Жар двух корон

Глава 4

Ясна

Пока я расчёсывала волосы, гребень цеплялся за тёмную путаницу, я драла её через силу, и в упрямстве этом было что-то от молитвы. Каштан ложился на плечи красивой тяжёлой волной. Как покойницу перед выносом причёсывают, тоже стараются.

Один раз потерпеть. Отдать им то, за чем везли, а там они получат своё и оставят меня в покое. Пресыщенные ведь, это по глазам видно, по тому, как зевали на пиру над голыми плясуньями. Возьмут, наиграются и забудут в дальних покоях, как надоевшую игрушку. Мне бы только пережить эту ночь.

Я отложила гребень, и руки дрожали.

— Пора, — позвали от двери.

Меня повели, и в этом одеянии я еле шла. Нижняя сорочка, шнурованный лиф, верхнее платье дома Асторн с высоким горлом, две юбки, пояс с пустым гербом. Всё зашнуровано и затянуто под подбородок. Последняя стена, что у меня осталась. Пусть снимают, если так надо. Повозятся хотя бы.

Купить можно тело, а не душу.

Я твердила это себе всеми тёмными галереями и всё равно дрожала.

Меня завели в круглую комнату без единого окна. Это была храмина, выдолбленная в чёрном камне. Посреди на трёх ступенях лежало широкое ложе, застеленное чем-то тёмным. Над ним, на возвышении, в железной чаше тлело Сердце Пламени. Сейчас он спал, багровый уголёк под коркой пепла дышал тихо, как зверь в норе.

Здесь не было ни одного чужого лица, для которого стоило бы играть гордую вейру. Только они двое и камень.

Дарий развалился в тяжёлом кресле сбоку от ложа, разместив локоть на подлокотнике, подбородок в кулак, и глядел, как я вхожу. Смотрел, как барышник на приведённую лошадь, не подсунули ли гниль вместо красивой шкуры. Иссиня-чёрные волосы чуть растрепались. А глаза почти как в чаше. От него через весь зал шёл жар.

— А вот и наша птичка, — услышала я сзади тягучий голос Каэлана с мурлыкающей ленцой, и не успела я повернуться, как он уже оказался рядом, весь серебряный с длинными пепельными волосами, переброшенными через плечо. Тронуть пока не тронул. Обошёл меня неспешно по кругу, разглядывая, и встал за спиной.

— Иди сюда, — выдохнул он мне в ухо. — Дарий не любит ждать. Я, впрочем, люблю. Но нас, к несчастью, двое, и приходится идти на уступки.

Он повёл меня к жару. Между лопаток я почувствовала тёплую ладонь, и от этого у меня свело плечи. Я смотрела на то, как Дарий медленно распрямляется в кресле, разводит колени, освобождая место, и это было так откровенно и по-хозяйски, что я застыла.

А руки Каэлана в это время уже гуляли по мне. Оказались везде без единого рывка: на плечах, на боках, скользнули по талии вниз, огладили бёдра поверх юбок и вернулись. Он ощупывал меня через ткань и довольно мурчал что-то себе под нос.

— Ашмара милостивая, — протянул он. — Сколько же на тебе всего. Птичка, ты на соитие шла или в обитель постриглась? Тут юбок на добрый месяц воздержания.

— Я порядочная, — выдавила я. — Я не… я суженого ждала. Честь по чести. А не вот это вот всё.

Прекрасно, Ясна, продолжай, они как раз оценят.

Дарий хмыкнул одними уголками.

— Суженый бы тебя и ночи не выдержал. Повезло, что нас двое.

— Вы вообще ящерицы, — выпалила я, потому что придержать язык было страшнее всего. — Здоровенные и зубастые. Я на такое не подписывалась.

Каэлан тихо засмеялся за спиной, и вибрация прошла по мне насквозь.

— Ящерица, значит. Какая же ты грубиянка, птичка. Сейчас покажу, что умеет большая страшная ящерица.

И тогда он развернул меня лицом к себе и поймал мой взгляд.

