Больница для бедных. Попаданка всех вылечит

– Пациент №314, Нина Терентьева. Женщина сорока пяти лет, паралич вследствие травмы шейного отдела позвоночника. Переведена в отделение нейрореабилитации после ДТП три года назад, – голос врача звучал монотонно. Он, мой лечащий врач, уже уже много раз повторял эту фразу для студентов и выучил ее назубок.

Семинар наконец закончился. Студенты с тихим перешёптыванием и жалостливыми взглядами покинули палату, оставив меня наедине с тишиной и знакомым потолком. Я могла бы переживать эту тишину как одиночество, но уже давно научилась растворяться в ней, уходя вглубь себя, где не было звука мониторов, запаха антисептика и тяжести собственного тела.

Сегодняшняя тишина была недолгой.

Первой пришла мама. Анна Степановна поставила на тумбочку скромный букетик поздних осенних астр.

— Доченька, — её голос, всегда чуть дрожащий, сегодня был особенно беззащитным. — Наташа вот обещала зайти. Сказала, не может не проведать.

Словно по сигналу, в дверях появилась Наташа. Моя подруга и коллега со старой работы. В её руках была не стерильная гроздь хризантем из ближайшего ларька, а одинокая, но прекрасная белая роза — такая, какие мы с ней любили. Она выглядела постаревшей и уставшей, но в её взгляде не было той растерянной жалости, которая была у всех. Была профессиональная, ворачебная ясность и глубокая, личная грусть.

— Здравствуйте, Анна Степановна, — тихо сказала Наташа, кладя цветок рядом с маминым букетом. Она подошла ко мне, уверенно поправила угол подушки, провела ладонью по моему запястью, проверяя пульс привычным движением. — Нинуля, как ты? — Это был не риторический вопрос близких, а точный, профессиональный, обращённый ко мне, а не к моей оболочке.

— Как она может быть? — мама не выдержала, и голос её сорвался. — Консилиум был сегодня. Три года… Три года! И всё то же. «Персистирующее состояние». «Поддерживающая терапия». Никаких прогнозов. Только ждать. Но разве можно просто ждать? — Она схватилась за край моего одеяла, её костяшки побелели. — Я верю, Наташенька. Верю, что ей ещё не всё отмерено. Что должно случиться чудо, какое-то равновесие должно восстановиться…

Наташа посмотрела на маму, потом снова на меня. В её глазах я прочитала всё, что она не решалась сказать вслух. Она, проработавшая двадцать лет в реанимации, не верила в чудеса. Она верила в цифры на мониторах, в показатели анализов, в безжалостную статистику. Она видела, какую жизнь — вернее, какое существование — эти аппараты поддерживали во мне. Я чувствовала её молчаливый вопрос, обращённый ко мне самой: «Тебе же тяжело? Ты же устала?»

И в ответ я могла послать лишь одну мысленную волну, один сплошной, немой крик: Да.

— Анна Степановна, — наконец проговорила Наташа, с трудом подбирая слова. — Вы должны беречь себя. Вы — её опора. Но и… нужно думать о том, что для Нины лучше. Иногда продолжать борьбу — это мужество. А иногда… остановить её — это милосердие.

Мама зарыдала, уткнувшись лицом в мою неподвижную ладонь. Наташа обняла её за плечи, тихо что-то шепча. В этот момент в палату вошёл он.

Сергей

Он казался чужеродным элементом в этой сцене женского горя. Он был в своём обычном пальто, но на лице его не было привычной за последний год отстранённости. Была какая-то леденящая решимость. Он молча кивнул Наташе и моей матери.

— Я… мы пойдём, — быстро сказала Наташа, словно поняв всё с полувзгляда. Она мягко, но настойчиво увела маму, которая, обернувшись, посмотрела на Сергея не с упрёком, а с бездонной, всепонимающей тоской. Дверь тихо закрылась.

Он не подошёл сразу. Постоял у порога, снял перчатки, медленно, будто собираясь с мыслями для важного выступления. Потом подошёл к кровати, но не сел. Взглянул на меня и сразу отвёл глаза – в них не было боли, скорее какое-то раздражение. Как будто моё неподвижное тело было ему упрёком, неудобной мебелью, которую некуда деть.

— Нина, — начал он. Голос был не тихим и не нежным. Он был ровным, деловым, с металлическим отзвуком усталости. — Надо поговорить. По-честному. Я больше не могу это тянуть.

Он засунул руки в карманы, покрутил плечами, скидывая невидимое напряжение.

