Больница для бедных. Попаданка всех вылечит
- -
- 100%
- +
Пройдя какое-то время вдоль обрыва, тропинка круто взметнулась вверх и вывела нас на небольшой, открытый всем ветрам мыс. Трава здесь была короткой и жесткой, выгоревшей на солнце и вылизанной солеными шквалами. И там, на вершине соседнего утеса, резко вздымавшегося из воды подобно хребту допотопного чудовища, я увидела здание.
Не дом, а именно здание – величественное, строгое, высеченное из темного, почти черного базальта. Оно не строилось, а, казалось, выросло из самой скалы, вросло в нее клыками фундаментов и острыми шпилями башен. Это была не крепость для жизни, а цитадель для отчуждения: высокие глухие стены, редкие узкие окна-бойницы, угрюмые контрфорсы. Ничего уютного, ничего солнечного. Оно стояло над бушующим внизу морем, как молчаливый страж вечности, и даже на таком расстоянии ощущалась его холодная, отчужденная мощь. Оно бросало вызов самому горизонту.
— Что это? — спросила я, невольно остановившись, чувствуя, как легкий трепет восхищения смешивается с непонятной тревогой.
Леди Агата тоже подняла взгляд на утес, и ее лицо стало задумчивым.
— Это Вересковый замок. Там живет наш сосед, лорд Редмонд.
— Он выглядит… неприступным.
— Он и есть неприступным. У нас здесь зовут его «дом нелюдимого дракона».
Я повернулась к ней, удивленная этим словом, таким неожиданным и архаичным в этой реальности.
— Дракон? Почему дракон?
Леди Агата задумалась, ее профиль на фоне пламенеющего неба казался вырезанным из камня.
— Это старые легенды, Нинель. Очень старые. В них говорят, что некогда в этом мире существовали могущественные существа – драконы. Но они были не просто огромными змеями. Они могли принимать человеческую форму, жить среди людей, даже создавать семьи. Роды, в которых такая кровь течет… они считаются особенными. Лорд Редмонд – из одного такого рода. Но, повторю, это всего лишь легенды. Суеверия и сказки для простолюдинов.
Я смотрела на темный замок, и в душе что-то шевельнулось – не страх, но странное, почти мистическое чувство узнавания чего-то, чего не могла знать. Легенды о драконах… в моем мире это были лишь фантазии книг и экранов. Здесь же, под аккомпанемент вечного морского ропота и в тени этого угрюмого замка, они казались частью самой ткани этого места, его подлинной, скрытой истории, его темной, пульсирующей веной.
— Почему он нелюдим? — спросила я, возвращаясь к более земным, понятным берегам.
Леди Агата вздохнула, и ее взгляд скользнул по тропинке, ведущей вниз, к нашему дому.
— Он вдовец. Воспитывает сына одного. Мальчика-сорванца, как говорят. Наверное, ему уже лет десять, а может, и двенадцать. Трудный возраст.
— Что случилось с его женой?
Леди Агата замолчала, и ее глаза, отражавшие последние отсветы заката, стали глубокими и печальными, как вода в подземном гроте.
— Она умерла. В родах.
Море шумело внизу, и этот вечный гул теперь казался не просто звуком, а глубоким, древним дыханием, выдохом самой земли или того дракона, о котором шла речь. Я почувствовала острый, ледяной холодок у сердца, пробежавший по спине, несмотря на теплый ветер.
— В родах… — тихо проговорила я, и слова потерялись в шуме волн.
— Да, — сказала леди Агата, и ее голос прозвучал приглушенно, словно она боялась потревожить чей-то сон. — Эти случаи, в древних семьях породили другую легенду. О том, что в родах, где в крови есть эта… древняя сила, женщины часто умирают. Слишком велика цена за то, чтобы дать жизнь наследнику такой линии. Говорят, что сила дракона в ребенке требует слишком много от матери, сжигает ее изнутри. Это, конечно, тоже сказка. Но… она живет. И люди в этих семьях живут с этой тенью. Она становится их спутником.
Я посмотрела на нее, и шутка, которая должна была стать легкой, отгораживающей нас от мрака, вышла неуверенной, сорвавшимся шепотом:
— Надеюсь, в роду лорда Грэма не было таких драконов.
Леди Агата не ответила сразу. Она нахмурилась, ее тонкие брови сошлись, а глаза, обычно такие ясные, стали серьезными и почти жесткими, как море перед штормом. Она посмотрела куда-то вдаль, на стык темнеющей воды и неба, а потом медленно, очень медленно перевела взгляд прямо на меня.