Я не поняла сразу, что это. В серебристо-серых ледяных глазах словно тронулась, поплыла вода. Зрачок дрогнул, потянулся вертикально, и из серебряной глубины на меня плеснуло тёплой волной. Плечи опустились сами. Дрожь, которую я скрывала весь вечер, отпустила пальцы и стекла куда-то в пол.

— Вот так, — мурлыкнул он. — Тебя же трясёт, птичка. Ну зачем? Дай-ка помогу. Расслабься. Никто тебя тут не тронет без твоего на то желания.

Голова моя заорала, что это чары, и он что-то делает со мной.

Держись, дура.

А тело уже плыло. Оно обмякло в его руках и слушало этот голос. Приличие и стыд зевнули и спрятались. Меня бросило в жар. Потянуло прислониться к нему всем телом. И я ужаснулась себе.

— Не смей, — прошептала я и не сдвинулась.

— Уже.

Дарий поднялся с кресла. Его жар придвинулся, накрыл со спины, и вот он уже стоял вплотную громадиной, а я оказалась зажата между ними, как между двух стен, где от одной веяло серебряным холодком, а от другой — чёрным огнём. Каэлан зачаровывал меня взглядом. Дарий же грубо взял меня за подбородок двумя пальцами, повернул к себе и поцеловал.

Ашмара.

Я думала, поцелуй — это что-то робкое, про что поют в песнях. А он взял мой рот, как хозяин, — губами, языком, всем, до чего дотянулся, и не спрашивал. Жар с него пролился мне в горло, спустился в живот, растекаясь между бёдер, и колени подломились. Я осела бы на пол, не держи меня две пары рук.

— Ноги-то слабенькие, — заметил Каэлан откуда-то из-за плеча, и в голосе его слышалась усмешка. — Дарий, ты её сейчас уронишь.

— Не уроню.

Дарий не отрывался от моего рта. Одной рукой он вцепился мне в затылок, жёстко вплёл пальцы в волосы, что я так старательно расчёсывала, не давая отвернуться, а другой уже прошёлся по горлу, по застёжке. Я цеплялась за его плечи. Хоть за что-то, потому что пол уходил из-под ног.

А сзади Каэлан воевал со шнуровкой. Я чувствовала, как он, не спеша, распускает лиф со спины, будто у него впереди вся ночь и эта возня доставляет отдельное удовольствие. Шнур поддавался, лиф слабел, а воздух холодил кожу там, где расходилась ткань.

— Светлая какая. — И палец его очертил открывшуюся полоску кожи вдоль хребта. — И румяная. Дарий, гляди, она вся идёт пятнами. Тронешь, и след останется. Как на снегу.

— Люблю белый снег.

Дарий не стал распутывать застёжки нижнего платья, как терпеливо возился Каэлан со шнуровкой. Он рванул, и ткань с треском разошлась по шву. От неожиданности я вскрикнула, и мой звук утонул во рту Каэлана.

— Ну зачем же так, — попенял серебряный брату, не отрываясь от меня. — Это работа тонкая. Ты как всегда, с корнем.

— Долго.

— В том и смак. Ты вечно комкаешь самое сладкое.

— Не для меня.

Они снова пререкались, будто меня тут и не было, и от этого унижения мне бы вспыхнуть, оскорбиться или в крайнем случае отбиться словом. А я стояла между ними полураздетая, с расходящейся на спине тканью, и не могла собрать ни одной колкости. Всё разъезжалось. Голова плыла, тело горело, и то место внизу живота, о котором приличной вейре и думать нельзя, требовательно ныло.

Отстранившись, Каэлан заглянул мне в глаза, и снова меня накрыла та серебряная вода, тёплая волна. Сторож, что только-только поднял голову, опять испарился.

А потом меня развернули к Дарию, и он взял мой подбородок и посмотрел.

Его чары оказались из другого теста. Серебром там и не пахло, в меня врезался жар. Багровый зрачок распахнулся, и вместо серебряного вина в тело ворвался огонь, что шёл от его кожи. Он не уговаривал, как брат. Просто открыл во мне заслонку и впустил жар туда, где до него остывал холод. Колени опять подломились. Внизу живота стянуло горячим узлом.

— Не отворачивайся, — рыкнул он тихо. — Не смей.

