Жар двух корон

Глава 1

Ясна

Меня вели через пир, и я старалась идти и не коситься по сторонам. Держаться с достоинством меня муштровали с детства. Вот к чему всё пришло. Горделивая осанка и оказалась последним, чего у меня ещё не отняли. Прочее давно продали.

Глаза бы себе завязать. Куда ни ткни взглядом, всюду одно и то же, и я вела их по чужим затылкам, где хоть изредка попадалась одежда, и та ненадолго. Слева, за откинутой занавесью, девица в одних браслетах запрокинулась на подушки, а мужчина слизывал с её живота что-то тёмное и спускался всё ниже, и она смеялась ему в волосы. Справа кому-то властно мяли грудь, будто пробовали на рынке спелость, а хозяйка её и беседы не прервала. За колоннами двигались тени, слишком в лад, и оттуда тянуло таким стоном, что я сбилась с шага.

Проходящую служанку кто-то шлёпнул по заду. Та перехватила поднос поудобнее и пошла дальше. Никто и не обернулся.

А хуже всего оказалась скука. Лорд в мехах ковырял вилкой в блюде, глядя сквозь голую девку в двух шагах от себя. Две дамы у камина перемывали кому-то кости под самый этот стон и хохот. Их это не трогало. Тут вообще давно ничего никого не задевало. В этом зале тело не стоило ни гроша, им объедались до оскомины и отворачивались.

А меня, значит, привезли на этот стол.

Продали свои дядья и братцы дома Асторн, которые сперва спустили всё серебро на чужие расписки, а после спустили меня, чтобы теми расписками подтереться. Дали за меня, надо думать, хорошо. Герб мёртвый, зато кровь на что-то сгодилась.

Кстати, её у меня взяли за месяц до всего. Пришли в нашу развалину три женщины в сером, сёстры из тех, что при храмах, уколи, мол, палец, вейра, дело святое. Я и укола не почуяла. А спустя неделю долги дома Асторн будто корова языком слизнула, меня уже везли через межу, и никто не потрудился объяснить, что в одной капле нашли.

Вёл меня, как ни странно, гладкий малый в ливрее, из тех, что рта не раскрывают без нужды, и до того услужливый, что перед каждой дверью кланялся, точно вёл меня на именины, а не на убой. У края зала он отворил тяжёлую, тёмную створку, и пир за ней оборвался. За дверью упала тишина, такая плотная, что в ушах зазвенело.

После рёва и голого мяса за плечами комната показалась почти монашеской: камин, два кресла, высокое окно во всю стену. К нему меня и потянуло. За ним по небу расползалась багровая муть, наползала на серебряный лунный диск и съедала его с краю.

Меня оставили одну, и после всего рёва внутри сделалось пусто.

Ещё год назад у меня было будущее. Небогатое, но своё: суженый с соседнего надела, венчание по осени, дом, куда я вошла бы хозяйкой, а не товаром. Я то будущее не больно-то любила, но обмана в нём не водилось. Меня растили под замужество, а не под опись. Теперь ждали здесь.

Ну и довольно об этом. Слезами долги не гасят. А гордость, единственное моё приданое, пока не продали лишь потому, что не сообразили, за какую цену.

Ну и хватит, вейра. Прочее выправится само.

Никого не было, ровно до той минуты, когда позади отворилась дверь. Вошли двое.

Первый появился так, будто и зал, и межа, и я в придачу принадлежали ему от рождения. Высокий, лёгкий на вид, с той опасной грацией, за которой прячут силу. Серебристо-пепельные волосы падали ниже плеч, длиннее, чем носят мужчины. Ступал он мягко и чуть покачиваясь, вразвалочку хозяина, которому весь мир давно сочтён в приданое. И улыбался слишком приятно. Такие улыбки я видала у кредиторов, они всегда значили, что сейчас с тебя возьмут что-нибудь сверх.

Второй в кресле у огня оказался так, словно там и сидел. Огромный, таких обходят стороной. Из примечательного: тяжёлая челюсть и старый шрам поперёк скулы. Волосы чёрные, стриженные коротко. От него катился через весь зал сухой жар, будто у камина грелась не я, а он сам этим камином и был.

Глаза у него оказались тёмные. Он их поднял, в угле вспыхнуло красным, зрачок вытянулся в щель, и глянуло на меня древнее и голодное чудище, ничуть не человеческое. Ашмара милостивая. Смотрел он медленно и без стыда, заглядывая туда, куда не положено, и по коже несло холодом. Так изучают купленное, прикидывая, куда бы его поставить.

