На войне и в любви. Фронтовые письма

© Андрей Скаржинский, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об авторе

Скаржинский Андрей Иванович, прозаик и поэт.

Член Союза писателей России, член Союза журналистов России. Награждён государственными и общественными наградами. Заслуженный работник культуры России.

Неоднократно печатался в журналах «Поэзия», «Юность», «Молодая гвардия», «Свет. Природа и человек» и др.

Автор книг: «Небесное окно», «Записки кремлёвского целителя», «Главное о старом», «Разлохмаченные вёсны», «Бешеные ноги или танго с трюмо», «Глубина вечности», «Лечение юмором и драмой», «Следы из снега».

Предисловие

Эта книга – письма между моей мамой и отцом во время Великой Отечественной войны. Мама – Скаржинская (Сперисенко) Валентина Даниловна (Ольга, Михайлова О. Д.) и отец – Скаржинский Вадим Игоревич (Глеб, Радзиевский Г. И.). Имена в этой переписке мама ещё при жизни попросила меня опубликовать изменёнными именно в этом виде в книге.

Кровью обливается сердце, когда читаешь пропахшие порохом и духом войны эти письма. Письма войны и любви одновременно. С осени 1944 г. по весну 1945 г. Поистине, настоящие чувства проявляются и проверяются в экстремальных ситуациях. Великая Отечественная война рождала героев. Выявляла предателей и подлецов, чувства людей к справедливости обострялись. Люди были искренними. Было видно врага, было видно друга. Был предатель, который мог выстрелить в спину, а был и однополчанин, который фашисту за тебя мог перегрызть глотку. Была и откровенная ненависть, и настоящая дружба, и преданная любовь. Но был и страх, особенно в последний год войны, потерять уже на подступах к Берлину и Праге друг друга.

Особенно, когда и мама, и отец воевали на разных фронтах, но в письмах к друг другу объединялись и под пулями, и в высоких небесах в такой настоящей и естественной любви, что дай Бог нынешним и живущим в мирное время осилить такие же высоконравственные чувства.

В этой книге мной ничего не добавлено от себя и не придумано. Оригиналы этой трогательной переписки (1944—1945 гг.) бережно хранятся. К сожалению, некоторые письма, которые не вошли в эту книгу, исчезли ещё при жизни мамы. Но я их ищу и уверен, что найду. Потому что также уверен, что эта переписка мамы и отца, людей, безмерно преданных нашей великой Родине, особенно актуальна и в нынешнее не спокойное время.

Эта книга – это учебник любви, как на войне необходимо воевать, и как нужно и должно любить. Не случайно известный народный поэт Игорь Кобзев написал стихи о героической фронтовичке, вытащившей под фашистскими пулями из горящего танка четырёх танкистов. Стихотворение называется «Последний поцелуй» и посвящены Валентине Даниловне Скаржинской, моей маме.

Эти очень близкие 1941, 1942, 1943, 1944, 1945 годы, кровавые и смертельные. Эти годы никого не щадили. И убивали и юных, и не целованных, и старых, и молодых. А тот, кто выдержал ужасы войны, кто пронёс и сохранил сквозь пожарища и пепелища своё достоинство русского человека, любовь к своей стране и к людям, кто остался Человеком и не ожесточился, тот совершил нравственный подвиг. В той и нашей войне, в той и нынешней любви. По ту стороны России и эту. Тогда и сейчас. В войне и в любви. А мама всегда, даже после Великой Отечественной шла войной против несправедливости. И в жизни она гордо несла великое звание фронтовика, знамя сердобольности и милосердия.

Мама…

Мама – Скаржинская (Сперисенко) Валентина Даниловна (07.01.1926—16.01.1993)

Профессор, доктор философских наук АН СССР, заведующая Кафедрой института философии АН СССР, ведущая телепрограммы «Москвичка».