И я подчинилась, хоть во мне всё орало, что нельзя. Прежняя я тонула где-то и звала на помощь.

Это не я. Откуда во мне это? Во имя пекла, что они со мной делают?

Вслух я не сказала ничего. Только смотрела в его багровые глаза и часто дышала.

Дальше меня раздевали в четыре руки, и я перестала что-то соображать. Каждый снимал своё. Каэлан распускал, тянул, освобождал терпеливо, оглаживая открывшуюся часть кожи, будто разворачивал подарок и не хотел порвать обёртку. Дарий рвал. Где Каэлан развязывал бы минуту, Дарий проводил пальцем под тканью и дёргал. Лоскут летел в сторону, и я вздрагивала каждый раз. Юбки Дарий отшвырнул, не глядя. Потом сорочка, и на мне не осталось ничего.

И вот я стояла между ними совсем голая, а они были одеты. Каэлан даже ворот не распустил. Дарий лишь скинул верх, и его грудь в старых шрамах горела жаром рядом с моим плечом, но и только. Одетые мужчины и голая я. От этого было так стыдно и так беззащитно, что кожа пошла новыми пятнами, и Каэлан, конечно, это заметил.

— Гляди, как горит, — протянул он с нежностью, от которой мутило. — Вся, до самых… ну надо же. Дарий, ты только глянь, докуда румянец.

— Снег расцвёл.

— На ложе её.

Меня уложили на мягкое покрывало, снизу грел камень. Они склонились надо мной с двух сторон, а последняя моя стена, что я везла с собой, валялась лоскутами на полу.

Дальше они не отпускали меня ни на миг.

Дарий грубо забрал мою грудь в ладонь целиком, сжал так, что я охнула, и большим пальцем прошёлся по соску. Тот сразу предательски отвердел. А Каэлан в тот же миг склонился к другой груди и глубоко втянул сосок в рот, посасывая его, и я не знала, за кем тянуться. Один мял и царапал зубами на грани боли, и она отдавалась вспышкой ниже. Другой ласкал влажно и медленно, доводя до ярких всполохов перед глазами. Два рта, два разных огня разом, и с губ у меня рвались звуки, которых я стыдилась.

— Нравится мягко, — промурлыкал Каэлан, оторвавшись, и обвёл влажный сосок пальцем, — или грубо?

Мои мысли унеслись так далеко, превратившись в чувства, что я даже не могла ничего сказать.

— Не отвечает, — довольно протянул он. — Зато тело говорит, что по-всякому. Ах ты, моя жадная.

Каэлан скользнул ниже, и я поняла, куда он метит. Всё во мне вскинулось — так нельзя, так не делают, — а потом его язык коснулся меня там, и всё смыло начисто.

Святые василиски.

Он ласкал меня ртом так же, как целовал, тягуче и терпеливо, зная, где коснуться. Язык двигался медленно, находил, кружил и отступал, когда я подавалась навстречу, возвращался, когда я замирала. А сверху не давал забыть себя ни на миг Дарий: ловил мои стоны ртом, целовал жёстко, глотал каждый звук, потом отрывался, чтобы прихватить зубами шею и снова вернуться к губам.

И Каэлан вёл меня вверх по длинной, мучительной лестнице, но не давал взойти. Подводил к самому краю, я уже выгибалась, уже срывалась, и он отступал, оставляя меня дрожать на грани, ни туда ни сюда.

— Каэлан, — выдохнула я.

Его имя само вырвалось мольбой.

— Слышишь, брат? — промурлыкал он снизу, обдав меня дыханием. — Позвала. — И снова подвёл к обрыву, а затем откатил, и я застонала уже в голос от досады и нужды.

— Хватит с ней играть, — бросил Дарий. — Доведи.

— В том и смак, что не сразу. Тебе не понять, ты всё с корнем вырываешь. — Каэлан неспешно лизнул, и я дёрнулась. — Такую сладкую и второпях? Грех.

Он подвёл меня к краю в третий раз и вот тут не отступил. Безжалостно поддал темпа, и лестница кончилась падением в бездну наслаждения.