— Ну наконец-то, — протянул серебряный и пошёл вокруг меня. — А то брат весь извёлся. Ты не смотри, что каменный.

Он ходил и говорил, и мягкий голос был под стать обволакивающей улыбке. Обошёл и встал где-то позади. Я его не видела, только чувствовала, и вся напряглась.

— Хороша, — выдохнул он мне в затылок, и по шее пробежали мурашки. — Правда хороша. А глаза-то. Янтарь.

Пальцы едва-едва тронули мой локоть. Я отшатнулась и развернулась к нему лицом.

— Не трогайте!

Вышло резче, чем стоило, и я тут же вся заледенела в ожидании удара. Тем, кто может переломить тебя о колено, так не говорят. Я стояла, вытянувшись в струну, и ждала, когда мне наконец укажут моё место.

Серебряный расплылся ещё шире.

— Ой, кусается. — Он прижал ладонь к груди, будто я ранила его в самое сердце, и оглянулся на брата чуть не счастливо. — Дарий, ты слышал? Она мне велит не трогать. Мне! Тут за одно прикосновение в очередь стояли до конца затмения, а эта фыркает.

— Слышал, — бросил тот от огня.

И вот это меня и удивило. Я готова была к пощёчине, к брани или к рукам, а меня разглядывали с восторгом, как забавную зверушку.

— Меня зовут Каэлан, птичка. Запомни, пригодится. — Он качнулся ко мне спереди, заглядывая снизу. — А это Дарий. Брат мой двоюродный, свет очей, гроза межи и золото души, когда спит.

— Мне тут никто не пригодится, — произнесла я уверенно. — Меня не в гости привезли.

— А зачем, как думаешь? — В бледных серебристо-серых глазах мелькнуло настоящее любопытство.

Цену таким вопросам я знала. Но других мне задавать никто не собирался.

— Затем же, зачем всё в вашем зале, — отчеканила я. — Позабавиться и выбросить.

От огня тяжело хмыкнули.

— Она решила, мы её в постель взяли, — проворчал Дарий, не глядя в мою сторону.

Меня обдало жаром до ключиц, краска, будь она проклята, залила щёки. Прежняя приличная Ясна от этакой прямоты осела бы на пол. Однако её тут больше не было. А краснеть оставили меня.

— А разве нет? — дерзко выплюнула я. — Я прошла через ваш пир. Выводы напрашиваются.

— Всё верно. — Дарий наконец медленно повернул ко мне голову. Красным вспыхнуло опять. — Неполные только.

— Дарий у нас так и разговаривает. — Каэлан снова оказался сбоку, я и уследить не успела. — Скажет половину, вторую предоставит домыслить. Приходится за него. — Он на миг посерьёзнел, и под бархатом проступил холодный расчёт. — Позабавиться и выбросить мы, птичка, и без тебя горазды, весь наш талант ты по дороге видела. Тебя взяли за тем, чего мы как раз и не умеем.

— И зачем же?

— За тем, что мы умираем.

Сказано это было с безразличными нотками, и оттого внутри у меня всё осело.

— Подойди-ка. — Он кивнул на окно, и всё ласковое из голоса испарилось.

Снаружи висела багровая муть поперёк ночи и наползала на серебряный диск, съедая его с краю, и там, где багровое касалось серебра, оно гасло насовсем.

— Багряное Затмение. — Каэлан стоял у самого плеча, теперь не касаясь. — Раз в поколение багряная луна пожирает серебряную. Небо гаснет в кровь. Длится один цикл, не дольше. Красиво?

От одного взгляда на это делалось зябко.

— Впечатляет, — проблеяла я.

— Мы тоже сперва думали, что красиво. Пока не поняли, что звонит по нам. Обе линии гаснут, и Багряный предел, и Лунный. Старая кровь истончилась, наследников нет и обычным путём не будет. Дракону нужен драконий ребёнок, а выносить такого может не всякая женщина. Почти никакая. Раз в поколение рождается одна, чья кровь на это годна. И рождается, угадай когда?

Он кивнул на затмение.

— Только в это окно, — договорила я пересохшим горлом.

— Умница. Только в затмение такая может зачать и замкнуть род. Промахнёшься, жди следующего. А мы столько не живём. Пламя, которому некуда деться, начинает жечь изнутри. Уже начало.

И тут до меня дошло про сестёр в сером и про каплю.

— Кровь, — вырвалось у меня. — Вот зачем её брали.

