Дракон берёт своё
- -
- 100%
- +
— Ты сама пришла.
Девушка вздрогнула от голоса у самого уха. Не поняла. Спишет потом на бред.
— Но я не…
— Тихо! — приказал я. — Говорить я не разрешал.
И она замолчала. Я чувствовал, что она падала, и ей было все равно. Осталось одно тело, дрожащее подо мной.
Я развел ее колени своими и рванул трусы. Потом останутся розовые полосы на коже, но сейчас мне не до нежности.
Тронув между бедер, я ощутил влажность. Точнее, не так, там было мокро. Что бы ни говорил ее рот, тело ждало другого.
Скарр!
Приставив врах, я надавил. Внутри всплывал древний язык. Он сам лезет в горячке, я его не звал.
Я вошел, но не весь. Она мелкая, узкая, а я нет. Слишком большой для этого тонкого тела. Едва ли она могла меня полностью вобрать. Ей и так тесно до предела. Разорву — погашу источник. Поэтому я остановился на половине и замер.
Беречь, Рагхарр! Нельзя ломать то, что греет!
Я соврал. Не только в этом было дело, но и признаваться не хотелось, даже себе.
А затем я двинулся наполовину, но для нее и это глубоко. Девушка охнула и выгнулась, насколько пускал мой кулак на ее руках.
Я подавался снова и снова. Делал это грубо, потому что иначе не умею. Ни ласки, ни успокаивающих речей. Только брать. Вбивать ее в подушку и в себя.
Так с ней не обращались, и я это учуял по тому, как девушку встряхивало. Как рвался стон и как она подавалась навстречу, вместо того, чтобы уйти. Грубость ее заводила.
Оборотница была мягкая, податливая. Брала то, что я ей давал и стонала, так, что хотелось еще.
Ведьмы другие. Я помнил их холодные руки. Они лезли сами, не спрашивая, а иногда даже забирались в голову и держали возбуждение силой.
Эта же, вся наоборот. Лисица была теплая и отдающая. Не крала у меня ничего. И это… Подходящего слова я не находил. Хорошо. Так невероятно, что я забыл даже про огонь.
Кажется, меня это зацепило.
Внутри девушки было тесно, скользко и горячо. Ее кхарн жадно сжимал врах при каждом движении. Я чувствовал ее всем телом: мелкую дрожь, как тянется навстречу.
Мне нравилось. А вот это нехорошо. Впервые в этом сером мире мне что-то нравилось.
Я ощущал ее через ментальную связь. Выбивал из нее горечь и злость, что текли по ее венам. И чувствовал, как это уходит и из головы вымывается весь этот день. Вместо плохих мыслей оставалась горячая пустота… и я. То, что я делал с ней.
Оборотница задрожала сильнее, и из нее вылетел рваный стон. Она подходила к краю. Ее стискивало вокруг меня все чаще и туже.
И я перестал беречь девушку.
Загнал врах до конца. До предела. Куда до этого себя не пускал.
Она вскрикнула в подушку, и ее накрыло жаркой волной. Все вокруг меня разом сжалось и запульсировало.
Меня снесло мгновенно. Контроль лопнул. Я уже не мог остановиться. А в голову вместе с огненной лавиной вошла и холодная. Снова воспоминания, но теперь глубже. Я чувствовал, как скалывают лед вокруг меня.
— Скарр! — прорычал я, оживая и умирая в этих двух противоположных ощущениях.
Меня подхватил вушш и разнес искры по телу. Я вжал девушку и наполнился всем, что было. Выплеснул весь огонь до капли. Он выстрелил глубоко.
Она мелко дрожала подо мной, стиснув меня внутри.
А потом наступила тишина. Только приборы тихо пищали, да слышно было два наших дыхания.
Во мне горел огонь. Я столько не набирал с тех пор, как меня сбили.
