- -
- 100%
- +
Хлоп!
Я даже присела с перепугу, но дальше никакого звукового сопровождения моего появления в пристройке не последовало. Огляделась. Оказывается, это ступка с пестиком со стола свалилась, задетая мужской ногой. Обладателя этой самой ноги, как и ее пары, я как раз затаскивала в свою пристройку, с отдельным входом.
Жаль дверь узкая и тележка на которой я его сюда притащила в нее не пройдет.
– Лира, ради всех духов и богов, объясни кто это и что он здесь делает? – раздался голос позади меня, и я скривилась, словно лимон проглотила. Медленно оборачиваюсь и вижу свою благодетельницу и хозяйку имения леди Эльвиру Седбок.
– Тетушка, – начала я стараясь встать так, чтобы загородить собой раненого, но он словно специально решил именно в этот момент застонать.
– Раньше ты ходила и изображала из себя лекаря по моим арендаторам и лечила их детей, а сейчас ты притащила в мой дом раненого, – старушка что когда-то спасла меня когда я угодила в этот мир, была не на шутку сердита. Я правда отплатила за свое спасение сразу же, вылечив ее и поставив на ноги, когда местные мужи-лекари советовали ей готовиться к смерти.
– Леди Эльвира послушайте пожалуйста, – я натянуто улыбнулась. – Я просто не могла бросить его там на дороге.
– Где ты его нашла и кто он вообще? – старушка заглянула ко мне за спину и в ужасе отшатнулась. – Боги всевидящие, он вообще живой еще.
– Пока да, но чем дольше я болтаю здесь, тем меньше у него шансов таковым остаться, – я уже не пыталась загородить собой мужчину, а отодвинув в сторону старушку начала раздевать раненого и затаскивать его на кушетку.
– Я сейчас пришлю Генри, он тебе поможет, – старушка энергично выскочила из флигеля и умчалась за садовником.
– Хорошо, – я села на стул, выбившись из сил и пытаясь перевести дух.
Леди Эльвира вернулась с поразительной для ее лет и обычно размеренной походки скоростью. Вслед за ней, запыхавшийся и с глазами, полными немого вопроса, втиснулся в дверной проем Генри. Садовник был широк в плечах, а руки его, привыкшие к лопате и секатору, казались способными удержать что угодно.
– Генри, помоги девушке! – скомандовала леди Эльвира, указывая на тело у моих ног. – На кушетку. Осторожнее!
Генри молча кивнул. Его движения были неловкими, но сильными и уверенными. Вместе мы подхватили бесчувственное тело – я под плечи, он под колени – и переложили его на жесткую кушетку у стены. Мужчина снова издал стон, слабый и хриплый. При свете зажженной леди Эльвирой лампы его лицо казалось восковым, лишенным крови.
– Теперь, – старушка повернулась ко мне, скрестив руки на груди. Ее гнев, казалось, уступил место холодному, хирургическому любопытству. – Рассказывай. Где нашла? И кто он, по-твоему?
– На старой лесной дороге, у Древнего Рва, – начала я, отлепляя от раны на боку остатки пропитанной кровью рубахи. Ткань присохла, приходилось отмачивать ее водой из кувшина. – Он был не один. Остальные… не выжили. А кто он – понятия не имею. Но судя по одежде…
Мои слова замерли на губах, когда рубаха наконец поддалась. Генри тихо ахнул и отступил на шаг. Даже леди Эльвира, видавшая в своей жизни всякое, резко втянула воздух.
Тело мужчины было… исписано. Не метафорой страданий, а самой что ни на есть буквальной историей боли. Свежая, сочащаяся рана на боку была лишь самым новым штрихом на этом полотне. Рядом с ней серебрились старые, аккуратные шрамы от клинков – следы не одной битвы. Чуть ниже ребер темнел уродливый ожог, похожий на отпечаток раскаленного железа. На предплечьях виднелись глубокие борозды, словно его когда-то держали на цепях. А по всей спине и груди, будто седые нити, тянулись давно зажившие следы от ударов плетью.
Это была не просто травма. Это был архив насилия, биография, выжженная и вырезанная на плоти.
– Милосердные духи, – прошептала леди Эльвира, приближаясь. Ее тонкие пальцы, не дрогнув, осторожно провели над ожогом, не касаясь кожи. – Это… это не просто случайный путник, Лира. Такие отметины не получают в честном бою или от разбойников.