07.1941—12.1941 – Старшая медсестра – Эвакогоспиталь 3354 Юго-Западного фронта

12.1941—06.1942 – Пропагандист – Эвакогоспиталь 3354 Северо-Западного фронта

06.1942—06.1945 – Помощник Начальника политотдела по комсомолу – Фронтовой эвакопункт №36 Северо-Западного фронта и 2-го Белорусского фронта

06.1945—12.1945 – Помощник Начальника политотдела по комсомолу – Второе Киевское Краснознамённое училище самоходной артиллерии им. Фрунзе, звание: капитан.

Правительственные награды:

Орден «Красная Звезда» 28.10.43 №0871, Северо-Западный фронт, орденская книжка №951691

Орден Отечественной войны II ст., 1979 г.

Медаль «За победу над Германией» – Указ Президиума Верховного Совета СССР от 09.05.1945 г.

Служебное положение (по Удостоверению НКО – СССР):

Год и приказ: 08.07.1943 – Лейтенант, младший политрук Северо-Западного фронта. Помощник Начальника политотдела Северо-Западного фронта по комсомолу. №0164/1

Год и приказ: 24.08.1943 – Старший лейтенант, Помощник Начальника политотдела Северо-Западного фронта по комсомолу. №0208/12

ВЫПИСКА из приказа войскам Северо-Западного фронта

№0164/п от 08.07.1943 г.

Сперисенко (Скаржинская) Валентина Даниловна – лейтенант, исполняющая должность помощника начальника политического отдела фронтового эвакопункта №36 по работе среди комсомольцев, утверждается в занимаемой должности.

Командующий войсками СЗФ Генерал-лейтенант Н. Курочкин

Член Военного Совета СЗФ Генерал-лейтенант Ф. Боков

Начальник штаба СЗФ Генерал-лейтенант А. Боголюбов

ВЕРНО. Инструктор Политотдела ФЭП – 36 СЗФ по учёту партийных и комсомольских документов Старший лейтенант Шаповалов

В ВВК Московского военного округа

В связи с возникшей необходимостью считаю своим долгом подтвердить известные мне эпизоды, которые произошли в декабре 1941 года и где-то в конце августа 1943 года на Северо-Западном фронте. Как докладывал мне в декабре 1941 года бригадный комиссар седьмой танковой бригады Н. В. Шаталов, в бою один из наших танков был подбит вражеским снарядом и загорелся. Из горящего танка молоденькой медсестре Вале Скаржинской удалось вытащить всех танкистов. К сожалению, выжили только двое: Владимир Мельничук (командир) (теперь работает Начальником цеха завода «Калибр» в Москве) и Зуфар Алиев (директор электромеханического техникума в г. Андижан). Полковник Ротмистров П. А. (теперь, генерал), командующий тогда седьмой танковой бригадой СЗФ, об этом эпизоде подтвердил в книге «Время и танки», а поэт Игорь Кобзев написал стихи, посвящённые Валентине Даниловне Скаржинской.

Самая ближайшая к передовой станция Парфино подверглась бомбёжке вражеской авиации. В это время там находилась санлетучка фронтового эвакопункта – 36, которая принимала раненых. В результате налёта несколько вагонов охватило пламенем. Присутствующая там помощник начальника ФЭП – 36 по работе среди комсомола старший лейтенант В. Д. Скаржинская приняла энергичное участие в спасении раненых. При этом получила ранение, как говорят, осталась в строю, от госпитализации отказалась, что в общем-то для фронтовиков было типичным явлением.

Этот случай мне врезался в память ещё и потому, что на сентябрьском совещании 1943 года политсостава фронта наш начальник Политуправления Генерал-майор А. Д. Окороков, говоря в своём докладе о доблести политработников, рассказал об этом. Зал аплодировал присутствующей миловидной и молоденькой Валентине Скаржинской. Это запомнилось, ибо на всём нашем фронте она была единственным политработником такого уровня, да ещё в столь раннем возрасте. Ведь Валя ушла на фронт добровольно в первые дни войны со школьной скамьи, прибавив себе года, предъявив в киевском военкомате паспорт своей старшей сестры.

