Папа для Капризули

ГЛАВА 6

ГРИГОРИЙ

Конец рабочего дня.

Я снимаю очки, тру уставшие, потерявшие резкость глаза от долгого глядения в экран. Встаю, разминаю затекшую спину, и подхожу к окну во всю стену. Закат догорает последними лучами, освещая город внизу.

Надо поехать в зал. Что-то я в последнее время заработался и забросил занятия боксом. Надо уделять время спорту, а то не ровен час отращу себе пузо. А мне нельзя расслабляться. Я еще даже не успел жениться. Поэтому, мне рано терять форму.

Выключаю компьютер, закрываю крышку ноута, подхватываю планшет, и иду к двери. Приоткрываю ее.

Березина! Она еще тоже не ушла. Стоит у окна, зажав телефон плечом. Ее плечи мелко трясутся, будто она плачет.

Я хочу было пройти мимо, кинув короткое слово прощания, но что-то в ее фигуре, хрупкой и миниатюрной, застывшей на фоне заката, заставляет меня остановиться. Мои сотрудники ранее не позволяли проявлять себе эмоции при мне. Тем более, плакать. Но, Березина, к ее чести, и не рыдает в моем кабинете, так, мелко дрожит в своей приемной у окна. Оглаживаю взглядом ее фигуру, задерживаясь на пояснице, и на том, что пониже, что скрывается за строгой офисной юбкой-карандаш. Силой заставляю себя поднять взгляд выше.

- Нет, Антон, я не скрываю от тебя дочь! – тихо, но со злостью говорит Березина дрожащим голосом. – Ариша заболела!

Хм… Ариша… эта вчерашняя пигалица, которая попортила мне документы и кресло. Вчера она была здорова. Интересно, чем могла заразиться?

- Я хорошо за ней смотрю! Она в садике подхватила инфекцию. Там полгруппы болеют.

Слышно, что Березина возмущена словами собеседника.

- Не надо к нам приходить. Детские инфекции очень заразны! – продолжает дрожать Антонина. – У тебя потом будут две недели сопли литься, и температура под тридцать семь!

Ого, температура под тридцать семь – это мощно! Я, как и многие, умираю при подобной температуре.

- Вот выздоровеет она и придешь, навестишь.

Ее собеседник рычит в трубку, я не могу разобрать, что.

- Да пошел ты! – едва слышно отвечает Березина, скидывает звонок, и закрывает лицо руками.

Мне становится невыносимо. Я растерян, и не знаю, как отреагировать. Невольно стал свидетелем чужой сцены. К себе не могу вернуться, и пройти мимо, тоже не могу.

Кашляю.

Березина подскакивает от неожиданности и поворачивается в мою сторону.

Тушь размазана, пухлые губы трясутся и неестественно блестят, будто она искусала их во время разговора. Глаза яркие, синие, испуганные.

- Григорий Андреевич… простите… - шепчет Березина, - я не думала, что вы…

- У вас что-то произошло? – прерываю ее.

- Мой бывший муж… - всхлипывает девушка, - Простите, это непрофессионально.

- Что верно, то верно. – соглашаюсь я. – Вам требуется помощь?

- Нет, нет, что вы! – качает головой Антонина. – С вашего позволения, я приведу себя в порядок.

И убегает из приемной, точно ошпаренная. Только и слышу, как быстро цокают ее каблуки по мраморному полу холла.

Хмурюсь.

Значит, ее бывший муж доводит ее до слез. Интересно, как часто? Как она назвала его? Антон? Хм… похоже, он тот еще… Антон!

Ухожу, чтобы не смущать секретаршу, когда она вернется из туалета. Пусть спокойно домой уходит, а то досталось ей сегодня и от меня, и от бывшего мужа, да еще и дочка заболела.

И тут мне в голову прилетает мысль: может, Березиной помощь нужна? Может, какие-то лекарства для дочери? А потом я одергиваю сам себя: ты чего, Григорий, с дуба рухнул? Зачем не в свое дело лезешь? Она – секретарша, ты – генеральный директор. Не положено тебе в личные дела подчиненных лезть!