— Три года. Ты думаешь, это легко? Каждый день – эта больница, этот запах, эти взгляды. «Бедный Сергей, как он держится». Держусь, блин. А жить-то когда? Мне сорок восемь. Не старик ещё. А жизнь проходит мимо. Всё, что у нас было, — оно закончилось в то утро. Осталось вот это, — он мотнул головой в мою сторону, даже не глядя. — И ничего больше не будет.

Он начал похаживать по маленькой палате, его шаги были резкими, отрывистыми.

— Я устал, Нина. До чёртиков. Устал от надежд, которые не сбываются. От врачей, которые разводят руками. От твоей матери с её вечными «авось да как-нибудь». Я хочу жить, понимаешь? Не существовать, как ты, а жить. Дышать полной грудью. Смеяться. Ездить куда-то. Завести… — он запнулся, но не из деликатности, а словно проверяя, можно ли уже выложить всё. Решил, что можно. — Завести детей. Я всегда хотел детей. Мы с тобой хотели. Но теперь… с тобой этого не будет. А у меня ещё может.

В его голосе прозвучала неприкрытая, эгоистичная жажда этой другой, возможной жизни. И в этот момент ко мне впервые за три года прокралась не боль, не тоска, а холодная, ясная волна антипатии.

— Да, я встретил женщину, — выпалил он, будто сбрасывая камень. — Молодую. Здоровую. Она не боится будущего. Она хочет того же, чего и я. И я хочу этого с ней. Но я не свободен. Я прикован к этой палате, к этой койке, к тебе. Бумажно, морально, как угодно.

Он остановился напротив меня, и теперь его взгляд стал выжидающим, почти обвиняющим.

— Я думал о разводе. Подать и всё. Но меня тогда сожрут. Все. Твоя мать, Наташа, все эти наши «друзья». «Бросил больную жену, тварь». «Выгодно ему, пока она жива – нельзя, а как умрёт…». Знаешь, что они шепчут? Что я жду твоей смерти. Что мне только этого и нужно. И они правы! — он почти крикнул, и в его глазах вспыхнула озлобленность. — Да, я этого жду! Это моё освобождение! Но ждать можно до бесконечности! Эти аппараты могут тянуть тебя ещё десять лет! И что, я должен десять лет ставить свою жизнь на паузу? Из-за какого-то призрака? Из-за пустой оболочки?

Его слова били по мне, как камни. Они не несли прежней боли от потери любви. Они несли унизительное, леденящее презрение к моему существованию. Я была не его трагедией, а его проблемой. Помехой.

— Так что никакого развода, — он понизил голос, и в нём зазвучала нечеловеческая, отталкивающая решимость. — Я не позволю им сделать из меня монстра. Не позволю себе застрять в этом аду из чувства долга, в котором уже даже долга нет. Осталась одна досада.

Он сделал шаг к розетке. Его движения теперь не были похожи на жест милосердия хирурга. Они были быстрыми, практичными, как у человека, который наконец-то нашёл способ избавиться от надоевшей помехи.

— Я устал мучиться. И устал смотреть, как мучаешься ты. Пора заканчивать этот фарс.

Не было паузы. Не было последнего взгляда. Просто лёгкий, сухой щелчок.

Шипение воздуха прекратилось. Пронзительная пищалка монитора затихла, словно захлебнувшись. Тишина, наступившая после, была иной. Не благодатной и освобождающей, а пустой и горькой. Как после скандала.

Сергей не вернулся к моей кровати. Не взял мою руку. Он постоял несколько секунд, глядя на замолкший аппарат, его плечи распрямились, будто с них свалился огромный груз. Он глубоко, с облегчением выдохнул.

— Всё, — произнёс он в пустоту, и в этом слове не было ни скорби, ни сожаления. Только констатация. Дело сделано. Препятствие устранено.

Он повернулся и вышел. Не оглядываясь. Его шаги в коридоре звучали быстро и легко.

А я… Я не чувствовала благодарности. Не чувствовала освобождения как милости. Сквозь накатывающую тьму и долгожданное избавление от мук пробивалось одно острое, последнее чувство – презрение. Холодное, беззвучное презрение к тому, кто пришёл не избавить меня от страданий, а освободить от меня свою жизнь. И в этом, последнем акте, он навсегда остался не мужем, совершившим тяжкий акт милосердия, а просто уставшим, себялюбивым человеком, который выбрал самый удобный для себя выход.

И тьма нахлынула, смывая и его, и всё остальное. А потом был свет.

