Запасная жена дракона.Ребенка не отдам

Аделина провела пальцем по серебряной застёжке.

Та раскрылась сама.

Внутри лежала родовая грамота. Плотный пергамент, тёмный от времени, с широкими строками, выведенными старинным почерком. Аделина не знала этого языка полностью, но, едва коснувшись края, вдруг поняла отдельные слова — не глазами, а будто самой кожей.

Марена читала быстрее. Лицо её менялось с каждой строкой.

— Что там? — спросила Аделина.

Управительница побледнела.

Орвен взял пергамент, пробежал взглядом, и старческие пальцы сжались так, что бумага едва не хрустнула.

— Госпожа…

— Говорите.

Марена подняла на неё глаза.

— По этой грамоте ребёнок, рождённый от жены, признанной северной печатью, не может быть передан императорскому совету без согласия матери.

Аделина перестала дышать.

— Повторите.

— Арин не просто наследник крови Торнов, — сказал Орвен хрипло. — Если северная печать откликнулась вам, вы становитесь не опекуншей при ребёнке, а хранительницей его права. Совет не может забрать его приказом. Даже канцлер не может.

Тишина раскрылась перед Аделиной, огромная и опасная.

Всё, что ей говорили вчера, было не всей правдой.

Рейгар знал?

Селеста знала?

Совет знал?

Аделина посмотрела на футляр с драконом и башней без короны.

— Значит, мой сын имеет больше прав, чем мне сказали.

Марена медленно кивнула.

И в этот миг в дверь малой гостиной постучали.

Три коротких удара.

Не северный слуга. Не Марена. Не Нисса.

Орвен быстро накрыл грамоту пустой ведомостью, но Аделина уже знала: поздно. Слишком громко билась печать. Слишком живым стал воздух.

Дверь открылась.

На пороге стоял посланник Рейгара, бледный и собранный.

— Леди Торн, — сказал он, поклонившись. — Его светлость велел передать: в доме обнаружено вскрытие старой родовой ниши. Канцлер требует немедленно вернуть найденное.

Аделина медленно положила ладонь поверх скрытой грамоты.

Теперь она поняла.

Рейгар знал.

Не всё, возможно. Но достаточно.

Она подняла глаза на посланника.

— Передайте его светлости, — сказала Аделина ровно, — что я ничего не возвращаю. Он может прийти сам и объяснить, почему право моего сына двадцать лет прятали в стене.