Скатившись с оборотницы, я лег рядом. Она лежала лицом в подушку и не двигалась, лишь дышала. Ее спина ходила вверх-вниз, и от девушки до сих пор шло тепло, которое хотел мой зверь. Снова к нему тянулся. Жаждал еще. Дай ему волю, он бы вжался в этот жар и не вставал.
Нельзя. Сейчас надо уходить.
Я положил ладонь ей на затылок и через связь приказал:
— Спи!
Снова прострелило висок болью. Часть того огня, что дала мне лисица, ушла на это. Мне не хватало на полный оборот.
Захр!
Девушка обмякла и теперь дышала спокойно и глубоко.
Поднявшись, я нашел под подушкой ключи и, натянув одежду, собрался уже идти.
Но на секунду задержался над ней.
Оборотница спала. Ее коса растрепалась, а губы чуть приоткрылись. Забранный халат оголял ягодицы. И я снова напрягся, потому что от этого вида натянулись цепи у моего зверя.
Осторожно накрыв ее одеялом, я на мгновение замер, а потом потянул руку к ее лицу. Мне вдруг захотелось взять ее с собой. Это тепло манило. Не желал оставлять его тут.
Это все из-за огня, Рагхарр! Очнись!
Я опустил ладонь и ушел.
Коридор в это время был пустой. Медведь, что стерег днем, спал где-то за перегородкой. Я слышал его храп.
Во дворе я вдохнул сырой осенний воздух этого серого мира, в котором я сейчас мерз.
Где-то сбоку я увидел их некрасивую машину непонятного грязного цвета с красным крестом.
Когда я в нее сел, то сразу же вставил ключ. Он подошел.
Дальше чуть сложнее, потому что надо будет проехать через охрану.
У края лагеря на меня сразу же обернулся часовой, услышав звук мотора. Это был молодой волк с винтовкой. Он посмотрел на машину, которая ехала открыто и не кралась. Лежачего беглеца никто здесь не ждал.
Подняв руку, он махнул, пропуская меня.
Куда денутся медики среди ночи?
Я спокойно проехал.
А дальше были дорога, лес и темнота. Я гнал, пока лагерь не оказался далеко позади. Где-то через час свернул на опушку и заглушил мотор. Бросив ключи на сиденье, я вышел из автомобиля и стал ждать.
Вскоре небо на востоке посерело. И когда над кромкой леса поднялся первый луч, я поймал его всем своим телом. Во мне тут же отозвался огонь и помчался навстречу теплу. То, чего не хватало, вернулось за несколько секунд.
Я начал обращаться. Кости разъехались и лопатки ушли в крылья. На коже появилась чешуя. Мой размер увеличился. Серый мир стал мелким.
Секунда, и я взмыл в разгорающийся рассвет, полный огня. Теперь я снова обрел свободу. Лишь там чувствовал себя по-настоящему хорошо… Правда, вдруг понял, что не только там, но и с ней тоже. И она засела занозой под моей чешуей. Я не мог пока ее выдавить из себя. Тепло, что я бросил, не отпускало. Но кажется, я ему сам не давал уйти.
А сейчас я летел домой. И все, что произошло, летело вместе со мной.
Глава 4
Френсис
Застонав, я попыталась отвернуться и натянуть одеяло, но тело отозвалось такой болью, что из горла вырвался жалкий хрип. Голова раскалывалась. В висках стучали невидимые молоточки, отбивая военный марш, а во рту было так сухо, словно ночью я жевала песок или наполнитель для кошачьего лотка. Солнце безжалостно светило в глаз, потому что я не смогла вытянуть одеяло из-под себя.
По ощущениям меня переехал тяжелый армейский грузовик или танк. Потом водитель понял, что работа не закончена, сдал назад и переехал еще раз — для верности. Болело абсолютно все. Ныли мышцы, ломило поясницу, саднило горло от вчерашних криков, а лицо… Я даже без зеркала понимала, что оно опухло от слез, а глаза превратились в две узкие щелочки.
Я попыталась сесть.
Между ног тоже тянуло и болело. Я опустила взгляд и увидела на внутренней стороне бедер темные мазки крови.