Злюсь на себя, и выхожу из приемной.

Спускаюсь, выхожу в прохладный вечерний воздух, иду на парковку. Сажусь за руль. Перед глазами все та же испуганная трясущаяся Антонина. Может, все-таки стоило ей помочь?

Так, стоп! Я предлагал. Она отказалась.

Завожу мотор и еду в спортзал. Нужно взбодриться.

ГЛАВА 7

ГРИГОРИЙ

Я молча иду к шкафчикам, скидываю куртку, затягиваю бинты на кистях туже, чем нужно.

В зале почти пусто. Только у ринга возится Алексей — мой тренер, мой старый приятель и человек, который слишком давно меня знает, ведь я не первый год в боксе.

Он поднимает голову, видит меня и сразу усмехается.

— О, гляди-ка. Пришел, наконец. Сколько лет? Сколько зим?

Я не отвечаю. Натягиваю перчатки, выхожу на мат и без разминки заряжаю по тяжелому мешку. Глухой удар проходит по залу, как выстрел в подвале. Потом еще один. И еще.

Мешок качается, цепь скрипит.

— Прекрати лупить, как грузчик на разгрузке, — лениво говорит Лёха, подходя ближе. — Ты не дрова рубишь. Корпус. Ноги. Думай.

Я добавляю двойку, апперкот, левый боковой. Слишком жестко, слишком близко, слишком зло. Он ловит мешок ладонью, останавливает.

— С кем дерешься?

— С работой.

— Врешь.

Я смотрю на него. Тренер кивает на мои перчатки.

— Когда тебя бесит работа, ты молчишь и работаешь чище. А когда тебя переклинивает, ты начинаешь ломать ритм. Как сейчас.

Я сжимаю челюсть.

— Держи лапы.

Он пожимает плечами, надевает лапы и встает в стойку.

— Давай. Только не устраивай истерику, а то я тебя уважать перестану.

Я иду вперед сразу, без сигнала. Джеб, кросс, боковой в корпус. Тренер отбивает, двигается легко, почти лениво. Это раздражает. Я ускоряюсь, добавляю серию, вкладываюсь в правую. Он чуть смещается, и мой кулак вскользь срывается мимо.

— Вот, — спокойно говорит он. — Уже лучше. Почти попал по собственным проблемам.

— Заткнись.

— Не могу. У меня профессия разговорчивая.

Он дает мне короткий ответ в плечо лапой, как щелчок. Не больно, но обидно. Я снова иду вперед. Дыхание быстро становится тяжелым. Пот катится по вискам. В голове вместо счета ударов вдруг всплывает её лицо — светлое, упрямое, с прямым взглядом, который в обычный день я бы назвал дерзким. Сегодня оно почему-то не дает мне покоя.

Я промахиваюсь еще раз.

Алексей опускает лапы.

— Так. Стоп.

— Не стоп.

— Стоп, я сказал.

Я делаю шаг назад, шумно выдыхаю. Он смотрит внимательно, не как тренер — как человек, который видит трещину в броне и не собирается делать вид, что все нормально.

— Кто она? — спрашивает он.

Я усмехаюсь без веселья.

— С чего ты взял, что это она?

— Потому что из-за денег ты не бесишься, из-за дел не мечешься, а из-за людей вообще давно не дергаешься. Значит, женщина.

Я стаскиваю капу, сплевываю в урну и беру бутылку воды.

— Ты слишком умный для человека, которого били по голове пятнадцать лет.

— Это как раз тренирует наблюдательность. — Он молчит секунду. — Она замужем?

Я смотрю на него так, что любой другой затыкается. Алексей только хмыкает.

Я отвожу взгляд. На секунду передо мной снова встает она — хрупкие плечи, сотрясающиеся от плача, понурая фигура, заплаканное лицо.

— Она – проблемная. — говорю я, сам не понимая, зачем вообще это говорю.

Лёха присаживается на край ринга, стучит лапой о колено.

— А ты уже собрался решать ее проблемы?

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Я закручиваю крышку на бутылке так, что пластик хрустит.