— Камень тебя позвал. — Каэлан смотрел на луну. — Он таких чует издалека, тлеет и тянется. Сёстры Ордена по этому зову тебя и сыскали, сверили каплю и выкупили, пока дёшево. Тебя не выбирать пришли, птичка.

Я глядела на кровавую луну, и всё тело каменело. Осанку я ещё держала по привычке, но внутри мелко и подло дрожало, и я знала: дай слабину, покажи им это, и всё, сожрут. С усилием воли я разжала кулаки и выпрямилась.

Только не сейчас, вейра. Не перед ними.

— И который из вас, — обернулась я от окна, — меня получит?

Каэлан улыбнулся, и в улыбке проступил клык.

— Вот завтра и узнаем, — мягко проворковал он. — Камень позвал тебя вообще. Завтра скажет, чью линию ты возьмёшь. — Он глянул на брата, и между ними скользнуло что-то острое и старое, как их вражда. — А до завтра будем оба делать вид, что нам всё равно.

— У тебя выходит скверно, — фыркнул Дарий.

— У тебя ещё хуже. Вон, углями пошёл, на неё глядя.

Они препирались, будто меня в зале и не стояло, и я не человек, а спорная полоса земли, из-за которой у соседей тяжба в третьем поколении.

Доходило до меня туго. Хозяев, выходило, двое. И то, что они решали сейчас вполголоса, было про то, кому я достанусь.

И где-то совсем глубоко, под слоем ужаса, тоненько и мерзко зашевелилось любопытство. Который из них?

Эту дрянь я придушила, не дав ей и головы поднять.

Не смей, вейра. Они о твоём чреве толкуют, как о пашне.

Огромные, страшные, красивые ящерицы, и завтра меня поделят по крови.

Дверь в глубине зала отворилась. Вошедший явно ошибся, но шагнул, увидел нас и встал. Он был высоким и сухим, двигался с ленцой хищника. На вид молодой, только что-то в лице сбивало с мысли, будто года его вовсе не брали. Тёмные волосы без единой сединки. Хорош собой ледяной, выделанной красотой, от которой не теплеет.

Взгляд его прошёл по мне всего один раз. Холодные глаза цвета старой бронзы, словно выцветшие от времени. Дарий глядел на меня голодно, как на купленное. Этот — вовсе спокойно и уверенно.

Холод по коже промчался третий за вечер, и хуже двух первых, потому что те двое меня хотя бы хотели. Этот просто облил ледяным безразличием.

— Прошу простить, — протянул незнакомец без тени неловкости. — Ошибся.

И вышел, так же неслышно, как и появился.

Каэлан не сводил глаз с закрывшейся двери, и от улыбки на нём ничего не осталось. Дарий медленно поднялся из кресла, впервые за весь вечер встал в полный рост, и зал сделался меньше. Они переглянулись и ничего друг другу не сказали.

— Кто это был? — Я всё глядела на дверь, за которой он исчез.

— Никто, — ответил Каэлан быстро. — Гость. Их тут много.

Как же гладко он врал, и мы оба это понимали.

Повернувшись ко мне, мужчина замер, и в его голос вернулся бархат.

— Устала, птичка? Ну конечно, устала. Тебя проводят, поешь, поспи, ни в чём себе не отказывай, двор большой. — Он наклонился ближе, и я не успела отшатнуться. — А завтра узнаем, кому ты достанешься.

— Никому я не достанусь, — почти выкрикнула я, сама дивясь собственной смелости.

Выдержать его серебряный лёд взглядом было тяжело, но я не отвела глаз, и первой сдавать эту малость я не собиралась.

— Меня можно купить, — продолжала сопротивляться я и сама себе не верила. — Кровь мою сверить. Тело берите, за него плачено. Но это…

Слово не шло. Гордость не пускала его наружу, при них, вслух. Я прижала кулак к груди, где колотилось сердце, и договаривать не стала.

Каэлан выпрямился и оглядел меня без улыбки, будто увидел впервые. А из-за его плеча, от огня, впились в меня остывшие угли, и в них медленно наливалась багровая краска.

— Слыхал? — бросил Каэлан через плечо, не оборачиваясь.

— Не глухой, — пробасил Дарий.

И в этом тяжёлом голосе впервые за вечер что-то дрогнуло, словно слова мои угодили туда, куда он никого не пускал.

Меня увели. За дверью снова обрушился пир, хохот, стоны, музыка, и я шла сквозь него, не видя ничего.