— Лисий хвост, — хрипло прошептала я.
Только этого не хватало. Долбаный стресс. Мой организм, очевидно, решил, что предательства жениха и истерики ему недостаточно, и в качестве вишенки на торте сбил мне цикл. Критические дни начались на неделю раньше положенного срока.
Тихо ругаясь сквозь зубы, я спустила ноги с койки. Нужно было срочно привести себя в порядок. Найти чистую одежду, тампоны и доползти до душевых.
Я сняла помятый и уже совсем не белый халат, вчера я уснула прямо в нем. Потом настало время одежды, и тут я поняла странную вещь.
Где я потеряла трусы?
Опустившись на колени, несмотря на раскалывающуюся голову, я заглянула под койку, перетряхнула одеяло, обшарила крошечное пространство своей каморки. Ничего.
— Так, Фрэнсис, успокойся, — приказала я сама себе, прижимая ладони к пылающим щекам. — Ты вчера хорошенько так приложилась к фляжке главврача. Случилась истерика. Наверное, пошла в туалет ночью, сняла их и… забыла? Выкинула? Потеряла?
Любой вариант звучал как бред, но другого объяснения у меня не было. В лагере не водилось извращенцев, ворующих женское белье, а сама я половину ночи помнила какими-то урывками. Но вроде в оргии участие не принимала. Хотя снился мне один сон... Но нет, там точно нет.
Схватив чистое белье, я пошла в душ. Для успокоения заглянула и в туалет, но пропажа там не обнаружилась. Открыла все верхние окошки, чтобы быстрее взбодриться. Утренний воздух был прохладным и пахло костром, значит, где-то на линии соприкосновения ночью снова шли бои, может, дракон пролетал. Этот запах отрезвил меня. Война не будет ждать, пока я очухаюсь от своих сердечных травм. Людям, которых привезут с поля боя, плевать, что мой жених оказался кобелем. Им нужны мои руки и знания.
Не дожидаясь, пока нагреется вода, я приняла ледяной душ. Я стояла под струями, упершись лбом в холодный металл стенки, так меньше болело, и прислушивалась к себе.
Доктор Ричардс оказался прав. Мне стало легче. Я ожидала, что сегодня умру от тоски. Что буду выть на луну, вспоминая, как Лиам прижимал к столу Мэй. Но… этого не было. Мои сердечные травмы, которые еще вчера казались бездонным океаном, сегодня превратились в мелкую лужу.
Нет, злость никуда не делась, даже наоборот, я была в бешенстве! Мне было обидно за потраченные годы, за то, что я бросила столицу и поперлась на фронт ради него. Но сам Лиам… Он словно выцвел в моей голове. Стал серым и блеклым мудаком, и больше не вызывал трепета. Он перестал казаться мне самым лучшим, умным и красивым. Идеальный образ вожака с золотистыми волосами рассыпался, явив изнанку — самовлюбленного, избалованного альфу, который не стоит и ногтя на моем мизинце. Пусть сдохнет в канаве, тварь!
Моя внутренняя лисица, обычно покладистая, сейчас презрительно фыркала при одной мысли о нем. Она точно его больше не считала достойным спутником жизни.
Вытираясь полотенцем, я поймала свое отражение в мутном зеркале. Отек, конечно, никуда не делся, но во взгляде синих глаз больше не было затравленности. Там зарождалась новая я. Колючая и очень кусающаяся.
Я надела чистую форму и белый халат, туго стянула волосы на затылке и решительным шагом направилась в госпиталь. Мне нужно было что-нибудь от жесточайшего похмелья.
Едва я переступила порог медчасти, как окунулась в суету и тревожный хаос. Санитары бегали по коридору, медсестры шептались, сбившись в стайку, а из кабинета доктора Ричардса доносился его раскатистый медвежий рык:
— Как это — ушел?! Такие не ходят на своих двоих! Он должен был лежать пластом еще неделю!
Я перехватила за локоть пробегающего мимо Тома.