– Я… я видела, как на них напали, – тихо сказала я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Зрелище было жутким, если честно. – Нападавшие… они были быстры, как тени. А потом… просто исчезли. Как будто их и не было.
– Исчезли? – леди Эльвира резко подняла на меня взгляд. Ее глаза, казалось, выжгли во мне дыру. – Опиши.
– Серые плащи, без опознавательных знаков. Двигались бесшумно. Обыскали мертвых и… растворились в воздухе, как только я попыталась их спугнуть. Я даже толком лиц не разглядела.
Леди Эльвира закусила губу. Ее взгляд снова скользнул по истерзанному телу на кушетке, и в ее глазах вспыхнуло нечто острое и знакомое – расчетливый, холодный страх.
– Генри, – сказала она, не отрывая глаз от раненого. – Принеси дров и растопи печь. Воды вскипяти, побольше. И ни слова никому. Ни единого слова. Понял?
Садовник, бледный как стена, кивнул и выскользнул наружу, стараясь не смотреть в сторону кушетки.
– А ты, – леди Эльвира повернулась ко мне, и в ее голосе не осталось ни гнева, ни упрека. Был лишь стальной, не терпящий возражений приказ. – Мои снадобья ты знаешь. Черный сундук, полка вторая, склянки с зелеными восковыми пробками. Очищающий отвар и мазь для ран, чтоб не гноились. А также… принеси из моей лаборатории маленькую шкатулку, обитую свинцом. Ту, что в потайном отделении стола.
– Свинцовую шкатулку? Тетушка, но там же…
– Там то, что может понадобиться, если его раны не только физические, – она оборвала меня. Ее лицо было непроницаемо. – Те, кто оставил на нем эти следы, и те, кто пришел сегодня добить… они редко действуют в одиночку. И их методы бывают… неестественными.
Она наклонилась над раненым, и ее шепот был таким тихим, что я едва расслышала:
– Что же ты за птица такая, что на тебя объявили такую охоту? И что за шторм ты принес в мой тихий дом?
А мужчина, как будто в ответ, снова застонал. Его пальцы, обезображенные старыми переломами, судорожно сжались. Казалось, даже в беспамятстве он пытался за что-то ухватиться. За жизнь, которая, судя по всему, уже давно была для него не подарком, а испытанием. И я поняла, что привезла с собой не просто раненого.
Я привезла бурю. И теперь нам предстояло в ней выстоять.
Уважаемые читатели, добро пожаловать в мою книгу, и сразу же предлагаю пофантазировать и представить как будет выглядеть наша героиня, пока будет выхаживать раненого.
Глава 1.
Запах антисептика въелся в кожу, стал частью меня. Четвертые сутки дежурства в реанимации скручивали виски стальным обручем, но где-то в глубине, под слоями усталости, все еще теплилось то самое – острый, почти болезненный восторг от возможности стоять на краю и тянуть обратно. Сегодня этим краем была девочка лет семи, Алина, с раздробленным в ДТП тазом и внутренним кровотечением, которое не желало останавливаться.
Мониторы пели тревожную монотонную песню. Давление падало, несмотря на все наши усилия – литры плазмы, вазопрессоры на максимуме, повторная лапаротомия. Хирурги уже развели руками, устало вытирая лбы.
– Лера, все, это агония, – сказал старший, и в его голосе не было поражения, лишь холодная констатация факта. Но я видела, как дернулся палец на крошечной руке, обклеенной датчиками. Видела на ЭКГ не угасающую линию, а яростную, отчаянную борьбу – внезапный всплеск активности, последний бросок организма, который отказывался сдаваться.
И я поняла: они упустили что-то. Не ошибку, нет. Что-то мимолетное, едва уловимое в данных анамнеза, мелькнувшее в истории болезни, привезенной из другой больницы. Бабушка, сопровождавшая девочку, в истерике выкрикнула про редкий диагноз в семье – болезнь Виллебранда третьего типа. Не классическая гемофилия, а коагулопатия, при которой стандартные протоколы могли не сработать. Нужен был особый концентрат факторов свертывания, который у нас в запасе не значился. Но он был. Я знала. В экспериментальном отделении, в двух корпусах отсюда, лежала партия того самого препарата, завезенная для исследовательской программы. Бумажная волокита на его получение заняла бы часы. У нас не было минут.