И в тот самый миг, когда меня подбросило, Дарий впился зубами мне в шею. Я вскрикнула, потому что он прокусил кожу над ключицей, вжался, зарычав в неё, и экстаз прошил сквозь эту боль, сливаясь с ней. Меня выгнуло дугой, и я кончила Каэлану в рот, а Дарий держал меня зубами за шею, как берут добычу, и рычал:

— Моё.

Пока брат ласкал меня внизу, Дарий пометил меня сверху, вжёг свой укус мне в шею, и место горело, пульсируя жаром.

Каэлан поднял голову, облизывая губы, и в бледном льду его глаз стояло такое довольство, что я отвела взгляд.

— Сладкая, — протянул он тихо. — Тает от каждого прикосновения. — Серебряный провёл языком по своей нижней губе, собирая меня с неё. — Птичка, я так от тебя голову потеряю.

На этих словах его голос сбился, и он сам будто споткнулся, тут же вернул усмешку на место.

— Моя очередь, — отодвинул Дарий брата плечом.

Я думала, на этом всё. Что во мне ничего не осталось, я лежала растёкшаяся.

Горячий дракон думал иначе.

Он лёг между моих разведённых ног, огромной скалой, и его рот пошёл туда, где только что находился Каэланов, но всё ощущалось по-другому. Он брал. У него язык был жёстче, напор злее, Дарий хлестал им, рыча прямо туда, и вибрация прошивала меня насквозь. Я ещё не остыла, распахнулась вся оголённым нервом, и эта грубость после тягучей ласки зажигала яркие огни.

— Нет, — простонала я. — Не могу, слишком, я не могу больше…

— Можешь.

Он добавил два пальца, которые ушли сразу глубоко, и я задохнулась. Дарий уверенно входил ими в такт языку, и то место, о котором приличной вейре и думать нельзя, приняло их, сжалось вокруг и потекло.

А Каэлан устроился сверху, у моей груди. Забрал в рот сосок, тот, что Дарий обошёл, обвёл языком, прихватил зубами и смотрел, как легко на светлой коже проступают следы. Укусил ещё, и ещё, спускаясь, оставляя дорожку тёмных отметин по груди.

— Гляди, как принимается, — бросил он Дарию через меня, любуясь. — На такой коже метка сама ложится, только тронь.

Потом наклонился и слизнул капельку пота у меня с шеи, там, рядом с укусом брата.

— А говорила, что не будешь с нами, — промурчал он в самое ухо. — Смотри, как тело просит ещё. Течёшь от его пальцев, выгибаешься. И это мы даже не перешли к главному, птичка.

Я хотела возразить. Открыла рот, и в этот самый миг что-то скользнуло под меня сзади, и палец Каэлана осторожно надавил там, где я совсем не ждала.

— Не смей, — дёрнулась я, — не туда, нет…

Он поймал протест глубоким поцелуем. Накрыл мой рот своим, и слова захлебнулись, а палец меж тем медленно вошёл до костяшки, и моё предательское и дурманное тело приняло и его, отзываясь новой тёмной волной, которой я ужаснулась.

— Тихо, — шепнул он мне в губы. — Вот так. Тесная, мягкая, будто под нас и деланная. Под двоих. — Он двинул пальцем, и я всхлипнула.

Их было слишком много. Рот Дария внизу, его ласки, палец Каэлана сзади, его язык у меня во рту, укус, что горел на шее, следы, что он оставлял по груди, — я была окружена, заполнена, взята со всех сторон, и та прежняя Ясна, что строила складные планы разок потерпеть, тонула где-то далеко и уже не звала.

Второй раз накатывал быстрее первого, и я летела в него, не успев отдышаться.

— Громче, — рыкнул Дарий снизу.

Я вцепилась ему в волосы обеими руками, до боли в пальцах, сама бесстыдно притянула его к себе, и с губ у меня сорвалось:

— Ещё. Ещё, не останавливайся, ещё…

И захлебнулась этим словом, ужаснулась ему, но поздно.