Продана. Желанна двумя, которые ещё не решили, кому я отойду. И где-то за третьей дверью находился некто с глазами цвета старой бронзы, кому до меня, кажется, был давний спокойный интерес, кто глядел без голода и без игры.

Завтра камень скажет, чья я.

Глава 2

Ясна

Зал, куда меня привели, был весь из чёрного и серебряного камня, и я сразу поняла, что это неспроста: от части стен чувствовался жар, от других — стыл туман. Багряные и лунные разделились и разобрали себе по половине. Посередине, на возвышении, в каменной чаше лежал уголёк размером с кулак. Сердце Пламени. Ради него меня сюда и притащили.

Не горбись, вейра. Породу с молотка не пустили, хоть это при тебе.

Я знала, зачем всё это. Мне объяснили быстро, будто скотине перед клеймом. Капнут крови дракона, капнут моей. Если я та самая — камень отзовётся. Я даже сообразила, чей буду: земли Асторнов лежат ближе к вулканам, багряный зов, говорили, шёл оттуда. Стало быть, пойду к тому, чёрному, с лицом человека, который в жизни не улыбался и начинать не думает. Ну прекрасно, одного я как-нибудь переживу.

Чего мне не объяснили — так это, что двое королей сейчас смотрят на меня, как голодные на последнюю краюху, потому что война и они сгорят. Это всё дошло позже и лучше бы не доходило вовсе.

Обряд вёл чужак, тот самый, что накануне мелькнул незнакомыми крыльями. Высокий, поджарый и до того хорош собой, что это сбивало с толку: молодое и спокойное лицо, а глаза цвета старой бронзы, выцветшие и холодные. Братья грели каждый по-своему — от багряного несло жаром, от серебряного тянуло лёгкостью. От этого не шло ровным счётом ни тепла, ни холода — красивая остывшая печь. Все при нём стихали. А этот, значит, тут и главный. Занятно.

При нём вилась медно-рыжая баба, вся в золотых цепочках там, где не хватило ткани, а её почти нигде не было. Цепочки звенели на ходу, и по звуку её можно было найти, не поднимая глаз. Она подавала чужаку чашу, затем клинок и умудрялась превратить это в отдельное представление: протиснулась мимо него в щель, которой не было, повела бедром по его бедру, задержалась ненадолго. Жрицы такие, о них дома говорили вполголоса, а честные жёны уводили мужей подальше.

Святые василиски, вот это бесстыжая. И тут же, помимо воли, зло кольнула зависть. Ашмара милостивая, только не хватало: вейра дома Асторн завидует блуднице в цепочках. Не понравилась она мне, вот ни капли. Я решила отвернуться.

— Кровь Багряного предела, — бросил чужак.

Дарий поднялся и прошёл к чаше, ни на кого не глядя, протянул руку. Жрица чиркнула ему по ладони клинком, он и не поморщился, и на уголёк упало несколько густых, почти чёрных капель. Камень их выпил и не шелохнулся.

Потом Дарий повернулся ко мне.

— Дай руку, вейра.

Соберись.

Капля крови — не нож в живот, хотя по его лицу разницы не разглядишь. Я подала левую руку, чтобы правой держаться, если что. Он взял её прохладными пальцами, развернул ладонью вверх и быстро провёл клинком сам, не доверив жрице. Его глаза смотрели на меня. Ашмара милостивая, до чего неуютный взгляд. Своего я назло не опустила, из одной вредности, потому что та у меня всегда была вместо храбрости.

Моя кровь капнула на уголёк рядом с драконьей.

Секунду ничего не происходило, а потом Сердце Пламени вспыхнуло вулканическим светом, от которого по чёрной половине зала прошёл гул, а по лунной — стылая дрожь. В потолок взлетел свет и опал. Всё решено.

Зал выдохнул разом. Дариева, багряного. Я даже обречённо успела подумать, что, наверное, это хорошо, авось не съест.

Багряный не стал ждать, пока за меня додумают. Он уже стоял за спиной и дышал жаром, как печь. Его ладони по-хозяйски опустились мне на плечи, и он бросил в зал:

— Моя. Расходимся.

Вот так. Не согласна ли вейра, не по обычаю чести, а словно забирал коня с торга. Я задохнулась от возмущения, набрала воздуха для чего-нибудь дерзкого и не успела.

Потому что с лунной стороны лениво поднялся серебряный.

Он поизящнее брата, с длинными пепельными волосами, и улыбался широко, ему явно во всём зале одному было весело. Торопиться Каэлан, похоже, не умел вовсе.