— Были, Нинель. Про род Грэма тоже ходит такая легенда.
Тишина, воцарившаяся между нас, была гуще ночи и тяжелее морской воды. Шум прибоя, еще недавно ласкавший слух, теперь казался настойчивым, монотонным, почти угрожающим – отсчетом какого-то неотвратимого ритма. Я смотрела на лицо Агаты – на ее спокойную, обычно безмятежную красоту, озаренную теперь алым отблеском умирающего дня, – и видела в нем не только радость будущего материнства, но и эту тень. Тень древней истории, страшной сказки, которая вдруг коснулась ее лично.
— Это… всего лишь легенда, — сказала я, из последних сил вкладывая в слова всю твердость, на которую была способна, пытаясь отогнать холодок в собственной душе.
— Да, — согласилась она, но ее голос был тихим, как шелест прибрежной травы. — Всего лишь легенда. Но легенды, Нинель, иногда живут так долго, что врастают в землю и в кровь. Они становятся частью реальности. Они формируют судьбы. И страх. И надежду. Особенно надежду на то, что твоя история окажется исключением.
Мы стояли там, на краю мыса, две женщины, маленькие и хрупкие на фоне двух грандиозных величин: темного, безмолвного замка на утесе и безграничного, вечно говорящего моря. И между нами теперь лежало не только доверие и дружба, но и это новое, тяжкое знание – знание о тени, которая могла лежать не где-то там, в чужой судьбе, а на нашем общем будущем, на той новой, хрупкой жизни, которую леди Агата носила под сердцем.
Ветер усилился, принеся с собой свежий, почти холодный запах далекой глубины. Я взяла ее руку в свою – не для поддержки, а для союза. Ее пальцы были прохладными.
— Мы должны быть сильными, — сказала я, и слова эти были обращены к морю, к замку, к самой судьбе. — Мы должны сделать все, чтобы эта легенда осталась сказкой. Мистер Реннис с его карболовым раствором, миссис Барлоу с ее золотыми руками… и я. Со всем, что я знаю и чего не знаю. Мы все здесь.
Леди Агата посмотрела на меня, и в ее глазах, затуманенных на мгновение раздумьем и печалью, медленно, как восход из-за тучи, вернулся свет – уже не безмятежный, а твердый, как скала, свет решимости.
— Да, — сказала она просто и ясно. — Мы все здесь. И мы сделаем все. Драконы останутся в легендах. Наша реальность, — она положила свободную руку на свой живот, — будет светлой.
Мы повернулись спиной к Вересковому замку и пошли назад по тропинке, ведущей к «Морской башне», к нашему светлому, уютному дому, где в окнах уже зажигались желтые, теплые огни. Но я чувствовала, как на спину мне ложится невидимый, тяжелый взгляд с того утеса.
Я почувствовала его – этот взгляд. Не зрительный, а скорее давление, тяжесть внимания, направленного точно в центр спины. Мне захотелось резко оборвать его, доказать, что мы не убегаем, а просто возвращаемся домой. И я обернулась.
Вересковый замок был уже почти слит с темнотой наступающей ночи. Его острые силуэты стали размытыми, растворились в глубокой синеве неба и моря. Но в одной из башен, самой высокой, мерцал единственный огонь. Не теплый, желтый свет, как в наших окнах, а холодное, зеленоватое пятно.
Мне вдруг стало совершенно ясно: там, за тем узким окном, кто-то стоял и смотрел на наш мыс, на две маленькие фигуры на краю света. Возможно, это был сам лорд Редмонд. Возможно….там не было никого, и у меня разыгралось воображение.
Мы вернулись в «Морскую башню» без приключений. Дом встретил нас не просто теплом и светом, но целой симфонии уюта: запахом жареного куропатки и свежего хлеба из кухни, тихим шепотом углей в камине гостиной, мягким светом ламп под желтыми абажурами. Этот свет был физическим ответом темному, холодному огню в башне. Здесь было безопасно.
В столовой нас уже ждал лорд Грэм. Он сидел в кресле у огня, читая газету, но, увидев нас, сразу поднялся. Его лицо, обычно спокойное и немного отстраненное, выражало легкую тревогу.
— Агата, дорогая, ты так долго. Я начинал волноваться, — сказал он, подходя и мягко касаясь руки своей жены.