Я не побежала. Я взлетела по лестницам, сердце колотилось не от нагрузки, а от бешеного ритма того самого всплеска на мониторе, который уже должен был погаснуть. Двери, коридоры, еще двери. Код от лаборатории – слава богу, помнила. Холодильник, коробка, холодящие пальцы ампулы. Обратный путь слился в один сплошной рывок сквозь время, которое текло сквозь пальцы, как песок.
В реанимации все было тихо. Слишком тихо. Хирург снимал перчатки. Монитор над Алиной показывал унылую прямую.
– Отошла, – бросил он, не глядя на меня. Но я уже не слушала. Я видела не прямую, а последнюю, затухающую пульсовую волну всего три секунды назад. Клиническая смерть только началась. Мозг еще жил.
Я влетела к столу, оттеснив медсестру, одной рукой набирая в шприц драгоценный раствор, другой начиная непрямой массаж сердца.
– Лера, прекрати! Это бесполезно! – чей-то голос.
Мой собственный голос звучал чужим, низким и железным:
– Концентрат восьмого фактора, болезнь Виллебранда третьего типа. Дайте мне четыре минуты!
Дефибриллятор. Разряд. Хрупкое тельство вздыбилось и упало. Прямая. Еще разряд. Снова прямая. Я продолжала качать ее грудину, в такт, безжалостно, вливая препарат в катетер. В голове стучало:
Живи. Живи. Живи.
Это была уже не просьба, не молитва. Это был приказ. Приказ всему миру, законам физиологии, самой смерти.
И тогда случилось то, чего не должно было быть. В момент третьего, отчаянного разряда, когда мои ладони лежали на ее груди, а взгляд был прикован к монитору, я почувствовала не удар тока через перчатки, а… разрыв. Тихий, всепоглощающий хруст реальности. Воздух вспыхнул ослепительно-белым светом, который шел не от ламп, а изнутри – из меня, из девочки, из точки, где наши жизни сплелись в один тугой, рвущийся узел. Звуки реанимации – писки аппаратов, голоса – утонули в оглушительном звоне. Я не потеряла сознание.
Я увидела.
Увидела, как нить, связывающая душу Алины с телом, тонкая, как паутинка, истерзанная, но еще цепляющаяся, вдруг вспыхнула золотым светом. И рядом с ней – мою собственную нить, прочную, насыщенного синего цвета. И я, не думая, действуя чистым инстинктом, тем самым, что заставлял искать ответ в историях болезни, обвиласвою синюю нить вокруг ее золотой. Подкрепила. Отдала кусок собственной жизненной силы, чтобы та удержалась.
Свет поглотил все.
Я очнулась от запаха, который перечеркивал всю мою прежнюю жизнь. Не антисептик. Сырая земля, прелая листва, дымок далекого костра и… озон? Словно после грозы. Я лежала на спине, глядя в небо, где плыли две луны – одна серебристо-белая, привычная, другая, поменьше, с малиновым отливом. Боль в ребрах утихла, сменившись глубокой, тотальной усталостью, будто я выжала себя досуха. Мне что тоже делали непрямой массаж сердца? Если нет, то почему так болят ребра и такое всепоглощающее чувство усталости ? Но вместе с усталостью пришла и ясность, кристальная и пугающая.
Поднялась. Вокруг был лес, но не наш, подмосковный. Деревья тянулись к странным лунам. Воздух дрожал едва заметным свечением. Я была все в тех же зеленых хирургических штанах, кофте, в кроссовках, а в кармане нащупала шприц и одну оставшуюся ампулу концентрата. Абсурд.
– Ты не понимаешь где ты и как сюда попала? – раздался голос около меня, и я резко обернулась.
Я резко обернулась, сердце заколотилось с новой, дикой силой. В двух шагах от меня, прислонившись к серебристому стволу дерева, стоял… человек? Почти. Слишком высокий, слишком гибкий, будто у него не было ни одной кости. Лицо — острые скулы, раскосые глаза цвета весенней листвы, в которых светились не зрачки, а два крошечных, мерцающих вихря. Одежда — какие-то серые, струящиеся лохмотья, сливающиеся с сумерками. Он не выглядел враждебно. Скорее… заинтересованно-скучно, как ученый, рассматривающий неожиданный образец под микроскопом.
– Ты не понимаешь, где ты и как сюда попала? — повторил он. Голос был похож на шелест сухих листьев, на скрип веток. Без эмоций, но и без угрозы.
Я сделала шаг назад, спотыкаясь о корень.