— Что стряслось?
Том округлил глаза, даже забыв отвести взгляд, как он делал это вчера вечером.
— Фрэнсис, ты не слышала? Немой здоровяк из последней палаты пропал!
Сердце пропустило удар. Гарр?
— Как пропал? — нахмурилась я. — Это невозможно, он же был на аппарате.
— Вот именно! — всплеснул руками Том. — Сара пришла утром ставить капельницу, а койка пустая. Датчики отключены, крови нет. А главное — он угнал машину! Сейчас ищут его по всему периметру.
Я отпустила руку Тома.
В ужасе вспоминая про ключи. Я ведь их так и не нашла. Ходила вчера, искала и у него в палате тоже. Но не нашла! Или мне все приснилось? Я вообще вставала ночью?
Я попыталась припомнить, но воспоминания смазывалась и подкидывала картинки, которых точно не могло быть в реальности. Я не могла заниматься любовью на больничной койке с еле живым пациентом. Однако еле живой пациент и машину угнать бы не смог… Нет-нет-нет, это точно был сон! Просто мое подсознание решило отомстить Лиаму. Он изменил мне, вот и я в своем сне изменила ему. Око за око, зуб за зуб, вернее, рог за рог!
А почему Гарр? Да потому что он лежал там, полуголый! Я же сама ему раны бинтовала, видела эти его кубики пресса и прочее. Вот алкоголь и подкинул мне картинку посимпатичнее. Он явно альфа покруче Лиама. А ключи… Ключи, наверное, просто выпали, а он их нашел. Да и вообще, скорее всего, его увезли, уйти сам он не мог. Это куда реалистичнее.
Успокоившись, я выдохнула, поправила халат и пошла на пост. Все-таки мне нужно обезболивающее.
Коллеги обходили меня по широкой дуге. Видимо, ожидали, что я вот-вот разрыдаюсь или брошусь на кого-нибудь со скальпелем. Выпив таблетку, я молча занялась своими обязанностями: проверила карты пациентов, назначила лекарства и пошла делать перевязки. Работа затягивала, не оставляя времени на рефлексию.
Ближе к обеду, когда я вышла из процедурного кабинета и уже собиралась идти в столовую, путь мне преградила Мэй.
Она выглядела помятой. Под глазами у лосихи залегли тени, а форменный халат был застегнут на все пуговицы, прямо под горло. Она мялась с ноги на ногу, теребя рукав, и боялась поднять глаза.
— Фрэнни… — начала она жалким, писклявым голосом. — Послушай… я…
Вчера я бы расплакалась и спросила: «За что, Мэй? Мы же подруги». Но сегодня, глядя на ее бегающие глазки, я не чувствовала ничего, кроме брезгливости.
— Отойди с дороги, — ровно произнесла я.
— Фрэнни, пожалуйста. Ты должна понять. Лиам… он такой напористый... альфа. Ему невозможно отказать. И ты же знаешь, как нам всем страшно здесь, на границе… Это была просто минутная слабость. Я не хотела делать тебе больно.
Ее попытка оправдать свою подлость вызвала у меня лишь презрительную усмешку. Внутри моя лиса оскалила зубы, и я шагнула к ней вплотную. Мэй инстинктивно вжала голову в плечи.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Мэй? — спросила я спокойно, но она аж сглотнула. — Ты пытаешься прикрыть свою блядскую натуру инстинктами. Если бы он прижал тебя к стенке, ты бы кричала и звала на помощь. Но ты сидела на столе, раздвинув ноги, и радовалась, что он обратил на тебя внимание!
— Фрэнсис! — Лосиха ахнула, прикрыв рот ладонью. Очевидно, от прошлой Френни, всегда вежливой и мягкой, услышать такое было немыслимо.
— Так что не строй из себя жертву непреодолимых обстоятельств! — брезгливо скривила губы я. — Ты обычная подстилка. И знаешь что? Забирай его. Вы стоите друг друга. Два куска дерьма. А теперь свали с моего пути, пока я не вспомнила, что у меня есть доступ к лекарствам и я могу отомстить.