— Погоди, погоди, — протянул он, и в голосе плескалась бархатная скука богача. — Куда ты её тащишь, братец? Мы даже не проверили, вдруг камушек и меня немножко любит?

По залу прокатился довольный смех над несуразицей и капризом. Это как же — избранная на двоих? Одна кровь на два предела? Не бывает. Даже багряные заухмылялись. Серебряный дурачился, тянул время, злил брата, и всякому было ясно, что это игра.

Тьма разбери этих чешуйчатых с их вечными забавами. Ну паясничай, паяц, дай хоть увести себя спокойно.

Он вразвалочку подошёл к чаше, подставил руку жрице, та полоснула, и серебряный дракон капнул своей крови на уголёк, поверх нашей. Сделал это небрежно, всё так же улыбаясь.

И Сердце Пламени вспыхнуло снова. Теперь уже холодным лунным серебром, таким же полным и настоящим, как багряный минуту назад. Свет плеснул до последнего угла, отразился в чёрном камне и погас.

И вот тут смех оборвался, будто всем скопом заткнули рты на полувдохе. Никто не двигался. На камень уставились все — багряные, лунные, оба короля. Один чужак не смотрел: стоял спокойно, чуть склонив голову.

А пальцы на моих плечах сжались так, что я едва не вскрикнула. Багряный впился в меня, боясь, что я вот-вот утеку между пальцами. Его заявление на меня лопнуло при всех, и в руку выплеснулось бешенство, до лица ещё не добралось.

Мне сделалось больно, и я рванулась прочь, чтобы отстраниться, но шагнула не туда: назад лопатками в раскалённую грудь.

Ну молодец. Из всех сторон — вжаться в дракона, гениально!

Я подалась вперёд, но поздно. Его рука ушла с плеча, обвила меня поперёк и рывком вернула к себе, притиснула к жару так, что дышать выходило только его дыханием.

Не пущу. При всех, при двух дворах, при короле-брате — не пущу, доказывайте теперь кто-нибудь, что она не моя.

И в этот самый миг, когда снаружи не было ни звука, у меня внутри прорвало плотину.

Да чтоб вас всех приподняло и уронило, оба предела разом! Их двое! Одного я, дура, уже похоронила и почти смирилась, а их, оказывается, дают парой, как сапоги, и теперь они будут делить меня, как пограничный пустырь, и по глазам обоих видно, что уступать никто не собирается.

Я вам не пустырь! Я вейра дома Асторн, во имя пекла, я суженого ждала. Честного и доброго человека, а не пару огнедышащих ящеров, которые сейчас через мою голову решают, кому я достанусь на ночь.

Однако наружу не вышло ни звука. Я могла лишь вжиматься в жар и краснеть, пока в горле колотилось сердце.

А вот с чем я не справилась, так это с тем, что глубоко, там, куда порядочной вейре и заглядывать не велено, что-то отозвалось на этот жар и на руку поперёк живота, на то, как меня крепко держали. Живот повело стыдным теплом, я поймала себя на этом и ужаснулась сильнее, чем всей чешуйчатой своре разом.

Нет-нет-нет. Это не я, это ужас, это духота, это что угодно, только не я.

В себя, дура. Живо!

От чаши на меня смотрел серебряный.

Он всё ещё стоял у возвышения, с окровавленным пальцем, который забыл опустить, и улыбался ленивой, светской улыбкой, с какой лез капать кровь. Только теперь она жила отдельно от глаз. Губы продолжали прежнюю игру, а взгляд сделался острым и холодным, устремлённым прямо в меня. Двое мужчин, а я между ними, как монета, которую уронили на ребро и ждут, на какую сторону ляжет.

Доигралась, вейра.

Не я одна, положим. От этого не легче.

Первым заговорил чужак.

Он шагнул к погасшему уже угольку и негромко повёл речь, голосом без тепла, каким читают законы старше всех, кто их слушает. Жрица подле него замерла с чашей в руках.

— Такое видели. — Он обвёл зал бронзовым взглядом, останавливаясь на каждом короле по очереди. — Дети двух братьев, а смотрите волками. Что ж. Кровь помнит родство лучше, чем вы. Редко такое бывает. Кровь избранной — это кровь, годная выносить драконье семя и продлить угасающую линию. В том её ценность, и только в том. А отозваться она может не одному. Если два дома некогда пили из одного источника — а все наши дома, короли, копни поглубже, были когда-то одним родом, — то и отклик ляжет на двоих. Камень не ошибся дважды. Он ответил тому и другому, потому что оба вы с одного древнего корня.