Глава 1.

Свежий ветерок сулил прохладу, но до меня он добирался слабым, измученным дуновением, застряв в корсете и слоях батиста. Я стояла у резной балюстрады, чувствуя себя не отдыхающей, а заложницей собственного гардероба.

— Дышать вообще нечем, — проворчала я себе под нос, отчаянно обмахиваясь крошечным кружевным веером. Он был бесполезен, как зонтик от солнца в подземелье. Чистая декорация, призванная подчеркнуть «изящество» и «скромность» юной мисс Нинель Торнс. — Я не доживу, когда в этом мире придумают кондиционер.

— Что вы сказали?

Голос прозвучал прямо за спиной — спокойный, низкий, женский. Я вздрогнула и резко обернулась, сердце колотясь где-то в районе ущемлённого корсетом горла, готово было выскочить из груди от испуга. Позади, на скамейке в тени олеандра, сидела леди. Её шелковое платье, хоть и дорогое, было ещё более закрытым, чем моё, но на её лице не было и тени дискомфорта. Она смотрела на меня внимательным, изучающим взглядом. Скрыться за недопониманием было невозможно — она слышала всё отчётливо.

— Я… — голос мой предательски задрожал, превратившись в блеяние. Мысли, обычно вертлявые, встали колом.

— Повторите, что вы сказали про этот мир и кондиционер? — она не повышала тона, но в её вопросе чувствовалась стальная нить.

Паника застучала в висках. «Проваливай, Нина, проваливай сейчас же!» — кричал внутренний голос. Но ноги не слушались.

— Я… просто… — язык заплетался. Хорошо подготовленная к светским беседам Нинель Торнс растворилась, оставив на растерзание растерянную Нину.

Леди откинулась на спинку скамьи. Её взгляд, однако, не выражал ни ужаса, ни праведного гнева. Скорее, острое любопытство, приправленное лёгкой досадой.

— Вы попали сюда из другого мира? С Земли? — спросила она прямо, без предисловий.

Вопрос повис в воздухе, такой невероятный и в то же время единственно логичный. Я открыла рот, чтобы снова запинаться, но под её взглядом ложь показалась не просто бесполезной, а оскорбительно глупой.

Я медленно кивнула, не в силах вымолвить слово.

Молодая леди вздохнула. Но это был не вздох разочарования.

— Что же вы «просто»? — в её голосе зазвучало строгое, почти материнское неодобрение. — Впредь будьте осмотрительнее. На моём месте мог оказаться кто угодно. Ваши слова могли быть истолкованы превратно, и последствия для вас были бы… крайне неприятными. Вы же знаете, что проиходит с иномирянками?

Она сердилась. Но, что поразительно, сердилась не на моё происхождение, а на мою вопиющую неосторожность. Это открытие было подобно глотку того самого свежего воздуха.

— Впредь я буду осмотрительнее, — выдохнула я, обретая дар речи. Любопытство пересилило страх. Я бросила взгляд на свободное место на скамье. — Вы позволите? Меня… здесь зовут Нинель Торнс.

— Леди Агата, — представилась она, кивком разрешая сесть. — И вам стоит постараться забыть, как вас звали прежде. Вы всегда и везде — Нинель Торнс. По крайней мере, до замужества.

Последние слова она произнесла с лёгкой, снисходительной улыбкой, как констатацию очевидного факта.

— Но я не хочу замуж, — вырвалось у меня с искренним, юношеским возмущением, которое я уже не могла сдержать.

Леди Агата подняла бровь. В её глазах мелькнула лукавая искорка, словно она услышала наивный, но забавный вопрос.

— Этот мир не так снисходителен к старым девам, как ваша прежняя родина, — мягко, но твёрдо сказала она. — Неужели вы хотите стать изгоем? Получить вечное осуждение общества? Это ведь не самый приятный удел.

Её тон был мягким, но вопрос висел в воздухе, полный невысказанных последствий.

— А вы… — я рискнула взглянуть на неё прямо. — Вы вышли замуж, чтобы не стать изгоем?

Её лицо озарила тёплая, нежная улыбка, полностью преобразив строгие черты.

— Нет, — ответила она просто. — Мне повезло. Я вышла замуж по любви.

В этот момент её взгляд скользнул за мою спину, и в нём вспыхнуло такое яркое, безудержное обожание, что стало ясно — она не лжёт.

— Вот вы где, моя дорогая. Я вас повсюду искал.