Хочу подчеркнуть и то, что Валентину Даниловну я знал по работе в Политуправлении, которому Политотдел ФЭП-36 непосредственно подчинялся. Наши политуправленцы гордились ею, уважали её за патриотизм и преданность Родине.

И последнее. В мирные годы В. Д. Скаржинская стала Доктором наук, профессором. Она верна фронтовому ветеранскому товариществу, членом Совета которого является многие годы.

Инструктор Политуправления Северо-Западного фронта в 1942—1943 гг. полковник В. Кислинский.

Подпись т. Кислинского В. С. подтверждаю. Военный комиссар Ленинградского РВК г. Москвы 03.02.1992 г.

Стихи-посвящения Валентине Даниловне Скаржинской

Игорь Кобзев (В. Д. С.)

Первый поцелуй

Андрей Скаржинский

Мама

(7.1.26—16.1.93)

Письма

Глеб – Ольге

12 ноября 1944

Дорогая моя!

Еще несколько слов тебе сегодня же.

Как всегда – здоров, всё в порядке. Грохот кругом прежний.

Проклятое место, проклятая погода. С неба летит сразу всё – и снег, и дождь, и туман, и ещё чёрт знает, что. В результате – грязь по уши. Не располагает к веселью эта подлая Погодина, темные ветреные ночи; да ещё вдали от тебя.

Ну, ладно. Хватит киснуть. Писать больше некогда.

Жду твоих писем.

Целую крепко, крепко.

Ольга – Глебу

12 ноября 1944

Дорогой Глеб!

Получила сразу три письма от 15, 17 и 25.

Прочла и, как и полагается, в следующую минуту уже начала думать, а что теперь с тобой? Ведь письма идут так долго. За это время всё могло случиться… Вот такая логика. Но это вообще. А то, что с тобой ничего не случилось, я убеждена, я верю!

Софья Павловна просила сообщить тебе, что у тебя осталась ещё шляпа, так что можешь не волноваться. Это, видимо, в ответ на твои не очень мудрые рассуждения, что ты вернешься без тряпок, в одной гимнастёрке. Глупый ты, глупый, нашел какими мыслями голову себе забивать! Главное, чтобы ты вернулся живой и только. Я ведь тоже такой же солдат, как и ты. Правда, кроме гимнастёрки, у меня ещё военные платья есть. Очень даже прилично стали нас девушек в армии одевать. Но такими проблемами я в мечтах о прекрасном послевоенном будущем голову не забиваю. Ну, трудно будет сначала, ну холодно-голодно сначала, ну и что?.. Будем трудиться, будем учиться, мало, что ли, у нас сил? И к трудностям нашему поколению не привыкать.

Родной мой человек, ты только непременно вернись!

А Софья Павловна пишет (как о чём-то, что в порядке вещей): «Вам надо будет на несколько лет уехать поработать в провинцию, пока обживётесь». Милая Софья Павловна, она абсолютно уверена в том, что мы будем вместе.

Глеб, дорогой, прошу тебя не в первый раз, не называй, пожалуйста, меня самой лучшей девушкой в мире и прочими такими эпитетами. И даже не думай так обо мне. Меня это здорово смущает. И к тому же, это далеко не так. Я уже не раз тебе писала: обыкновенная русская девушка, хуже, чем ты думаешь. Не надо меня придумывать. Возвращайся скорее – увидишь.

Ты пишешь о том, какое влияние имели на тебя эти месяцы моего молчания. Глебушка, может быть, этот «карантин», как ты это называешь, тоже был не лишним. Мне кажется, если бы ты заблуждался в своих чувствах, ты не стал бы больше писать после такого перерыва. Но ты писал и пишешь, и письма твои ещё нежнее, ласковее и, честно говоря, дороже мне.