— Просто есть женщины, у которых постоянно что-то случается.

— И тебя это задевает? Заставляет включить режим спасателя?

— Меня это не касается.

— Конечно, — кивает Лёха. — Именно поэтому ты приходишь сюда в девять вечера и пытаешься забить мешок до смерти.

Я натягиваю перчатки плотнее и снова поднимаю руки.

— Еще раунд.

— Думаю, на сегодня с тебя хватит.

— Держи лапы, Лёха.

Он вздыхает, но встает.

На этот раз начинает он. Заставляет меня двигаться, работать на ногах, возвращать руки к голове, не проваливаться после удара. Минуты через две я ловлю ритм. Мир сужается до его команд, моей стойки и короткого стука подошв о покрытие. Так всегда и должно быть. Просто, честно, без лишнего.

Потом он неожиданно выбрасывает левую лапу, как встречный удар. Я машинально отклоняюсь, но поздно. Касание приходится в скулу.

— Черт, — цежу я.

— Вот именно, — говорит он. — Ты снова не здесь.

Я замираю, тяжело дыша. Сердце колотится не от нагрузки — от злости на самого себя.

Лёха опускает руки.

— Послушай. — Голос у него становится тише. — На кой черт тебе проблемная баба? За тобой вон модели табунами бегают, согласные на все.

Я коротко смеюсь.

— Очень ободряюще.

Он смотрит на меня еще пару секунд и кивает в сторону канатов.

— Последний раунд. На технику. Без геройства.

Мы работаем молча. Чисто, сухо, почти без эмоций. Только в самом конце, когда я ловлю нужную дистанцию и ровно вкладываю правую в центр лапы, Лёха одобрительно крякает:

— Вот. Наконец-то ты вернулся.

Но он ошибается. Я никуда не возвращаюсь.

После тренировки я долго сижу на скамье в раздевалке, локтями в коленях, слушаю, как в трубах шумит вода. Телефон лежит рядом экраном вверх. Черный. Тихий. Я знаю, что она не позвонит. Хотя и знает мой личный номер. Да, она – проблемная, но предпочла не посвящать меня в них.

Может, и к лучшему. Может, Леха и прав. Зачем мне чужие проблемы? Своих, что ли мало? Но все эти мысли разбиваются точно воды о скалы, едва мне стоит вспомнить о ее заплаканном лице.

ГЛАВА 8

АНТОНИНА

- Тонька, ты чего такая, будто в воду опущенная? – интересуется Маруська.

Мы с сестрой наблюдаем за тем, как Аришка собирает конструктор, сидя прямо на ковре. На фоне включен мультик, на который Аришка поглядывает одним глазом.

- Антон звонил. – тихо отвечаю я сестре.

Та округляет глаза.

- Что ему нужно? – еще тише спрашивает она.

- Как, что? Испортить мне настроение, конечно же. Запугать. Ввести в ступор. Что ему еще от меня может понадобиться?

- А ты что?

- Я ответила, что Аришка болеет, и что навещать ее пока не нужно.

- Ну и правильно.

- Он ответил, что я плохо смотрю за дочерью. Ну, представь? Я, и плохо смотрю за Аришкой! Это немыслимо!

- Мы все прекрасно знаем, что ты – отличная мать. И он тоже прекрасно это знает. Просто вредничает.

- Пошел он, подонок конченный! – говорю я, и прикусываю язык.

Хорошо, что Аришка полностью погружена в конструктор и в мультик, и не прислушивается к нашим разговорам.

- А шеф твой что?

- Там тоже полная ж… жесть - тихо вздрагиваю я. – Он заставил меня подыскать себе помощницу. Замену мне ищет. Чтобы я ее всему научила, а Юсупов потом меня уволит.

- Он так сказал?

- Нет.

- Ну и чего ты заранее панику нагоняешь? – хмыкает Маруська.

- Потому что я знаю, как это бывает. Ты ни за что не переживаешь, игнорируешь знаки, а потом – раз и ты безработная!

- Я думаю, Тоня, все образуется. – вздыхает Маруська. – уверенна, что это – временные трудности.