— Мы просто гуляли, Генри, — ответила леди Агата, ее голос снова стал легким и домашним. — Вечер был таким прекрасным.
— До самого утеса? — спросил он, и в его голосе я услышала не просто вопрос, а тонкое знание этих мест, их привычных маршрутов и границ.
— Да, — сказала я, чувствуя себя немного посторонним в этой семейной сцене. — Мы ходили к утесу. Смотрели на дом соседа.
Лорд Грэм замер на мгновение. Его глаза, светлые и проницательные, изучили меня, затем перешли на лицо его жены. Он не выглядел удивленным, скорее озадаченным, как человек, который соприкасается с тем, о чем предпочитает не думать.
— На Вересковый замок, — медленно проговорил он. — Я видел его сегодня, когда объезжал верхом границы владений. Следил за целостностью ограды на периметре. Ветер с моря, особенно зимой, ломает доски, приходится постоянно проверять. Не дом, я про соседа.
В его словах была практичность, хозяйская забота о границах и порядке.
— Лорд Редмонд тоже выезжает? — спросила Агата, садясь в кресло.
— Его люди занимаются его землями. Он сам… редко появляется, — ответил Грэм, выбирая слова осторожно. — Но сегодня я видел его на дальнем краю его парка.
В комнату в этот момент вошла миссис Бернс, экономка. Она несла поднос с чайником и фарфоровыми чашками. На ее лице, всегда уравновешенном и профессионально доброжелательном, лежала тень заботы.
— Мистер Грэм просил приготовить для вас чай после прогулки, леди Агата. Ветер с моря прохладный, нужно согреться, — сказала она, расставляя чашки на маленьком столике. Ее движения были точными, почти хирургически аккуратными – она была главной силой, державшей дом в идеальном порядке, когда хозяев не было.
— Спасибо, — сказала Агата с теплой улыбкой. — И спасибо за то, что держали дом в таком прекрасном состоянии до нашего приезда. Мы все чувствуем вашу заботу.
Миссис Бернс, слегка поклонилась.
— Это моя обязанность, мадам. Хотя, конечно, без вас дом был очень тихим. Дженни и Марта старались поддерживать чистоту, но жизнь, конечно, возвращается только с хозяевами.
Она упомянула Дженни и Марту – двух служанок, которых я видел лишь мельком, всегда занятых и немного робких. Они были частью этого маленького мира, его кровеносной системой. И они тоже жили здесь все эти месяцы, пока Агата и Генри были в городе. Они знали каждый уголок, каждый звук дома.
Лорд Грэм, приняв чашку от миссис Бернс, вернулся к своей мысли.
— Ограда на северной стороне требует внимания, — сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к нам. — Дожди и ветер расшатали несколько столбов. Я напишу Симону, чтобы он занялся этим в ближайшие дни.
Симон был местным мастером, человеком, который делал все – от починки забора до мелкого ремонта в доме. Его имя постоянно возникало в разговорах, как имя некоего универсального хранителя материального мира вокруг нас. Все эти люди – Бернс, Дженни, Марта, Симон – были не просто слугами. Они были живыми стенами «Морской башни», ее опорой и силой.
Глава 4.
Следующие дни стали похожи на мягкую, постепенно раскрывающуюся акварель. Я начала обживаться. Миссис Бернс провела меня по всем помещениям, показывая кладовые, чулан, где хранились старые журналы и книги, даже небольшую библиотеку в западном крыле – полки там были забиты романами прошлого века и географическими атласами. Я чувствовала себя не гостем, а частью этого дома. Мои обязанности были четкими: сопровождать леди Агату, следить за ее самочувствием, быть ее компаньонкой и, по сути, доверенным лицом. Но между этими обязанностями возникали пустоты, заполняемые самой жизнью.
Мы гуляли каждый день, если погода позволяла. Но теперь наши маршруты избегали утеса и Верескового замка. Мы бродили по саду, по тропинкам в сторону деревни, по берегу в стороне от скал. Агата говорила о планах для детской комнаты, о тканях для штор и обивки мебели, о книгах, которые она хотела читать будущему ребенку. В этих прогулках была нормальность, здоровая, земная радость ожидания, которая казалась самым мощным заклинанием против древних страхов.
Однажды, после нашего возвращения, миссис Бернс сообщила, что к нам ожидается визит.
— Миссис Барлоу, мадам. Она просила позволения прийти сегодня после полудня, — сказала экономка.