Дарий не остановился. А Каэлан в тот же миг — пока брат вёл меня телом — впился зубами мне в плечо с другой стороны, ставя свою метку крест-накрест с Дариевой. Два укуса, две печати, и я сорвалась между ними, вцепившись в чёрные волосы, выгибаясь, кончая во второй раз, с тем же бесстыдным ещё на губах.

Они держали меня, пока я падала.

Я лежала между ними красная до груди и хотела провалиться сквозь чёрный камень. Закрыла лицо руками.

— Вот она где, — хрипло проговорил Дарий, поднимаясь. В багровых глазах стояло тёмное торжество. — Порядочная наша.

А потом всё изменилось.

Дарий поднялся на колени между моих ног, и жар его потяжелел, наливаясь гоном. Ему было мало моего рта, грудей и двух экстазов. Затмение било в него, я видела это по вытянутому зрачку, и по тому, как он навис надо мной.

— Дарий, — бросил Каэлан спокойно, но за этим словом звенело предупреждение.

Багряный дракон не слушал. Гон вёл его. Подхватив меня под колени, он развёл их шире, придвинулся и подался, чтобы войти.

И остановился.

Я почувствовала это как стену. Будто у самого порога встала невидимая ладонь и не пустила его. Он надавил жёстче, гон гнал вперёд и снова уткнулся в ту же преграду, которая не поддавалась. Меня продрало холодом посреди жара, тело моё тянулось, было готово до последней капли, а порог стоял.

Дарий зарычал от бешенства. Попробовал ещё и опять стена. Вены вздулись на шее, глаза побагровели до черноты, гон ревел в нём, требуя своё, а войти он не мог.

— Твою мать, — горячо выдохнул он сквозь зубы, и я поняла, что его всерьёз задело. — Что за…

— Я тебе говорил, — тихо протянул Каэлан. И в его голосе тоже не осталось игры. — Не берётся.

— Почему? — прохрипел Дарий.

— Не знаю.

Дарий сел на пятки, тяжело дыша, глядя на меня — готовую, раскрытую, меченую, которую он уже взял ртом, руками и зубами. На лице у него проступила растерянность.

Каэлан поднял голову к возвышению, и я проследила за его взглядом.

Сердце Пламени спало. Камень лежал в железной чаше мёртвым угольком под коркой пепла. Ни искры. Мы сделали всё, что могли, а он даже не дрогнул.

Каэлан долго буравил его. У него в голове шла какая-то своя быстрая работа, и мне это не понравилось.

— Оденься, — бросил он наконец, не оборачиваясь.

Подойдя к чаше, Дарий замер над ней. Багровый отсвет его глаз не нашёл в камне ответа, тот не откликнулся даже на дракона в двух шагах.

— Мы взяли всё, — глухо проговорил он и повернулся, и его глаза нашли меня, голую, сжавшуюся, натягивающую на себя обрывок сорочки поверх двух горящих укусов. — Значит, дело не в том, что у неё между ног.

Никто из них больше не сказал ни слова. Дарий стоял над мёртвой чашей, Каэлан отвернулся, и только моё собственное дыхание билось в чёрных стенах храмины.

Я сидела на ступенях среди лоскутов и не понимала половины того, что услышала. Но одно ясно, и от этого разом протрезвела, будто окатили ледяной водой, и чарный дурман схлынул.

Они меня не отпустят. Ни за одну ночь, ни за десять. Разок потерпеть — самая глупая мысль за всю мою жизнь.

Не ночь им была нужна. Что-то во мне, чего я и сама в себе ещё не нашла.

А на шее жарко горели две метки.

Глава 5

Ясна

Я проснулась от того, что стыдно ныло плечо, там, где вчера сомкнулись клыки. Провела по метке пальцами, и низ живота отозвался так, точно там у меня поселился кто-то, кто вчерашнюю ночь запомнил куда лучше меня и был совсем не против повторить.

Предатель!

В малом зале, куда меня вели завтракать, была приоткрыта дверь, и я слышала два голоса. Оба я узнала и стала за створкой, потому что говорили обо мне.

— …значит, камень должен был отозваться, — тянул Каэлан лениво. — Тело мы взяли по всем правилам, а он нем, будто мы всю ночь в кости играли.