, кажется, оказался не тем, которого он ждал.

Рейгар чуть склонил голову, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. Затем повернулся к двери.

У самого порога остановился.

— Аделина.

Она подняла глаза.

— Не открывайте закрытые комнаты северного крыла без меня.

Сердце тихо ударило.

— Почему?

— Потому что в этом доме запирали не только ненужные вещи.

Он вышел, оставив после себя запах холодного ветра и грозового камня.

Аделина стояла с листом в руке и смотрела на закрытую дверь.

Предупреждение могло быть заботой. Могло быть угрозой. Могло быть попыткой удержать её от того, что он сам не хотел показывать.

Пока она не знала, что именно.

А значит, должна была узнать.

Марена вошла через несколько мгновений, словно всё это время стояла в коридоре и считала удары собственного сердца.

— Он кричал? — спросила Нисса у неё из-за спины и тут же закрыла рот ладонью.

Аделина положила лист на стол.

— Нет. Он написал.

Орвен первым подошёл к документу. Прочёл. Потом очень медленно снял очки, протёр их и снова надел, будто не доверял глазам.

— Это настоящая печать его светлости.

— Значит, завтра вы пойдёте в главную казну, — сказала Аделина. — Не один. Марена с вами. Гарт тоже.

— Госпожа, — осторожно произнёс дворецкий, — казначей главного дома может попытаться отложить выдачу.

— Тогда покажете печать.

— А если он скажет, что должен уточнить?

— Скажите, что я уточню лично. В большом зале. При гостях.

Тильда, появившаяся в дверях, хмыкнула.

— Вот теперь похоже на хозяйку.

В комнате на миг стало неловко. Кухарка сама поняла, что сказала слишком много, и уже приготовилась извиниться, но Аделина лишь посмотрела на неё.

— Надеюсь, со временем будет не только похоже.

Тильда моргнула. Потом впервые поклонилась ей без прежней тяжёлой настороженности.

Вечер опустился на северное крыло иначе.

Очаг в детской горел ярче. Лин, сияя так, будто лично победил целую армию, принёс дополнительную вязанку дров. Нисса зашивала Арину рукав рубашки и тихо рассказывала ему историю о маленьком драконе, который потерялся в башне, но нашёл дорогу по запаху яблочного пирога. Тильда действительно испекла пирог — простой, немного неровный, зато горячий. Орвен запирал книги учёта в шкаф, но теперь уже не прятал их, а складывал как оружие, которое завтра снова понадобится.

Аделина сидела у Ариновой кровати и чинила деревянного дракончика.

Починить полностью не получилось. Крыло было обломано давно, края не сходились, и любая попытка сделать игрушку прежней выглядела бы обманом. Поэтому она попросила у Гарта маленькую тонкую пластинку тёмной кожи и закрепила её поверх слома. Крыло стало другим. Не таким, как прежде. Чуть неуклюжим, с заметным швом.

Но теперь дракон снова мог стоять ровно.

Арин наблюдал за ней с восхищением, будто она совершала невозможное.

— Он теперь не сломанный? — спросил он.

Аделина повернула игрушку в руках.

— Он теперь починенный. Это не одно и то же.

— Почему?

Она задумалась.

Потому что сломанное пытаются спрятать. Починенное несёт след, но живёт дальше.

— Потому что он помнит, что с ним было, — сказала она. — Но это больше не мешает ему летать.

Арин серьёзно кивнул, принял дракона и прижал к груди.

— Как ты?

Аделина замерла.

— Что?

— Ты тоже теперь не плачешь.

Ей нечего было ответить сразу.

Видимо, прежняя Аделина плакала часто. Тихо, наверное. Так, чтобы слуги делали вид, что не слышат. Так, чтобы ребёнок всё равно слышал.

Она погладила Арина по волосам.

— Я постараюсь больше не плакать так, чтобы ты боялся.

— А если тебе грустно?

— Тогда я скажу тебе, что мне грустно. А потом мы вместе решим, что делать дальше.

Ребёнок посмотрел на неё с недоверием, как будто взрослые обычно не говорили таких вещей.

— Можно решать вместе?

— Некоторые вещи можно.

— А трон?

Слово прозвучало неожиданно. Маленькое, чужое в детской комнате.

Аделина почувствовала, как пальцы сами сжались на краю одеяла.

— Кто говорил тебе про трон?

Арин замялся.

— Тётя красивая.

— Какая тётя?

— Золотая.

Селеста.

Аделина не пошевелилась, чтобы не испугать его резкой реакцией.

— Что она сказала?

Арин нахмурился, вспоминая.

— Что хороший мальчик должен сидеть ровно. Что отец будет гордиться, если я не стану плакать. И что когда-нибудь у меня будет большой стул, а мама будет далеко, потому что мамы мешают мальчикам быть сильными.

Внутри Аделины стало так холодно, что даже яркий очаг не помог.

Не из-за слов о троне. Из-за последнего.

Мамы мешают.

Значит, ребёнка готовили заранее. Не грубо. Не приказом. Мягко, красиво, с золотой улыбкой. Сначала научить его стесняться страха. Потом — отделить от матери. Потом — назвать это взрослением.

Аделина наклонилась к Арину.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Мамы не мешают быть сильными. Мамы мешают тем, кто хочет сделать вид, что ребёнок не боится.

Арин медленно провёл пальцем по кожаному крылу дракона.

— А я боюсь.

— Я тоже.

— Ты?

— Да.

Он удивился так искренне, что сердце у неё болезненно сжалось.

— Но ты всё равно сказала «нет».

— Потому что бояться и соглашаться — разные вещи.

Арин подумал, потом сонно зевнул.

— Я тоже скажу нет?