Миссис Барлоу. Вдова, о которой говорил доктор Реннис. «Золотые руки». Я почувствовала легкое волнение, смешанное с надеждой.
Когда она прибыла, я ожидала увидеть старую, скрюченную годами женщину. Но миссис Барлоу, появившаяся в гостиной, была другой. Она была, пожалуй, лет пятидесяти, стройная, с прямой осанкой, которая говорила о дисциплине и внутренней силе. Волосы, собранные в тщательную, но не строгую сетку, были темными с проседью. Глаза были светло-серыми, почти прозрачными, и в них читался не возраст, а огромный, сосредоточенный опыт. Она держала в руках небольшой тканевый сверток.
— Леди Агата, — сказала она, и ее голос был низким, мягким, но очень четким. — Доктор Реннис говорил, что вы вернулись в «Морскую башню».
Агата приветствовала ее с искренней теплотой, и я представилась как Нинель Торнс, компаньонка и помощница. Миссис Барлоу оценила меня одним быстрым, но глубоким взглядом, как опытный мастер оценивает новый инструмент – не с предубеждением, а с интересом.
— Доктор говорил о ваших навыках, миссис Барлоу, — сказала я. — Он считает ваши руки бесценными для любой семьи.
— Руки остаются руками, мисс Торнс. Они делают то, что им велено. А опыт… опыт просто учит, как делать это лучше и быстрее. Но благодарю вас за слова.
Она развернула свой сверток. Это были не готовые изделия, а образцы тканей, выкройки, несколько небольших, но идеально выполненных детских вещей – крошечная рубашечка, чепчик, даже маленькие мягкие башмачки. Каждая деталь была проработана с такой точностью и любовью, что казалась почти живой.
— Я начала работу над тем, что вы обсуждали с доктором, — сказала она Агате. — Но я также пришла с предложением. Для детской комнаты… помимо постельных принадлежностей и одежды, важна атмосфера. Я могу помочь с оформлением. Не просто шитьем, но и… организацией пространства.
И тут, слушая ее, я почувствовала внутренний импульс. Знания из моей прежней жизни – неясные, отрывчатые, но глубокие – начали выстраиваться в предложения.
— Миссис Барлоу, — вмешалась я, стараясь звучать уверенно. — Вы говорите об организации пространства. В столице я читала о новых идеях в обустройстве детских комнат. Не только о красоте, но о… безопасности и удобстве для матери.
Оба женщины смотрели на меня с интересом.
— Например, — продолжила я, — расположение кроватки. Не в углу, где может быть сыро и мало света, но и не прямо у окна, где холодные сквозняки. Центр комнаты, близко к камину, но не слишком близко… с возможностью легко подойти к ребенку с любой стороны. И пеленальный стол… он должен быть не просто столом. Он должен иметь полки для всего необходимого прямо под руками, чтобы не нужно было каждый раз отходить и искать. И высота его должна быть такой, чтобы леди Агата не нагибалась слишком низко.
Миссис Барлоу слушала, не двигаясь. Затем ее губы слегка приподнялись в почти улыбке.
— Это практично, мисс Торнс. Очень практично. В деревнях часто ставят кроватку где придется, а пеленают на обычном столе или даже на кровати.
— Также, — добавила я, вдохновленная ее реакцией, — освещение. Лампа с мягким, рассеянным светом, не яркая, чтобы не пугать ребенка ночью, но достаточная для того, чтобы видеть все четко. И возможно… небольшая перегородка или ширма, чтобы создать укромный уголок для кормления, если в комнате будут другие люди. Вы же планировали сами кормить машыла?
Агата улыбалась, ее глаза светились.
— Нинель, это прекрасные идеи! Они звучат так… современно. Так продуманно. И да, я буду кормить ребенка сама.
— Это просто логика, леди Агата, — сказала я, но внутри чувствовала гордость. Это были не просто «новые идеи». Это был системный подход, смесь эргономики и психологии, понятий, которые в этом мире еще не имели названий, но существовали как интуитивная потребность в удобстве и безопасности.
Миссис Барлоу положила образцы тканей на стол и аккуратно сложила свои выкройки.
— Я могу воплотить это, — сказала она просто. — Я понимаю, что вы хотите. Это не просто комната для ребенка. Это… пространство для начала жизни. Безопасное. Удобное. Я сделаю все по вашим описаниям. И помогу разместить все так, как вы говорите.