- Нет ничего более постоянного, чем временное. – парирую я с тяжелым вздохом. – А еще босс застукал меня за разговором с бывшим.

- Да ты что!

- Угу. А я позорно разревелась. Прямо у него на глазах.

- Ну… бывает… ты же человек!

- Это меня Березин до слез довел. У меня уже нервный тик от него. Скоро вся трястись буду.

- Мне вот всегда интересно. – подпирает щеку ладонью Маруська. – Вот босс увидел тебя в слезах. И что? Что он сделал?

- Ничего.

- Вообще ничего? – округляются глаза Маруськи.

- Ну… спросил, может мне помощь нужна.

- А ты?

- А я убежала в туалет. Умываться. Маруська, что за вопросы? Уж не ожидаешь ли ты, что Юсупов станет вытирать мне сопли салфеткой?

- Он тебе помощь предложил, а ты убежала, дурочка! – заявляет Маруська. – Надо было соглашаться! Авось бы и впрямь помог?

- Чем?

- Вот и увидела, бы, чем! Эх ты, соломенная башка!

- Да что Юсупов может сделать против Березина?! – возмущаюсь я.

- Морду набить, например. – хмыкает Маруська. – Он может твоим женихом притвориться и морду набить твоему Антону, чтобы не повадно было дальше издеваться над тобой!

У меня волосы дыбом встают от Маруськиных идей. Я даже не представляю себе, как такое можно предложить собственному боссу. Он – не Вася из соседнего подъезда! Не друг детства, и даже не одноклассник! Он – совершенно посторонний мужчина при статусе, деньгах… с какой стати он будет лезть в мои семейные дрязги?

- У тебя что, босс, хлюпик? – продолжает свои безумные идеи Маруська.

- Ага. Хлюпик! – представляю я себе статного, здоровенного, двухметрового Григория Андреевича. – Он в прошлом вроде даже какой-то чемпион по боксу!

- Ох, нифига себе! – присвистывает Маруська. - Так тем более, Тонька, чего ты сопли жуешь? Пусть накостыляет твоему Антону по башке – быстро отучит его издеваться над тобой!

ГЛАВА 9

АНТОНИНА

Я выхожу из метро чуть раньше обычного, сжимаю сумку в озябших руках и автоматически проверяю телефон - уже без двадцати девять. Если быстро подняться, успею спокойно налить себе кофе до планерки.

Утро серое, влажное, асфальт на парковке блестит после ночного дождя. Около меня резко тормозит знакомая темная машина.

У меня внутри все леденеет еще до того, как открывается водительская дверь.

Антон.

Мой бывший муж. И самый настоящий кошмар.

Он выходит неторопливо, с той самой походкой, в которой всегда было что-то отвратительно самоуверенное, будто весь мир должен расступаться перед ним. Высокий, худой, сутулый. И как я только могла любить его несколько лет назад?! Где были мои глаза?! Где были мои мозги?!

На нем черная куртка, небритое лицо, злой прищур. Он захлопывает дверь и сразу становится между мной и входом в здание.

— Ну здравствуй, — тянет он, оглядывая меня с головы до ног. — На работу собралась? Какая примерная.

Я крепче сжимаю ремень сумки.

— Отойди, Антон.

— Что, даже не спросишь, как я? — усмехается он. — Или у тебя теперь на это нет времени? Ты же у нас деловая женщина. Карьера, офис, начальство... А дочь, значит, сама по себе. Ты же сказала, что она болеет. С кем ты оставила больного ребенка?!

Я чувствую, как в груди поднимается знакомая волна ярости. Не страха — именно ярости. За все его опоздания, обещания, исчезновения, за алименты, которые приходится выбивать, за бесконечные попытки сделать меня виноватой в его собственной никчемности.

— Не смей говорить о дочери, если опять пришел только для того, чтобы устроить сцену, — холодно отвечаю я. — Дочь с моей сестрой.

Его лицо мгновенно дергается.