Он смолк. В зале не дышали.

— Дальше — ваше дело, — обронил он уверенно. — Ваше право делить её или драться за неё — решайте сами. Утроба одна. Затмение тоже. Наследник нужен один. — Уголок его рта дрогнул. — Договоритесь.

Вот и всё, что он сказал. А в ту минуту я заметила одно, и то краем глаза, потому что была занята тем, что меня держали.

На словах чужака про один древний корень жрица чуть дёрнула лицом. Она держала чашу со скучающим видом, и на его фразе поперёк этой скуки проскочила быстрая тень. Словно расслышала не то, что весь зал, и знала, что сказана неправда, лишь подивилась, до чего спокойно он врёт. Тень стремительно испарилась, и жрица снова заскучала. А я не поняла ничего, потому что было мне не до чужих гримас.

Кто-то распахнул высокие ставни в дальнем конце зала, и в чёрно-серый камень хлынул больной свет: наверху багровая луна доедала серебряную, и небо гасло в кровь. Часы пошли. И вот тут на меня и обвалилась вся та катастрофа, которую мне так предусмотрительно не разжевали заранее. Один лунный цикл. Наследник — или обе линии оборвутся, оба короля дожгут себя изнутри, а два предела, что сидят сейчас по обе руки от меня и сохраняют перемирие на одном обещании наследника, сорвутся в войну. И всё это упирается в девчонку, отданную за долги. В одну мою кровь.

Драконьи потроха. Вот во что я влипла!

А потом случилось то, отчего мне сделалось хуже всего.

Оба короля посмотрели на меня.

Багряный — сверху, я спиной чувствовала его тяжёлый взгляд, каким метят купленную вещь. В глазах серебряного же стыла холодная жадность. Кажется, у них без меня всё рухнет.

И где-то очень глубоко появилось постыдное тепло.

Я его утопила, не дав вздохнуть. Затолкала обратно, придавила всем, что осталось от дома Асторн, и своей ноющей поясницей.

Рано, вейра. Об этом потом, если доживём.

Глава 3

Ясна

Меня вели по галерее. Двое по бокам, я между ними.

Вот тебе и завидная партия, вейра. Доигралась в невесту.

Плиты под тонкими туфлями были тёплыми, весь этот двор горел жаром: стены, воздух, даже свечи. Я шла и рассматривала колонны, лишь бы не косить в их сторону. Особенно на багряного справа, от него несло таким пеклом, что кожа с того боку натягивалась.

Комната, куда нас привели, была без стола. А я, дура, его ждала, потому что за ним торгуются и ясно, кто чего стоит. А тут — низкие кресла, ковры, тот же густой воздух и ни угла, куда деть руки.

— Садись, — бросил багряный Дарий, имя я уже выучила, а привыкнуть к нему не успела.

Я не села.

Серебряный Каэлан, что при всех обрушил мне на голову второго хозяина, развалился в кресле, будто прожил тут всю жизнь, и разглядывал меня с ленивым удовольствием кота, под которым мышь пока ещё бегает.

— Она стоит, — сообщил он брату. — Её гордость этого хочет.

— Пусть стоит.

Дарий тоже садиться не стал. Встал у стены, сложил руки на груди. Тяжёлый весь — от плеч до того, как он не торопился открыть рот. А открыл, и я поняла: торга не будет.

— Слушай сюда, красавица. Нам нужен сын от тебя до конца затмения. Остальное — мишура.

Ни предисловий, ни уговоров.

Я открыла рот сказать что-нибудь острое и не нашла что. В голове было пусто и звонко.

— А если не выйдет? — вылезло вместо остроты, и голос вышел тоньше, чем хотелось.

— Тогда нам гореть, — спокойно ответил Дарий. — Ты думала, одну тебя сюда впрягли?

А тут меня зацепила мысль, которой я сюда ехать не собиралась. Я-то была товаром, которого перевязали лентой и переложили из рук в руки. А эти двое сидели в той же петле. И мне это не понравилось. Куда проще было бы, будь они чудовищами.

— Красиво излагаешь, — фыркнула я. — Прямо романтика.

— Красиво не умею, — отозвался Дарий. — Тебе не за красивое платили.

Я вздохнула про себя. Ашмара милостивая, дай терпения. И зашла с делового конца:

— И как это... — начала я наивно. — С двумя-то? По очереди?

Спросила я это, а у самой поджилки тряслись. Честное слово. Мне просто не укладывалось в голове расписание, и я хотела его понять.