После ее отъезда мы, вместе с Агатой, начали действительно планировать детскую. Мы выбрали комнату на солнечной стороне дома, не слишком большую, но с хорошим окном и камином. Я нарисовала на бумаге простой план – где будет кроватка, где пеленальный стол, где кресло для Агаты, где полки для книг и игрушек. Это была схема, но она казалась волшебной – чертеж будущего, реального, светлого, защищенного пространства.
Симон был вызван для оценки комнаты и изготовления пеленального стола по моим описаниям. Когда я объясняла ему высоту, глубину и необходимость полок, он слушал, поначалу скептически, но затем его глаза, практичные и умные, загорелись интересом.
— Это умно, мисс Торнс, — сказал он, потирая бороду. — Не надо бегать по комнате. Все под рукой. Я сделаю.
И так, день за днем, «Морская башня» превращалась не просто в дом, а в крепость, готовую к новой жизни. Каждый человек здесь – от лорда Грэма, заботящегося о внешних границах, до миссис Бернс, поддерживающей внутренний порядок, до Симона и миссис Барлоу, создающих физическое воплощение наших планов – был частью этой подготовки.
Следующие дни были заполнены спокойной рутиной и приятными хлопотами. Симон уже стучал молотком в выбранной для детской комнате, а миссис Барлоу приходила с новыми образцами льна и батиста, обсуждая стежки и отделку. Но однажды утром леди Агата пожаловалась на легкую мигрень и предпочла остаться в своей комнате, попросив не беспокоиться и насладиться хорошей погодой.
Я решила прогуляться одна. День был прохладным, но солнечным, с резким, чистым воздухом, который словно обжигал легкие, наполняя силой. Ветер с моря гнал по небу быстрые, рваные облака, отчего свет постоянно менялся – то яркий и ослепительный, то приглушенный и таинственный.
Я свернула с привычной тропинки в сторону деревни и пошла вдоль берега по направлению к востоку, куда мы с Агатой еще не заглядывали. Берег здесь был более диким, каменистым. Через некоторое время я увидела, как линия скал образует естественную дугу, скрывающую небольшую, уединенную бухточку. Любопытство потянуло меня вперед.
Обогнув выступ скалы, я замерла от неожиданной красоты. Это была крошечная лагуна, почти идеально круглой формы, защищенная от ветра и волн высокими темными утесами. Вода здесь была не свинцово-серой, как в открытом море, а изумрудно-зеленой и прозрачной, словно аквамарин. Песок под ногами был чистым, почти белым, усыпанным мелкими ракушками. Тишина стояла абсолютная, нарушаемая лишь мягким плеском волн, набегавших на камни у входа в бухту. Это место казалось забытым миром, чашей из камня и воды, наполненной соленым воздухом и покоем.
Я сделала несколько шагов по песку, вдыхая этот покой полной грудью. И тут движение на воде привлекло мой взгляд.
Примерно в двадцати метрах от берега из зеленой глубины показалась фигура. Сначала это была лишь темная тень, но через мгновение человек выпрямился, и вода, доходившая ему до пояса, расступилась.
Это был мужчина. Его торс, выхваченный из холодной воды резким северным светом, казался высеченным из того же камня, что и окружающие скалы. Широкие плечи, рельефные мышцы живота и рук, резкие тени под ключицами – все говорило не об изнеженной силе спортсмена, а о суровой, привычной к труду и стихии мощи. Вода стекала с него обильными, блестящими ручьями, скатываясь по смуглой коже, покрытой старыми, едва заметными шрамами – белыми черточками на предплечье, более темным следом у ребра. Соленые капли сверкали в его белых, словно снег волосах, длинных, ниспадающих на плечи.
Он двигался к берегу уверенно, преодолевая легкое сопротивление воды, и с каждым его шагом обнажалось все больше – мощные бедра, длинные, сильные ноги. Его движение было чем-то первобытным, естественным и абсолютно не стыдящимся этой наготы. Он не видел меня, стоявшей в тени скалы, завороженной этим неожиданным зрелищем.
Щеки мои вспыхнули жарким, постыдным румянцем. Мысль о том, что я подсматриваю, ударила с силой физического толчка. Я резко, почти болезненно, отвернулась, уставившись на причудливую трещину в скале перед собой. Сердце колотилось где-то в горле, стуча бешеным, нелепым ритмом. В ушах стоял шум, смешанный с грохотом собственной крови и далеким плеском волн, от которого теперь, казалось, исходила та же самая, дикая и смущающая энергия.