Больше ничего не говоря, я обогнула ее и пошла дальше по коридору. И как же хорошо мне сейчас было! Впервые я сказала то, что думаю, не оглядываясь на правила приличия, которые мне вбивали в голову с детства.
Во время обеденного перерыва, сидя в пустой столовой над тарелкой безвкусного супа, я достала телефон. Связь здесь ловила отвратительно, но мне нужно было позвонить.
Гудки шли долго. Наконец, на том конце раздался мелодичный голос моей матери.
— Фрэнсис? Милая, почему ты звонишь так рано? У вас там все тихо?
— Привет, мам. Да, у нас все в порядке, — поморщившись, я отодвинула от себя тарелку. — Я звоню сказать, что помолвка расторгнута. Сообщи папе, ему нужно решить вопрос с кланом Хегген.
На том конце повисла пауза.
— Что значит — расторгнута? — Голос матери мгновенно потерял мягкость, став напряженным. — Вы поссорились? Фрэнни, детка, это же глупости. У всех пар бывают кризисы, особенно в таких стрессовых условиях…
— Это не кризис, мам. Лиам мне изменяет. Я застала его вчера.
Ожидала ли я поддержки? Наверное, где-то в глубине души я надеялась, но увы.
Мать заохала, запричитала, но смысл ее слов сводился к одному.
— Девочка моя… ну ты же взрослая, умная лисичка. И должна понимать, — заворковала она поучительным тоном. — Он будущий глава клана. Альфа. У него горячая кровь, а на войне мужики дичают. Это физиология! Все мужчины гуляют, такова их природа. Тебе просто нужно быть мудрее. Закрыть глаза. Вернетесь в столицу, сыграете свадьбу, и он остепенится. Не руби сгоряча, Фрэнсис.
Я слушала ее и не верила своим ушам. Закрыть глаза? Быть мудрее? Терпеть измены, потому что он, видите ли, альфа?
Слова матери разозлили меня еще больше, чем попытка Мэй оправдаться.
— Нет, мама, — отрезала я. — Я не буду мудрее и не буду закрывать глаза на измены. Я врач и спасаю жизни. И я достойна большего, чем быть красивым приложением к кобелю, не умеющему держать член в штанах.
— Фрэнсис! Как ты разговариваешь с матерью?! — возмутилась она.
— Я доработаю свой контракт, — жестко продолжила я, игнорируя ее тон. — Но как только он закончится — я вернусь в столицу. Помолвка с Лиамом расторгнута. До свидания, мам.
Нажав кнопку отбоя, я бросила телефон на стол. И вдохнула полной грудью.
Внутри меня ревел пожар. Если бы прямо сейчас зашел Лиам, Мэй или любой другой человек, решивший указать мне мое место, я бы не раздумывая впилась ему в глотку.
Я поднялась из-за стола, одернула халат и пошла спасать жизни. Никто больше не смеет тушить мой огонь! А если попробуют, то я их сожгу.
Глава 5
Гарр
Свернувшись вокруг догорающего огня, я лежал на камне и почти отдыхал. Впервые за эти дни. Я находился в своей пещере на горе. Она огромная и глухая.
Снаружи шел дождь, мерно стуча по камню, и я слушал его сквозь дрему, зная, что вода от меня далеко и ей не дотянуться. Огонь после фронта не весь восстановился, но все же во мне горел. Раны затянулись, оставив на коже шрамы. Еще бы день такого покоя, и я снова стал бы целым.
Но мне не дали.
В груди вспыхнул жар. Там, где у меня была выжжена руна. И я мгновенно проснулся. Это еще не боль, всего лишь зов, бегущий ноющим спазмом по костям. Я прекрасно знал это чувство.
Вейра меня звала.