— Не тебе меня учить, поняла? — цедит он и делает шаг ближе. От него пахнет тошнотворным парфюмом. — Я, между прочим, отец. И если захочу, то заберу ее себе. Очень быстро. Через суд. Через опеку. Ты вообще представляешь, что я могу про тебя рассказать?

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Попробуй.

Кажется, мой спокойный тон бесит его сильнее, чем если бы я начала плакать или оправдываться. Он привык, что его запугивания работают. Что стоит ему повысить голос — и все вокруг начинают суетиться, бояться, уступать. Но это давно больше не действует.

— Ты плохая мать, Тоня, — говорит он громче. — Эгоистка. Тебе важнее строить из себя успешную, чем заниматься ребенком. Думаешь, люди не видят, какая ты на самом деле? Думаешь, твой холеный босс не знает, кого пригрел?

Я вздрагиваю не от слов, а от того, как мерзко он это произносит. А еще мне мерзко от того, что мы в разводе уже несколько лет, а он все продолжает маниакально следить за мной, за моими успехами на работе.

— Все сказал? — спрашиваю я. — Теперь убери машину и дай мне пройти.

Он коротко смеется.

— Какая смелая. И кто же тебе смелости добавил? Юсупов? Что, защищает тебя? Вряд ли! На кой ему сдалась разведенка с…

У меня темнеет в глазах от злости.

— Ты жалок, Антон.

Секунда. Всего секунда тишины.

Я вижу, как у него меняется лицо. С него будто слетает притворная насмешка, и наружу выходит то, что я слишком хорошо знаю: тупая, грязная, оскорбленная агрессия.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что ты жалок.

Он делает еще один шаг. Теперь между нами почти нет расстояния. Я не отступаю.

— Уйди с дороги, — произношу отчетливо. — Иначе я вызываю полицию.

— Вызывай, — шипит он. — Только сначала послушай: я сделаю так, что ты свою дочь только по выходным видеть будешь. Я в опеку такие бумаги отнесу, что тебя...

Он не договаривает.

Просто резко размахивается и бьет меня кулаком в висок.

Удар такой сильный, что мир ломается пополам. Я даже не сразу понимаю, что падаю. Асфальт ударяет в бок, в ладонь, в колено. В ушах стоит жуткий звон, перед глазами расплывается небо, серое, как грязная вода. Во рту металлический вкус. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух не идет.

Где-то сверху Антон что-то орет. Я не различаю слов.

А потом слышу другой звук — тяжелые быстрые шаги.

— Ты совсем обалдел?!

Этот голос я узнаю мгновенно. Низкий, резкий, такой, что от него даже сквозь шум в ушах по коже проходит дрожь.

Григорий Андреевич.

Я поворачиваю голову и сквозь плывущую картинку вижу, как он буквально влетает в пространство между нами. Еще секунду назад он был у своего темного джипа на другом конце парковки — высокий, в пальто, с ключами в руке, — а сейчас уже стоит над Антоном, и в его лице нет ничего привычно сдержанного, начальственного. Только ярость.

— Ты женщину ударил? — произносит он тихо, страшно тихо.

Антон успевает только дернуть плечом.

— А ты кто такой, вообщ…

Договорить он не успевает. Кулак Григория Андреевича со всего размаха врезается в его наглую морду.

Убил?! Господи, о нет! Только бы босс не убил этого мерзкого ублюдка…

ГЛАВА 10

АНТОНИНА

— А ты кто такой, вообщ…

Договорить мой бывший муж не успевает. Кулак Григория Андреевича со всего размаха врезается в его наглую морду с такой силой, что Антона разворачивает и швыряет на асфальт. Я слышу хруст, вскрик, вижу брызнувшую кровь. Антон хватается за лицо, ошалело матерится, сплевывает несколько зубов на асфальт, пытается подняться, но босс делает к нему шаг — и тот вдруг сжимается, как трусливая шавка.

— Еще раз приблизишься к ней или к ребенку, — говорит Григорий Андреевич, и каждое слово падает тяжело, как камень, — я не только полицию вызову. Я тебя уничтожу. Ты меня понял?