Позади меня оказался мужчина. Высокий, с благородными чертами лица и спокойными глазами, которые сейчас смотрели только на леди Агату с той же безраздельной преданностью.

— В бальном зале было невыносимо душно, я вышла подышать и встретила мисс Торнс, — объяснила леди, протягивая ему руку. Он мгновенно принял её, помогая встать с той почтительной нежностью, которая говорит о глубокой привязанности.

Когда она поднялась, складки платья расправились, обтянув аккуратный, округлый живот. Супруг леди Агаты положил на него свободную руку с таким естественным, бережным жестом, что у меня ёкнуло сердце от чего-то похожего на зависть и умиление одновременно.

— Прости, что заставил тебя скучать. Дела, которые нужно было завершить перед нашей поездкой, — в его голосе звучало искреннее раскаяние. Он поднёс её руку к губам.

— Я не скучала, — успокоила его леди Агата, и её взгляд снова обратился ко мне. — Кстати, позволь представить: мисс Нинель Торнс. Дорогой, я подумываю пригласить её с нами на взморье в качестве моей компаньонки. Как ты смотришь на это?

Я замерла, не веря своим ушам. Пять минут знакомства — и такое предложение?

— Благодарю, но… — я замялась, представляя кислые лица мистера и миссис Хилл. — Мои опекуны… Вряд ли они смогут оплатить такую поездку. Они привезли меня сюда только для того, чтобы… поскорее сбыть с рук.

Лорд Хествил мягко улыбнулся, и в его улыбке не было и тени насмешки.

— Если моя жена приглашает вас как свою компаньонку, то, разумеется, все расходы — за наш счёт, — сказал он, доставая из кармана жилета аккуратную визитную карточку. — Завтра, в двенадцать, мы будем рады видеть вас и ваших опекунов у нас на чаепитии. Чтобы обсудить детали и познакомиться поближе.

Я, почти на автомате, сделала реверанс (спасибо, мышечная память Нинель) и взяла карточку, как драгоценность.

— Хорошего вам вечера, Нинель, — ласково сказала леди Агата, и пара, сплетясь руками, удалилась по набережной, погружённая в свой тихий, счастливый мир.

Я же стояла, сжимая в пальцах твёрдый картон, где были выведены изящным шрифтом имя и адрес. В груди бушевала буря из недоверия, надежды и страха. Неужели это… шанс? Шанс вырваться из-под крыла опекунов, чья «забота» была тоньше паутины и горше полыни? Миссис Хилл с её вечными упрёками и подсчётом каждой потраченной на меня монеты наверняка будет в восторге от возможности избавиться от обузы даром. Загадкой оставалось лишь одно: зачем они вообще взяли на себя эту опеку, если их переполняла такая неприкрытая антипатия?

С последним взглядом на удаляющиеся фигуры лорда и леди, я повернулась и, подбирая тяжёлые складки платья, пошла на поиски своей «благодетельницы». Пора сообщить старухе радостную новость. Её мечта сбывается — от меня избавляются раньше срока.

Я застала миссис Хилл в салоне отеля, где она с важным видом потягивала чай, обмениваясь с соседкой по столу сплетнями, которые были слышны на весь зал. При моём приближении её длинное, лошадиное лицо вытянулось ещё больше, приняв выражение предсказуемого неудовольствия.

— Нинель, наконец-то. Где ты пропадала? Приличия… — начала она заученным тоном.

Я не дала ей разойтись. Положив на стол рядом с её чашкой белоснежную визитную карточку, я произнесла как можно более бесстрастно: — Леди Агата и ее супруг лорд Грэм приглашают нас с вами на чаепитие завтра в двенадцать. Они предлагают мне стать компаньонкой леди на время их поездки на взморье.

Тишина, которая воцарилась, была звонкой. Соседка замерла с печеньем на полпути ко рту. Миссис Хилл уставилась на карточку, будто та была отравленной змеёй.

— Компаньонкой? — наконец выдавила она, и в её голосе зазвенела сталь, которую она обычно приберегала для горничных. — Ты с ума сошла, девочка? Или они? Компаньонка — это прислуга. Облагороженная, но прислуга! Ты — Нинель Торнс, пусть и без гроша за душой, но знатного рода. Твоё место — выйти замуж, а не прислуживать чужим жёнам!

Она говорила громко, с пафосом, явно рассчитывая на публику. Её щёки покрылись нездоровым румянцем.