Я слышала, как он вышел из воды на песок. Слышала мягкий, шуршащий звук – возможно, он вытирался, или натягивал одежду. Я не смела обернуться. Всё мое существо кричало о необходимости немедленно уйти, исчезнуть, но ноги будто вросли в песок. Бежать было бы еще более нелепо и заметно.
Через несколько мучительно долгих секунд я все же рискнула бросить беглый взгляд через плечо, готовясь тут же снова отвернуться.
Он стоял спиной ко мне, натягивая простую грубую рубаху из небеленого льна. На нем были уже простые рабочие брюки, закатанные до колен. Он отряхивал мокрые волосы рукой, и этот жест был таким же простым и естественным, как и все в нем. Казалось, он был здесь полноправным хозяином, стихией этой бухты, таким же ее порождением, как скалы и чайки.
Именно в этот момент он, видимо, почувствовал мое присутствие. Он не резко обернулся, а медленно, почти лениво повернул голову. Его взгляд, темный и пронзительный, даже на расстоянии показался мне невероятно острым, встретился с моим. В его глазах не было ни смущения, ни гнева, лишь холодное, изучающее любопытство, смешанное с легким удивлением.
Это был лорд Калеб Редмонд. Я поняла это с абсолютной, не требующей доказательств уверенностью. Никто другой в этих местах не мог обладать такой дикой, необузданной силой и таким безразличием к условностям.
Он ничего не сказал. Лишь слегка приподнял бровь, все так же не отрывая от меня взгляда. Мне показалось, что в уголке его рта дрогнула тень чего-то – не улыбки, но скорее молчаливого вопроса.
Я не выдержала этого взгляда. Сорвавшись с места, я пустилась бежать обратно по тропинке, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, чувствуя, как горячий стыд и странное, непонятное волнение жгут мне лицо и заставляют сердце бешено колотиться.
Возвращаясь домой, я чувствовала, будто несу на себе невидимый отпечаток бухты, морского ветра и того пронзительного взгляда. Мне казалось, что даже миссис Бернс, встретившая меня в прихожей своим обычным невозмутимым «Добро пожаловать, мисс Торнс», видит мои разгоряченные щеки и слышит стук моего сердца. Я поспешила наверх, чтобы привести себя в порядок, прежде чем зайти к леди Агате.
Она сидела у камина в своей гостиной, обложенная подушками, с приглушенным светом от штор. Мигрень, судя по всему, отступила, оставив лишь легкую усталость на ее лице. Увидев меня, она улыбнулась.
— Ну как, насладилась прогулкой? — спросила она, откладывая книгу. — Ты выглядишь… очень оживленно. Раскраснелась, словно это была не прогулка, а пробежка.
Я опустилась на стул напротив, все еще пытаясь отдышаться.
— Леди Агата, я… я совершила ужасную оплошность.
Ее брови удивленно поднялись.
— Упала? Потеряла что-то?
— Нет. Я… я увидела мужчину. — Слова вырвались с трудом. — В уединенной бухточке к востоку от дома. Он выходил из воды. Совсем без одежды. Я нечаянно! Я не знала, что там кто-то есть!
Я описала бухту, свою невольную завороженность и то, как я бросилась бежать, встретившись с его взглядом. Стыд снова накрыл меня волной.
Каково же было мое изумление, когда вместо сочувствия или легкого шока леди Агата… рассмеялась. Сначала тихо, а затем ее смех стал звонким и беззаботным.
— О, Нинель, моя дорогая! — выдохнула она, вытирая слезинку с уголка глаза. — И это все? Ты смущена, потому что увидела обнаженного мужчину? Мне казалось врачи видят их сотнями. Я уже молчу про пляжи, рекламу, кино. Да что там говорить, даже в анатомическом атласе. Это просто человеческое тело. Очень даже впечатляющее, судя по твоему описанию, но все же — просто тело.
Ее слова звучали так непринужденно, так спокойно, что на мгновение мой собственный стыд показался мне смешным и наигранным. Но затем я поняла корень конфуза.
— Я знаю! — воскликнула я, сжимая руки на коленях. — Разумом я понимаю всю эту… условность. Но дело в том, что оказавшись в теле юной девушки, я понимаю что это тело, эта нервная система, эти гормоны… они реагируют без моего ведома. Щеки горят, сердце колотится, ноги подкашиваются. Я веду себя как та самая невинная дева, какой и должна быть Нинель Торнс, даже если мой внутренний голос кричит о глупости всей этой ситуации.