Полежав немного, назло ведьме, я постарался убрать огонь глубже, будто это могло что-то изменить. Но руна нагрелась сильнее, и уже совсем скоро жар пополз наружу тонкими нитями, подбираясь к горлу. Если не явишься, то сожмет на расстоянии, и я погасну.
Однажды я это проверил, но во второй раз не хотелось злить ведьму.
Поднявшись, я оставил свое место, пятясь и стирая след, чтобы ни один нюх не догадался, что это моя обитель. Хотя сюда вряд ли кто-то придет. Смертному не влезть, ведьме — не додуматься, что у скотины может быть свой угол. В этом и был весь смысл. Пока они не знали про гору, она оставалась моей. Единственный кусок мира, который им не принадлежал.
Сделав шаг, я оказался под холодным дождем. Еще один, и полетел с обрыва в темноту.
Обернулся уже в воздухе и, поймав восходящий поток, я скользнул вниз. Там, в скалах, находились их владения и чернел вход. Они называли это домом, но для меня там проклятое место.
Свою обитель ведьмы выгрызли в горе с помощью магии. Это был огромный темный кряж, в котором они прорубили себе залы со всевозможными ходами и колодцами, уходящими вниз. Туда не доставал ни свет, ни дождь. Снаружи — глухая скала, обвитая рунами. Здесь ходили часовые и днем, и ночью. А внутри царствовал лабораторный холод, пахнущий сладковатой гнилью их магии, а еще химией и растворами. Они неустанно варили что-то живое.
Сложив крылья в приемном колодце, я сел на мокрый камень, и сразу в голову ворвался шум мыслей. Стены здесь были полны драконьих голосов, и они лезли прямо в мозг, потому что мы так всегда общались. Проблема в том, что часть из этого гвалта не слова, а рык и скулеж. Бессмыслица и боль, свернутая в один долгий стон, что никогда не смолкал.
Я не желал их слышать, но мысли, как уши, не заткнуть, поэтому приходилось жить так.
Драконов с пустыми черными глазами держали в стойлах, вырубленных в скале, за рунными решетками. Те жгли их плоть при касании.
Кого-то я знал в лицо, таких же, как я. Они умели оборачиваться в человека и свободно перемещались по лабиринтам. Кажется, это наша единственная привилегия. Но еще это же и делало нас дороже, оттого и клеймили нас более сильными заклинаниями.
В длинных каменных корытах перед клетками лежало сырое мясо, местами тронутое. От него исходил сладковатый запах чего-то подгнившего. Кто-то ел, а кто-то нет. Кормили тем, что было, и не заботились, свежо ли. Скотина все сожрет.
Дальше, за стойлами, начинались залы ведьм. Там находились баки и чаны. Все освещал холодный свет. В мутных растворах плавало что-то еще не оформившееся. Лабораторные крысы плодили больше драконов. Сколько? Я не знал. Не осознавал до конца, что здесь происходило. Но мне было понятно только одно: ящеров с пустыми глазами становилось все больше. А тех, кто мог думать и чувствовать, вроде меня — нет.
Я отвернулся и полетел наверх. Меня там уже ждали.
Когда я вошел в просторный зал, от которого мутило больше всего, меня тут же пригвоздило к земле тяжелым взглядом. На высоком стуле сидела Вейра, закинув ногу на ногу, и раздраженно покачивала в бокале вино. Все в ней было красивым и идеальным: светлые волосы убраны в затейливую прическу, белая кожа чуть блестела, а зеленые глаза поражали своей яркостью. На вид молодая, но это обманчиво. Ведьмы на то и ведьмы, что выглядят в любом возрасте шикарно.
— Вернулся, — протянула она, с собственническим удовольствием в голосе. — Ласх, мой хороший.
Она назвала меня как домашнего питомца. Дала мне кличку, что подходила к цвету ее волос. Но я отзывался, потому что приходилось.
Другое имя ведьма не знала и знать не могла, потому что я бы никогда его ей не сказал.
— Обернись! — велела она, не вставая. — Хочу смотреть тебе в лицо.