– Кто вы? Где я? Это… побочка от разряда? У меня контузия? — слова вылетали сами, нарастающая паника пробивала ледяную ясность. Логика, единственный знакомый спасательный круг, цеплялась за знакомое: несоблюдение техники безопасности, удар током, галлюцинации из-за переутомления и адреналина.
Существо, казалось, уловило ход моих мыслей. Оно усмехнулось — уголки рта дрогнули, но глаза-вихри не изменились.
– Ток? Нет, Человек-Врач. Не ток. Ты коснулась нитей Прядения. Силой воли, той самой, что заставила тебя бежать за лекарством и кричать «Живи». Ты вплела свою жизненную нить в нить умирающего дитя. Неискушенная, грубая работа, но… эффективная. Ты вмешалась в то, во что не имела права вмешиваться по законам твоего мира.
– Не имела права? Я спасала пациента! Ребенка! — вырвалось у меня, и в голосе зазвенела знакомая, профессиональная ярость. – Это моя работа!
– Твоя работа — следовать протоколам твоего мира, где смерть — это конец. Не оспаривать её. Ты оспорила. И выиграла. Но плата за такую победу — изгнание с поля боя.
Холодная волна прокатилась по спине.
– Изгнание? Что вы…
– Девочка жива, — перебило меня существо, и его слова повисли в воздухе, будто отлитые из металла. – Её нить укрепилась. Она будет дышать, расти. Благодаря тебе. Но равновесие — фундаментальный закон всех миров. Жизнь, отнятая у смерти, должна быть чем-то компенсирована. Ты отдала частицу своей собственной жизненной силы как катализатор. Но сама при этом… выпала из ткани твоей реальности. Тебе ещё не пора и не время умирать в твоём мире, твоя собственная нить слишком прочна. Поэтому ты не умерла. Ты… переместилась. Сюда.
Оно махнуло длинной, тонкой рукой, обводя горизонт с двумя лунами, лес, дрожащий воздух.
– Этот мир. Пограничье. Место, куда иногда смывает тех, кто слишком сильно дернул за нити судьбы. Где законы… гибче.
Всё рушилось. Всё, во что я верила. Наука, причинно-следственные связи, материальность мира. Врач во мне отчаянно цеплялся за последнее.
– Девочка… Алина… жива? Вы уверены?
– Абсолютно, — ответило существо. – Её свечение теперь прочно вплетено в полотно твоего мира. Но её место там — значит, твоего там больше нет. Принцип равновесия. Одно — вместо другого, в самом грубом смысле.
Значит, я спасла её. Цена — всё. Карьера, дом, мир. Я сглотнула ком в горле. Паника сменилась ледяной, тошнотворной пустотой. Шок уступал место осознанию безнадёжности.
– И… теперь что? Куда мне? — мой голос прозвучал тихо, глухо, как у пациента, узнающего о неоперабельной опухоли.
Существо наклонило голову, изучая меня. Вихри в его глазах закрутились быстрее.
– Ты задаёшь правильный вопрос. Ты — аномалия. Сбой. Но в этом мире аномалии… ценны. У тебя есть искра. Грубая, неотёсанная, но искра силы, касающейся жизненной энергии. Здесь это называют Пробуждением. Пусть и вынужденным. Ты пригодишься.
– Пригожусь? Как? Я врач, я…
Я замолчала, поняв абсурдность слов. Я была врачом там. Здесь я была ничем. Диковинкой.
– Здесь тоже есть раны. Болезни. Разрывы плоти и духа, — сказало существо, отталкиваясь от дерева. — Твой инстинкт — цепляться за жизнь. Здесь это не просто инстинкт. Это может стать ремеслом. Искусством. Оружием. Тебе нужно научиться. Иначе неконтролируемая искра внутри тебя сожжёт тебя саму или привлечёт то, что не следует привлекать.
Оно сделало шаг в сторону, вглубь леса, где между деревьев виднелась слабая тропинка.
– Я отведу тебя к тем, кто разбирается в таких, как ты. К Странникам Порога. Решай. Останешься здесь — замерзнешь или станешь добычей лесных тварей. Пойдёшь со мной — получишь шанс понять, что с тобой случилось, и возможно, обрести новую цель.
Новая цель? После всего этого? Мои ноги онемели. Голова снова закружилась. Усталость, настоящая, физическая, выедающая все силы, накатила новой, сокрушительной волной. Боль в рёбрах заныла с новой силой — не от массажа, поняла я наконец. А от того, что я, как та самая нить, была грубо выдернута из своей ткани бытия. Тело кричало о травме, которой нет в учебниках.