— Но, миссис Хилл, — попыталась я вставить слово, сохраняя покорный тон, — это возможность…

— Возможность опозорить своё имя! — перебила она, ударив ладонью по столу так, что фарфар звякнул. — Я не для того вытаскивала тебя из той лачуги, тратила средства на приличные платья и везла на этот курорт, чтобы ты скатилась до положения служанки! Что подумают люди? Что мы так обнищали, что родственница миссис Хилл вынуждена идти в компаньонки? Это немыслимо!

Она произносила слово «компаньонка» с таким презрением, будто это было что-то грязное и низменное. В её глазах горел не просто гнев, а настоящая ярость, иррациональная и пугающая. Тут было нечто большее, чем просто беспокойство о репутации.

— Они берут все расходы на себя, — тихо, но чётко добавила я, пытаясь найти её слабое место. — Это избавит вас от дальнейших трат на моё содержание.

Этот аргумент, который, как мне казалось, должен был её смягчить, возымел обратный эффект. Её глаза сузились до щелочек.

— А, так вот оно что! — прошипела она, понизив голос, но от этого её слова стали только ядовитее. — Думаешь, я не вижу, куда ты клонишь? Хочешь сбежать. Смыться из-под нашей опеки, пока мы не пристроили тебя как следует. Нашла себе богатых покровителей, да? Думаешь, они тебе заменят семью? Наивная дура! Они поиграются с тобой, пока леди не наскучит, и вышвырнут, как надоевшую игрушку. А что тогда? Репутация запятнана, приданого нет, и брак с достойным человеком станет для тебя несбыточной мечтой. Ты погубишь себя и опозоришь нас!

Она говорила с такой убеждённостью, с таким жаром, что на мгновение я и сама усомнилась. А что, если она права в своём цинизме? Но тут я вспомнила взгляд леди Агаты — не осуждающий, а предостерегающий. Взгляд её мужа — спокойный и благородный. Нет, это было иное.

— Миссис Хилл, — сказала я, поднимаясь. Голос мой, к моему удивлению, звучал твёрдо. — Приглашение уже сделано. Вежливость требует, чтобы мы явились на чаепитие и выслушали предложение лорда и леди Грэм. Отказывать им без веской причины — значит нанести оскорбление, последствия которого для вашего положения в обществе могут быть куда серьёзнее, чем если бы ваша бедная родственница стала компаньонкой в благородном доме.

Я видела, как мои слова попали в цель. Мысль о возможном оскорблении влиятельных аристократов заставила её побледнеть. Её алчность и страх перед социальным падением вступили в короткую, яростную схватку.

— Ты… ты неблагодарная… — прохрипела она, но запал уже выходил из неё. Она уставилась на визитку, будто пытаясь сжечь её взглядом. — Хорошо. Мы пойдём. Но только для того, чтобы вежливо отказаться. Я найду способ это сделать. Поняла? Никаких компаньонок!

Я молча кивнула, зная, что битва за это решение только начинается. Но внутри уже теплилась непоколебимая решимость. Этот шанс, этот глоток свободы и возможность быть полезной не в качестве невесты на выданье, а как человек, я не упущу. Даже если ради этого придётся вступить в открытую конфронтацию с женщиной, чья «опека» с каждым днем всё больше напоминала удушающие объятия.

Мои уважаемые и горячо любимые читатели! Приглашаю вас в наш литмоб

"Вторая жизнь лекаря"

https://litnet.com/shrt/qnNw">https://litnet.com/shrt/WxK2

Глава 2.

В доме лорда Грэм царила сдержанная, но безупречная роскошь. Мраморный пол в холле, высокие окна, залитые солнцем, и тишина, нарушаемая лишь мерными шагами дворецкого. Мистер и миссис Хилл, облачённые в свои лучшие, хоть и слегка вышедшие из моды наряды, казались на этой фоне выцветшими и невзрачными. Миссис Хилл нервно поправляла кружевной воротничок, её взгляд метался по дорогим гобеленам, в котором читалась смесь жадности и робости.

Нас провели в светлый салон с видом на ухоженный сад. Леди Агата, в изящном платье лавандового оттенка, уже ждала нас, сидя в кресле у камина. Лорд Грэм стоял у окна, и его спокойная, уверенная поза сразу задала тон всей встрече. После обмена формальными приветствиями и первых глотков ароматного чая миссис Хилл, собравшись с духом, начала свою заготовленную речь.