Я подчинился, и мое тело тут же окутало холодом.
Стоя перед ней голым, я мерз, даже несмотря на то, что внутри горел огонь.
Поднявшись наконец, ведьма обошла меня, оглядывая, как жеребца. Провела ногтем по боку, где еще недавно дымилась рунная дыра, а теперь была молодая, почти гладкая кожа.
— Быстро в тебе все заживает, — пробормотала она с ленивым удовольствием. — Быстро горит. — Ноготь скользнул к руне на груди и, остановившись на ней, погладил. — Ходил среди них человеком. Ел с ними. Спал у них под носом, и никто не догадался. Ты знаешь, чего ты стоишь?
Конечно. Оттого и был жив.
Ее рука двинулась ниже, но я рывком поймал хрупкое запястье и отвел в сторону. На ведьму не смотрел и молчал. Не хотел с ней говорить, даже если бы в глотке была бы тысяча слов.
В зале сгустился воздух и наэлектризовался.
Вейра посмотрела на свою руку, а потом метнула злой взгляд на меня. Правда улыбка при этом не сошла с ее губ.
— А от тебя пахнет, — протянула она, чуть поднявшись на цыпочки и вдохнув воздух возле моей шеи.
Я не двинулся, хотя очень желал этого. Ненавидел ее.
— Сукой пахнет, — отшатнулась Вейра и в зеленых глазах вспыхнула ревность. — Чужой сукой! Ты дал себя трогать какой-то твари там, а мне… руку отводишь?
Схватив меня за горло, она рванула на себя и впилась злым поцелуем мне в рот. Она брала свою добычу, прикусывая меня зубами. Я же стоял, не отвечая и стиснув челюсти. Не мог и не хотел этого делать.
И тогда она сжала кулак.
В этот самый момент меня сковало рунной цепью. Она как змея обернулась по моим рукам и ногам и растянула меня в воздухе.
А после Вейра влетела в меня мыслью. Ее голос прошил череп.
— Ты мой! — шептала она. — Слышишь? Ты был моим, когда тебя достали изо льда слепым. И ты будешь моим.
Ведьма отошла, но ее воля полезла глубже. Огонь, метнувшийся было к выходу, она развернула и погнала туда, куда хотела. И мой врах налился. Отвердел под ее взглядом. Ее пальцы в моей голове поднимали его и заставляли стоять, не спрашивая меня. Желания тут не было никакого. Тело предало, потому что ведьма приказывала ему, минуя мою волю.
— Вот видишь, — улыбнулась Вейра, обходя меня и разглядывая дело своих рук. — Можешь же, когда хочешь.
Она ждала, что я отдамся сам, что стану послушной вещью, но я стиснул зубы и молчал.
Ведьма мучила меня этим весь день. Отпускала руну и стягивала снова, разгоняя огонь по кругу. Поднимала врах и держала на самом краю, не давая ни разрядки, ни покоя. И все ждала, тянулась к моему лицу, ловя в глазах тот миг, когда голубое зажгется янтарем и вырвется зверь. Ей очень хотелось его увидеть.
Я опустил веки и не давал ей ничего. И к вечеру Вейре это наскучило.
Скотина не желала брать сама, что ж.
Хлопнув в ладоши, она велела привести другого. Его втолкнули в зал. Не знаю, кто это был, человек или слуга, а может, еще одна ее вещь помельче. И она забрала его тут же при мне, показывая, как это делается. Все происходило небрежно и скучающе. А закончив, она слезла со своего жеребца и, подойдя ко мне, подняла мой подбородок.
— Вот так берут! — прошипела Вейра. — А ты стоишь недотрогой. — Она махнула рукой, отпуская меня. — Иди, ты мне сегодня уже не нужен. Сломался, сам починишься.
Рунические цепи разжались, и огонь хлынул обратно. А мое освобожденное и опустошенное тело рухнуло на пол. Я чувствовал себя так, будто меня изваляли в грязи. Ведьма достала со дна все самое темное и размазала по мне.