– Хорошо, — прошептала я, и это было капитуляцией. — Ведите.
Существо кивнуло и тронулось по тропе. Я сделала шаг за ним, второй. Мир вокруг поплыл. Краски малиновой луны и серебристой листвы слились в водоворот. Звук его шагов, шелестящих по листьям, отдалился, стал эхом. Колени подкосились.
Тьма сомкнулась, и на этот раз в ней не было ни белого света, ни золотых нитей. Только бездонная, одинокая тишина между мирами.
Сознание вернулось не сразу. Оно подкрадывалось, как вор, крадучись по краю восприятия. Сначала я почувствовала тепло. Тяжелое, мягкое, окутывающее с ног до подбородка. Потом запах — не земли и озона, а старого дерева, воска для паркета и слабого, едва уловимого аромата сухих трав. И только потом — звук. Не шелест листьев, а ровное, спокойное потрескивание поленьев в камине.
Я открыла глаза.
Над головой простирался не свод из ветвей и двух лун, а высокий потолок, украшенный лепниной в виде виноградных лоз. Бледно-золотистый свет струился из окна, завешанного плотной, но дорогой шторой. Я лежала на огромной кровати с резными дубовыми столбами, утопая в перинах и подушках. На мне было не мое походное тряпье, а длинная ночная рубашка из мягчайшей, слегка поношенной льняной ткани.
Паника, острая и мгновенная, ударила в виски. Где я? Что случилось с существом? Со Странниками Порога?
Я попыталась резко сесть, и мир завертелся. Голова закружилась, в висках застучало. Рёбра по-прежнему ныли тупой, глубокой болью, но теперь она была приглушена теплом и покоем. Я зажмурилась, пытаясь ухватиться за нить воспоминаний. Лес. Две луны. Существо с глазами-вихрями. Темнота.
Дверь в комнату тихо скрипнула.
Я замерла, притворившись спящей, наблюдая сквозь ресницы.
В комнату вошла старушка. Высокая, прямая, несмотря на годы, одетая в темно-синее платье с кружевным воротничком. Серебряные волосы были убраны в строгую, но изящную прическу. Лицо — морщинистое, доброе, с живыми, пронзительно-голубыми глазами, в которых светился острый ум. Она несла поднос.
— А, я слышала, как ты зашевелилась, дитя мое, — голос у нее был низкий, бархатный, полный спокойной уверенности. Она поставила поднос на прикроватный столик. На нем дымилась чашка с чем-то травяным и лежала пара булочек, источающий аромат свежей выпечки. — Не пугайся. Ты в безопасности.
Я осторожно приподнялась на локтях, не сводя с нее глаз. Врач во мгновение ока анализировал: походка уверенная, руки чистые, с едва заметными следами старой краски или травяных соков под ногтями. Никакой угрозы. Только… материнская забота? Нет, что-то более профессиональное.
— Где… Кто вы? — мой голос прозвучал хрипло, чужим.
— Я — Эльвира. Леди Эльвира Вейлор, если быть совсем официальной. Но здесь, в этом доме, я просто Эльвира, — она улыбнулась, и морщинки у глаз разбежались лучиками. — А ты находишься в моем особняке, на окраине городка Заречье. Мои садовники нашли тебя три дня назад в Лесу Шепчущих Стражей, почти у самой ограды парка. Без сознания, в странных одеждах. Они испугались, но принесли тебя сюда. Ты спала, как убитая, лишь изредка бредила.
Три дня. Я выпала из времени. Я медленно кивнула, с трудом переваривая информацию. Лес Шепчущих Стражей. Значит, существо все-таки привело меня куда-то к людям. Или почти к людям.
— Я… меня зовут Лера, — сказала я, решив пока не усложнять, и назвать свое имя. И после всего, что случилось, после этой вселенской несправедливости, странным образом захотелось сказать правду. Хотя бы кому-то. — Я… я врач. Откуда-то очень далеко. Я спасла ребенка, а потом… потом все исчезло. Я оказалась в том лесу. Со… с существом, которое говорило о нитях и равновесии.
Я ждала насмешки, недоверия, испуга. Но леди Эльвира лишь внимательно выслушала, кивая. Затем она села на край кровати, бережно поправила одеяло.