— Когда понадобится. Но пока можешь просто быть маленьким.

Он закрыл глаза не сразу. Сначала устроил дракончика на подушке, потом протянул руку, и Аделина поняла не сразу, чего он хочет. Потом дала ему свою ладонь. Маленькие пальцы легли на её пальцы и постепенно расслабились.

Так он и уснул.

Она сидела рядом ещё долго, пока свеча не стала короче на треть, а за окном окончательно не потемнело.

В коридоре вдруг послышался короткий, сдавленный вскрик.

Аделина поднялась сразу. Осторожно, чтобы не разбудить Арина, высвободила ладонь и вышла в коридор.

Нисса стояла у двери детской, прижимая к груди мокрую тряпку, а Гарт держал в руке тонкую полоску золотистой ткани.

— У окна, госпожа, — сказал он глухо. — Снаружи сбита пыль на карнизе. Кто-то стоял там недавно. Не из наших.

Марена забрала у него ткань и побледнела.

— Такой шёлк носят в главном крыле.

Аделина посмотрела на закрытую дверь детской. За ней спал Арин, только что спросивший про трон и красивую золотую тётю.

— С этой минуты у окна стоит человек, — сказала она. — И если кто-то снова приблизится к детской без моего разрешения, пусть сначала объяснит, почему выбирает ночь и чужой карниз вместо двери.

Потом пришла Марена.

— Госпожа, — сказала она тихо. — Орвен нашёл кое-что в старых счетах.

Аделина осторожно высвободила руку из ладони Арина.

— Что?

— Платёж за обслуживание западной стены северного крыла. Ежегодный. Подписан прежним лордом Торном. Но западную стену никто не обслуживал на моей памяти.

— Может быть, ошибка?

— Орвен говорит, платежи шли двадцать лет. Каждый год. Даже после того, как комнаты закрыли.

Аделина медленно поднялась.

— Покажите.

Западная стена северного крыла находилась в той самой тёмной галерее, на которую Марена смотрела утром.

Туда не доходил запах кухни, не долетал детский голос, не проникало тепло жилых комнат. Узкий коридор был длинным, с низкими арками и старыми портретами, настолько потемневшими, что лица на них превратились в пятна. Пол покрывала пыль, но не везде равномерно. У одной стены следы были нарушены.

Аделина опустилась на корточки, держа подсвечник ниже.

— Здесь ходили.

Марена нахмурилась.

— Недавно?

— Не знаю. Пыль сбита у стены, но не по центру коридора. Значит, кто-то подходил именно сюда.

Орвен, стоявший позади, тихо сказал:

— В записях эта часть называется «участок третьей башенной кладки».

— Здесь есть башня?

— Была. Северная малая башня. Её заложили после смерти первой леди Торн.

— Почему?

Орвен развёл руками.

— В книгах не сказано.

Аделина провела ладонью по стене. Камень был холодный, неровный. Обычная кладка — на первый взгляд. Но родовые дома, как она уже успела понять, любили прятать правду за обычными вещами.

— Свет ближе, — попросила она.

Марена подняла подсвечник.

На одном из камней у самого пола Аделина увидела тонкую линию. Не трещину. Слишком ровную. Она провела по ней ногтем, потом нажала.

Ничего.

— Может, нужен ключ, — сказал Орвен.

— Или имя.

Аделина сама не знала, почему произнесла это. Мысль пришла не из знания. Из ощущения. В этом доме всё важное отзывалось на право, кровь, титул, слово.

Она положила ладонь на камень.

— Аделина Торн.

Стена молчала.

Марена выдохнула, будто и не надеялась.

Аделина закрыла глаза. Если печать откликнулась не на имя жены, не на прежнюю женщину, которую годами не замечали, то на что? На отказ? На защиту? На Арина?

Она вспомнила маленькую ладонь в своей руке. Тёмно-золотую чешуйку на запястье. Слова Рейгара: «Кровь Торнов подходит». Слова Селесты: «Мамы мешают мальчикам быть сильными».

Нет.

Она снова коснулась камня.

— Я мать Арина Торна. И я требую открыть то, что касается его права.

На этот раз ответ пришёл не сразу.

Сначала по стене прошёл слабый холодный шорох, будто за камнем кто-то провёл когтями. Потом один из старых портретов в коридоре тихо качнулся, хотя ветра здесь не было. Под ладонью Аделины тонкая линия вспыхнула золотым светом.

Марена отступила на шаг.

Орвен прошептал что-то невнятное.

Камень под рукой ушёл внутрь.

Без скрежета. Без тяжёлого грохота. Часть стены медленно повернулась, открывая узкую нишу, запечатанную серебряной рамкой. Внутри лежал длинный футляр из тёмного дерева. На крышке — тот же чёрный дракон вокруг башни. Только башня была без короны.

Аделина достала футляр осторожно. Он оказался удивительно тёплым, будто хранил не бумагу, а чьё-то дыхание.

— Не открывайте здесь, — быстро сказала Марена.

— Почему?

— Не знаю. Просто… не здесь.

В этот момент где-то далеко, в глубине дома, снова глухо ударила печать.

Один раз.

Но теперь звук был другим. Не пробуждение. Не предупреждение.

Признание.

Они вернулись в малую гостиную почти без слов. Орвен запер дверь. Марена поставила подсвечники по углам стола. Аделина положила футляр перед собой и только тогда заметила, что пальцы у неё дрожат.

Она не была всесильной. Не была готовой. Не знала половины правил и могла ошибиться в любой момент.

Но вот перед ней лежало то, что кто-то двадцать лет прятал в стене.

И Рейгар перед уходом сказал: не открывайте закрытые комнаты без меня.

Слишком поздно, ваша светлость.