— Мы, разумеется, бесконечно польщены вашим вниманием к нашей Нинель, — начала она слащаво, — но, как её законные опекуны, озабочены прежде всего её благополучием и будущим. Положение компаньонки… — она сделала паузу, подбирая слова, — не совсем соответствует её происхождению. Мы лелеем надежду устроить её судьбу более достойно. У нас уже есть… определённые перспективы.

— Перспективы? — мягко переспросила леди Агата, поставив фарфоровую чашку на блюдце. Звон был тихим, но отчётливым. — И каковы же эти перспективы, миссис Хилл? Вы имеете в виду мистера Гроувера?

Миссис Хилл вздрогнула, как от пощечины. Её лицо покрылось пятнами.

— Я… я не совсем понимаю, о ком вы…

— О фабриканте Гроувере, — продолжила леди Агата тем же ровным, но не оставляющим пространства для манёвра тоном. — Человеке, несомненно, состоятельном. Но, как мне известно, не имеющем ни намёка на аристократическое происхождение, да и репутация его в деловых кругах… скажем так, не безупречна. Вы планировали выдать мисс Торнс за него замуж, не так ли? За весьма солидное вознаграждение от жениха, разумеется.

В салоне повисла ледяная тишина. Мистер Хилл, до этого молчавший, закашлялся. Я смотрела на свою опекуншу, и кусочки пазла наконец сложились в отвратительную картину. Их скупость, желание поскорее «пристроить» меня, отсутствие какой-либо искренней заботы.

— Это клевета! — выкрикнула миссис Хилл, вскакивая с места. Её чашка опрокинулась, оставив на скатерти коричневое пятно. — Мы заботимся о девушке, как о родной! Мы хотим для неё стабильного, обеспеченного будущего!

— Будущего, которое вы продаёте, — прозвучал спокойный, весомый голос лорда Грэма. Он не спеша отошёл от окна. Его присутствие, до этого почти незаметное, внезапно заполнило собой всю комнату, наэлектризовав воздух. — Мы провели небольшие изыскания, миссис Хилл. И мистер Хилл. Ваша… деятельность стала нам известна.

Миссис Хилл замерла, уставившись на него с открытым ртом.

— Вы и ваши… партнёры, — продолжил лорд, произнося последнее слово с лёгким оттенком брезгливости, — взяли под опеку несколько сирот из благотворительных заведений за последние пять лет. Молодых девушек с более-менее приемлемой родословной, но без средств. Вы приодели их, наспех обучили манерам и «вывели в свет» с одной целью: выгодно выдать замуж, получив от женихов значительные «откупные» за ваши хлопоты. После чего благополучно забывали о своих подопечных, если те, конечно, не обращались к вам за помощью, оказавшись в бедственном положении.

Лорд Грэм сделал паузу, дав своим словам осесть.

— Это не опека. Это торговля. Торговля живыми людьми под прикрытием благотворительности.

— У вас нет доказательств! — прошипел наконец мистер Хилл, его лицо стало землистым.

— О, поверьте, есть, — лорд Грэм слегка улыбнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. — Свидетельства нескольких из ваших бывших… подопечных. Финансовые отчёты. Переписка. Всё это, в случае необходимости, может быть предоставлено в суд. Скандал будет грандиозным. Ваше положение в обществе, и без того шаткое, будет уничтожено полностью. Вас ждёт не просто бедность, миссис Хилл. Вас ждёт бесчестье и тюрьма.

Слова падали, как удары молота. Опекуны сидели, сломленные, уничтоженные. Вся их ложь, алчность и цинизм были выставлены на свет одним бесстрастным монологом.

Леди Агата снова заговорила, и её голос теперь звучал не как обвинение, а как приговор.

— Вам предоставляется выбор. Вы немедленно и безоговорочно отказываетесь от опеки над мисс Нинель Торнс в пользу нашего дома. Все формальности будут улажены нашими юристами. Взамен мы не станем обнародовать собранные сведения. Вам будет позволено… исчезнуть. Уехать и более никогда не заниматься этим грязным ремеслом.

— А если мы откажемся? — хрипло спросил мистер Хилл, но в его тоне уже не было угрозы, лишь последняя, жалкая попытка торга.

Лорд Грэм посмотрел на него так, словно рассматривал что-то неприятное, прилипшее к подошве.

— Тогда к завтрашнему вечеру ваши имена будут на первых полосах всех газет. Выбор за вами.

Миссис Хилл беззвучно заплакала, но слёзы эти были слёзами злобы и страха, а не раскаяния. Они быстро подписали бумаги, которые тут же вынес дворецкий. Их руки дрожали.