— Странники Порога, — тихо произнесла она. — Они редко водят людей прямо к нашим порогам. Обычно они забирают себе подобных. Значит, в тебе есть что-то… особенное. Что-то, что не принадлежит полностью их миру, но и в наш пока не вписалось.
От ее слов по спине побежали мурашки. Она знала. Она не просто знала — она понимала.
— Вы… вы верите мне? — вырвалось у меня.
— Дитя мое, я живу на самом краю Заречья, у самого Леса, почти всю жизнь. Мой покойный муж, Лоренс, был не просто врачом. Он был тем, кого здесь называют «целителем очага». Лечил и тело, и дух. И он… иногда общался с теми, кто не совсем из нашего мира. Я помогала ему. Видела вещи, которые не объяснить учебниками по медицине. Хотя учебники, — она с легкой ностальгией взглянула на полки, уставленные фолиантами в кожаных переплетах, — у нас тоже были. Ими мы пользовались чаще.
Она говорила так просто как ни в чем не бывало, будто обсуждала рецепт целебного отвара. Во мне что-то дрогнуло и начало оттаивать. Здесь, в этой странной, пахнущей воском и травами комнате, мой мир не был сумасшествием. Он был… частью реальности. Пусть и ужасной.
Я рассказала ей все. Про Алину, про реанимацию, про золотые нити и чувство, будто меня вырвали с корнем. Про цену спасения. Голос срывался, в горле стоял ком. Я плакала впервые с того момента, как пришла в себя между двух лун. Плакала от потери, от несправедливости, от страха.
Эльвира молча слушала, лишь изредка подбадривала, и протянула мне платок из кармана платья. Когда я закончила, она долго смотрела в окно, где уже зажигались первые вечерние звезды и появилась луна. Одна, к счастью.
— Ты заплатила высшую цену, какую только может заплатить настоящий врач, — наконец сказала она. — Себя — за пациента. В нашем мире за такое дают титулы и награды. В твоем… вышвыривают за борт. — Она вздохнула. — Но раз уж тебя выбросило сюда, на этот берег, значит, тебе здесь предстоит жить. Хоть какое-то время.
Она повернулась ко мне, и в ее голубых глазах засветилась решимость.
— Я живу одна. Детей у нас с Лоренсом не было, родственники далеко. Дом большой, пустой. Садовники и горничная приходят только днем. По старой памяти люди все еще идут сюда за помощью — приносят детей с лихорадкой, стариков с больными суставами, травмированных работников из леса. Война обошла нас стороной, но бывают и солдаты раненные. Я справляюсь, как могу, пользуясь записями Лоренса и своими скромными познаниями. Но я не врач. А ты — врач. И, судя по всему, не просто врач. В тебе есть искра, о которой говорил Странник. Ее можно использовать во благо. Или она сожжет тебя изнутри.
Она наклонилась чуть ближе.
— Останься. Побудь моей… помощницей. Племянницей, приехавшей из далеких краев. Мы скажем, что тебе подойдет имя Лира — это звучит похоже, но не вызовет лишних вопросов. У тебя будет кров, еда, цель. Ты сможешь помогать людям. И, возможно, я смогу помочь тебе понять, что теперь с тобой происходит. У Лоренса остались кое-какие книги… особенные. Может, в них найдутся ответы.
Предложение повисло в воздухе, сладкое и пугающее. Остаться. Притвориться другой. Начать все с чистого листа в мире, где я ничего не знаю. Но что было альтернативой? Бродить по лесам Пограничья в поисках Странников, которых я, возможно, больше не увижу?
Я посмотрела на свои руки. Те же руки, что делали уколы, накладывали швы, держались за плечо матери Алины. Они могли быть полезны и здесь. Мое знание, моя ярость, моя боль — все это можно было направить в нужное русло. Не на разрушение, а на созидание. Пусть и в чужом мире.
Я встретилась взглядом с Эльвирой. В ее взгляде не было жалости. Было уважение. Предложение коллеги, пусть и из разных вселенных.
— Я останусь, — тихо, но четко сказала я. — Лира. Я буду Лирой. И… я буду помогать. Чем смогу.
На лице леди Эльвиры расцвела теплая, искренняя улыбка. Она взяла мою руку и легонько сжала.
— Добро пожаловать домой, Лира. Сейчас выпей отвар, он укрепит силы. Завтра я покажу тебе дом, библиотеку и нашу «лечебную» — кабинет в западном крыле, во флигеле. Там еще стоит кое-какой инструмент моего Лоренса. Думаю, ты разберешься.