Антон бормочет что-то невнятное, сплевывает кровь. Вся его спесь испаряется в одну секунду. Он больше не выглядит грозным. Только жалким и грязным.

Еще бы! Григорий Андреевич в прошлом боксер. Кажется, он применил какой-то прием из бокса. Применил по-настоящему. От души. Не удивлюсь, если у моего бывшего мужа помимо нехватки нескольких зубов, теперь еще и нос сломан, или серьезное сотрясение мозга.

Григорий Андреевич даже не смотрит на него больше. Разворачивается ко мне, резко опускается на корточки.

— Антонина, — его голос меняется сразу, становится низким, собранным, почти бережным. — Посмотрите на меня.

Из здания выбежали несколько охранников и сотрудниц. Охранники тихо присвистывают и матерятся, женщины испуганно охают. Юсупов не обращает на них никакого внимания.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд. Его лицо совсем близко. Суровая складка между бровями, сжатые челюсти, тревога в глазах — такая явная, что у меня на секунду перехватывает дыхание сильнее, чем от удара.

— Я... в порядке, — шепчу я, хотя сама слышу, как нелепо это звучит.

— Вы не в порядке.

Он осторожно касается моих волос у виска, и его пальцы тут же пачкаются в крови. Я вижу, как он бледнеет.

— Черт, — выдыхает он сквозь зубы. — Тошнит? Сознание теряли?

— Нет... просто голова кружится.

Я упираюсь ладонью в асфальт, пытаюсь подняться.

— Нам надо в офис. Планерка через...

Мир мгновенно качается. Парковка плывет, линии машин расползаются. Если бы он не подхватил меня за плечи, я бы снова рухнула.

— Никакой работы, — отрезает он. — Даже не думайте.

— Григорий Андреевич, правда, я могу...

— Антонина.

Он произносит мое имя так, что я замолкаю. Не как начальник. Как человек, который смертельно напуган за меня и сейчас из последних сил держит себя в руках.

Он одним движением поднимает меня на руки. На глазах у охраны и сотрудниц. Ох, какие сплетни теперь пойдут про меня…

Я инстинктивно хватаюсь за лацканы его пальто.

— Что вы делаете?

— Вам надо в больницу, — коротко отвечает он и идет к своему джипу.

От него пахнет холодным весенним воздухом, и дорогим парфюмом. Я слышу, как быстро бьется его сердце, или, может, это мое собственное отдается в ушах. Мне стыдно за свою слабость, за кровь на щеке, за то, что я прижимаюсь к нему, потому что иначе не удержаться в этой качающейся реальности. Но он несет меня так уверенно, будто я ничего не вешу.

Сзади доносится хриплый шепелявый голос Антона.

— Это не конец, Тонь! Слышишь? Я еще...

— Затккнись, — даже не оборачиваясь, бросает Григорий Андреевич.

И этого одного слова хватает. На парковке воцаряется тишина. Кивком головы Юсупов указывает охране, чтобы они убрали Антона с парковки.

Григорий Андреевич усаживает меня на переднее сиденье, пристегивает ремень сам — быстро, аккуратно, так близко, что я вижу у его виска тонкую пульсирующую жилку. Потом достает из бардачка большую упаковку влажных салфеток и протягивает мне.

— Вот. Прижмите к виску.

Я слабо улыбаюсь, хотя губы дрожат.

— Да правда все нормально... Я сейчас немного приведу себя в порядок и смогу приступить к работе.

Он смотрит на меня несколько секунд, и в этом взгляде столько усталого раздражения, тревоги и... нежности, что у меня внутри что-то болезненно сжимается.

Потом он коротко хмыкает.

— Удивительная женщина, — говорит он, заводя мотор. — У нее кровь на лице, а она думает о работе.

Я прижимаю салфетку к виску и морщусь.

— Кто-то же должен думать о планерке.

— Планерка обойдется без вас. Мир не рухнет.

— Вы недооцениваете масштаб моей незаменимости.

Уголок его рта едва заметно дергается. Почти улыбка. Но руки на руле по-прежнему сжаты слишком сильно.