И не бойся ты, что мне надоест читать твои письма, слушать о твоей любви. Все это уже, кажется, не на шутку стало для меня необходимым.

Праздники мы здесь провели скромно, в боях. Тем более, что у нас опять погибло много прекрасных ребят. По-моему, в этой войне больше всего потерь среди танкистов. Я не успеваю всех своих комсомольцев запомнить в лицо, как они уходят. Это – ужасно. И не могу привыкнуть к похоронам их. Каждый раз клянусь, что не зарастут тропки к их могилам, что их именами мы назовем своих детей, что будем помнить о них в будни и в праздники, в горе и радости, помнить вечно.

Глебушка, милый, пиши почаще матери. Вот ещё отрывок из её письма, задумайся над ним: «Напиши Глебу, что привязалась я к тебе так, что никогда не отстану, что никуда и никогда не оставлю тебя (даже если ты оставишь Глеба). Напиши ему, что ты для меня то же самое, что и Олег, и Глеб – хочешь верь, хочешь нет. А может быть и больше. Всю жизнь я чувствовала себя глубоко одинокой. Только дети составляли всю радость мою, но разве дети спросили хоть раз меня, голодна ли я, не холодно мне? Так, общие слова. А теперь у меня есть ты, которой действительно не безразлична моя судьба.

Ты не обижайся ни на неё за её слова, ни за то, что я их цитирую тебе, ни за мои советы, но подумай над этим и пока, ну пожалуйста, хоть пиши ей чаще. Привет твоим друзьям.

Целую.

Глеб – Ольге

15 ноября 1944

Дорогая моя!

Здоров. Всё идёт нормально. Война остается войной, личное – личным. Проклятое место – грязище, болота – плохо ходит почта, и твои письма – большая редкость. Жду их каждый день, рад – до бесконечности каждому листочку твоему. Пиши больше о своей боевой деятельности. Впрочем, о приобретении для мамы кастрюль и чайников мне тоже было интересно читать. Меня начинают интересовать и такие вещи. Думаю, начать обучение – жарить, варить и пр. здесь, чтобы явиться к тебе вполне компетентным в этих вопросах.

Успехи на фронтах радуют неимоверно. И то, что мы вносим в них наш вклад, волнует и даже наполняет чувством гордости.

В общем всё хорошо, и надеюсь, что в будущем будет ещё лучше. Правда?

Я не представляю себе, что со мной будет, когда я получу, наконец, возможность сказать – еду. Настанет ли это счастливое мгновение?

Очередное моё стихотворение напечатали в «Комсомольской правде».

Привет всем. Обнимаю и целую.

Глеб – Ольге

17 ноября 1944

Это стихотворение, шестое за неделю, я тоже отправляю в «Комсомольскую правду».

Скучно, грустно – от тебя нет писем. Знаю, что не ты виновата, что сам виноват – залез так далеко, что к нам и дорог порядочных нет. Вот наш аккуратный почтальон – Зайчонок – и возит только местные газеты. Всё надеюсь, что – как уже бывало – получу несколько писем сразу. Побольше бы, чтобы потом долго-долго наслаждаться, перечитывая их, жить полной жизнью.

Завтра начинается, кажется, настоящая война. Кончается наш коротенький полу отдых. Хочется уже доколотить последних гадов, может потом хоть немного отдохнём по-настоящему.

Можно много писать об этой приевшейся войне, но не охота. Мне кажется, что ещё годика три после окончания её мне тошно будет вспоминать эти суровые годы. А потом – будем писать мемуары.

Только одно – самое главное, самое важное, существенное – в эту суровую годину я нашел тебя, или мы нашли друг друга. И май 43 г., лето, зиму 43—44 г., август 44 г. (да! и август 44 г.!), и 19 октября – это я вспоминаю ежедневно и буду потом вспоминать всю жизнь.

Иногда страшно становится – когда подумаю обо всей этой «истории с географией», когда вспомню, что всё началось с газетной статьи, моего письма, написанного так, наобум в редакцию «Комсомольской правды», когда представлю себе, что не напиши я того письма – я может так и не узнал бы своей роднушки, не нашел бы своего счастья. Наверное, так и только так должно было быть. И я, как старый магометанин, только лишний раз получил подтверждение своей вере в «фатум» – судьбу.

А сейчас хочется верить, что скоро кончится это лихое время, всё будет хорошо, и наконец увижу я свою дорогую Роднушку. Так должно быть.

Хоть одним глазом взглянуть бы, как ты поживаешь, чем занята, как выглядишь сейчас. Представляю себе картину – Ваше с Ал. Ос. чаепитие должно быть достойно Рубенса.

Чёрт возьми! Надоело, ох и надоело писать эти: «надеюсь», «хочется», «скоро» и т. д. Разве этими сухими, скупыми словами можно выразить всё, что на душе.

Ну вот, опять зовут. Я безмерно люблю тебя, дорогая.

Твой навечно

Глеб – Ольге

18 ноября 1944

Здравствуй, дорогая моя!

Всё в порядке. Здоров, живу твоими письмами и любовью. Ну и надеждами вперемежку с мечтами.

Временами грустно становится – уж очень хочется скорее к тебе, очень мне надо тебя повидать. И вообще мне очень-очень много кое-чего надо.

Ты не обижайся, что я сам определяю название твоим чувствам ко мне, хотя ты и избегаешь слова «любовь». Я так много мучился неизвестностью, неопределенностью, что наконец сказал себе: хватит. Перечитал твои письма (что делаю постоянно, особенно, когда нет новых), поразмыслил над твоими такими дорогими и так долго ожидаемыми мной словами «дорогой», «милый». Конечно, такие слова, вообще говоря, особенно ни к чему не обязывают: мы их часто пишем просто знакомым, просто друзьям. Но это «вообще говоря». Когда же они появились в твоих письмах, после такой длительной переписки и у такой сдержанной и скромной девушки, как ты, то позволь мне быть самоуверенным – ну не случайно же ты столько месяцев меня успокаиваешь и столько времени и бумаги (хотя и намного меньше, чем я) на меня извела? – и самому определить твое чувство, как любовь.

Я понимаю, что если даже всё так, как я – самонадеянный чурбан – полагаю (я стараюсь в это верить), то тебе это слово всё равно трудно произнести. Ты – зрелый политработник, но ещё далеко не зрелая женщина. Так что, если я иногда прибавляю что-нибудь за тебя – ты уж меня, дурака, извини.

Слово «жду», тоже можно писать любому фронтовику, с которым переписываешься. Но я в него, решив не терзаться, вкладываю тот смысл, который мне нужен как воздух, то содержание, без которого я не просто не вернусь с этой проклятой войны, но без которого мне с неё даже не захочется возвращаться. И незачем.

О грохоте, шуме, стрельбе и пр. писать не стоит. Надоело до чертиков. Да ты и сама всё это видишь и слышишь постоянно вот уже четвертый год. Все чувства, впечатления от них притупились, и теперь каждый день так похож на другой… Нет уже той особой новизны, нет свежих ощущений – всё идет по-старому. И всё разнообразие, всё новое, интересующее, увлекающее – в твоих письмах, в тебе.

Кроме твоих писем – абсолютное молчание. Молчит Тбилиси, Сталино, Якутия, молчат полевые почты. Почему – аллах только ведает. Пишу всем ругательные письма, злюсь и все напрасно. Сегодня всем отправляю по открытке – и баста. Будут молчать – тем хуже для них.

Роднушка! У меня к тебе большущая просьба. Дело в том, что я тоже начал шагать по твоим стопам – нужна «История ВКП (б)». Если есть возможность – пришли пару. Благодарность от всех твоих коллег – политработников нашего полка. А то в наших дебрях не то что Историю ВКП (б) найти невозможно, а и газеты иногда отсутствуют.

Привет всем. Тебя целую крепко, крепко, обнимаю, желаю здоровья, успехов.

Глеб – Ольге

18 ноября 1944

Роднушка моя дорогая!

Ты извини меня – положа руку на сердце, скажи, не смущают, не стесняют тебя ничем и ни в чём письма моей старушки? Знаю – сейчас на мою бедную заблудшую голову низвергнутся гром и молния, но всё равно – семь бед, один ответ. Приеду, отдам тебе на вечное и полное владение повинную свою головушку: казни или милуй.

Знаешь, мама мне такое написала! «Столько тепла и добра, как от своей невестки, мне в моей жизни ни от кого видеть не довелось». Не сердись на неё за то, что она тебя уже окрестила невесткой. Написал и жалко стало… тебя. Честное слово, даже сердце заболело. Вот уж поистине: без тебя – тебя женили. Бедная моя, бедная. Одно успокаивает: в любую минуту ты вольна и меня и всю мою родню послать… подальше.

Я чувствую, что с твоей добротой – если не будет рядом того, кто будет эту доброту укрощать – ты всю жизнь способна прожить для других. А ведь многие постараются это использовать. Подумай над этим.

Письма мамы после того, как вы познакомились, как ты, говоря прямо, взяла над ней шефство или опёку – не знаю, как назвать – дышат покоем, полны юмора и признательности к тебе.

Если бы ты знала, сколько покоя, радости принесла ты мне, сколько тревог, сомнений отогнала. Ведь у меня теперь осталась одна работа – кончить фашистов и к тебе. Остальное, верю, все будет хорошо. Легко живётся на свете, легче воюется, когда знаешь, что любят, ждут. Ей богу, я иногда сам себе завидую.

Что немного смущает: во-первых, почему ты худеешь. Придется разработать тебе распорядок дня и потребовать точного выполнения. Всё гоняешь своих комсомольцев (или наоборот)? Ты их там поразгонишь, они с перепугу еще бросят свои танки и к нам в пехоту подадутся. Серьёзно – дело всегда остается делом, но, роднушка, не забывай, что ты мне необходима, что твое здоровье очень нужно мне.

И второе – все те же, иногда мрачноватого оттенка мысли о будущем. Что ни говори, они не могут не шевелиться под моим поредевшим чубом. Что это за мысли, каким представляется мне мое ближайшее будущее – ты приблизительно знаешь. А с другой стороны – уверенность в том, что раз ты будешь со мной, значит все будет хорошо – не покидает меня. Иначе быть не может.

Столько чудесных картин грезятся, когда думаю о нашей встрече, о нашей – нашей, а не моей, жизни. Разве можно рассказать, описать. Не хочу и пробовать. Только все эти мечты, все грезы отдал бы за одну минуту встречи.

Когда же, когда? Никто не знает. Может скоро, может ещё полгода-год (в вашем, историческом понятии, это тоже скоро). Похоже на испанскую инквизицию или на муки ада – там тоже наверное испытывают терпение таким же путем. Говорят, разлука усилит радость встречи. По-моему, уже достаточно. А ты как думаешь?

Ну, Роднушка дорогая, пожелай мне успехов.

Завтра начинается война. Все, конечно, будет хорошо.

Р.S. Знаешь, что я написал Олегу? Ругаться не будешь? Написал, что «я проиграл наше пари и женюсь, вернее женился, раньше тебя». И еще: «а с другой стороны, я выиграл, потому что полюбил лучшую девушку в мире, и она ответила мне тем же, как это ни странно для тебя. За что, не знаю».

Чувствую, как ты тянешь меня за уши, но, ей богу, не больно.

Всегда твой.

Глеб – Ольге

19 ноября 1944

Здравствуй, дорогое моё солнышко!

Не пугайся, пожалуйста, я не буду расписывать оба эти здоровенных листа (других нет), боюсь надоем. Я по-культурному – половинку испишу.