Сиделка для наследника престола

Глава 3.

Два дня я пролежала в своей комнате во флигеле, будто после тяжелейшей лихорадки. Тело слушалось с трудом, а в голове стоял густой, вязкий туман. Это было не физическое истощение — после сложных операций я восстанавливалась куда быстрее. Это было опустошение самой сердцевины, той странной внутренней «искры», которую я едва успела узнать. Леди Эльвира приносила мне бульон, а Гаррет прислал из дома гусятины — мол, для сил. Вилл, со слов леди Эльвиры поправлялся на удивление быстро, едва ли не на глазах, теперь, когда таинственный якорь-камень был обезврежен. Об этом ее прилежно информировал Гаррет.

На третий день туман начал рассеиваться, сменившись непривычной, обостренной чуткостью. Я слышала, как мышь скребется в подвале, чувствовала запах дождя за час до того, как первая капля упала на землю. Мир стал громче и четче, будто я сняла с чувств толстые варежки. Пора было возвращаться к делам.

Я отправилась проведать Вилла. Дорога до фермы Гаррета была недолгой, но каждое движение давалось с непривычным усилием, будто тело забыло, как ходить. Юноша встретил меня на пороге, опираясь на палку, но с ясным взглядом и здоровым румянцем. Его нога была еще перебинтована, но он уже пробовал наступать на нее.

– Доктор Лира, – лицо его озарилось улыбкой. – Я уже почти как новенький. Отец говорит, вы волшебство какое-то совершили.

Я заставила себя улыбнуться в ответ, проверяя пульс, осматривая рану. Заживало все идеально. Обычная медицина и крепкий молодой организм сделали свое дело. Жутковатый черный камень, все еще хранившийся в железном ящике в моей кладовой, казался теперь просто дурным сном.

– Никакого волшебства, – сказала я, промывая шрам успокаивающим лосьоном. – Просто хороший уход и твоя собственная сила. Продолжай разрабатывать ногу, но без фанатизма.

Возвращаясь обратно в Заречье долгой, кружной дорогой, через лес. Мне нужно было движение, простор, чтобы прийти в себя. Воздух был прохладным и густым после утреннего дождя, солнце пробивалось сквозь облака редкими, косыми лучами. Я шла медленно, вдыхая запах влажной хвои и прелых листьев, пытаясь заглушить навязчивую мысль: а что, если в следующий раз «якорь» окажется сильнее? Что, если моей «искры» не хватит?

Мысли были столь тягостны, что я почти не обратила внимания на первый странный звук — глухой удар, словно тупым топором по мясу. Потом послышались голоса. Грубые, отрывистые команды. Не крики пьяной драки, а холодные, деловые интонации. Я замерла, инстинктивно прижавшись к шершавому стволу старой сосны.

Через просвет в кустах я увидела поляну. Трое. Одетые в поношенную, но крепкую кожу и железо, с лицами, на которых не было ни злобы, ни азарта, лишь холодная сосредоточенность. Они методично, как мясники, окружали одного. Он был высок, в темном дорожном плаще, уже изодранном, и отбивался длинным, прямым клинком. Но его движения были медленными, неуверенными. Я различила темное пятно на его плече и еще одно — на боку. Он терял кровь.

– Хватит играть, – проговорил один из нападающих, мужчина с бородой и железным наручем на левой руке. – Силы его на исходе. Бери живым. Приказ был – живым.

Его товарищ, помоложе, с кривым ножом, кивнул и сделал быстрый выпад. Человек в плаще едва парировал, но это открыло его бок. Третий, самый крупный, с размаху ударил дубиной по спине. Раздался приглушенный стон, и незнакомец рухнул на одно колено.

Во мне все сжалось. Врач видел пациента. Травма спины, возможное повреждение почки. Колотая рана в бок, риск пневмоторакса. Кровопотеря.Руки сами потянулись к воображаемой сумке с инструментами. Но другой, новый инстинкт — тот, что родился после камня, — кричал об опасности. Эти люди не были разбойниками. Они были охотниками. А их добыча…

Моя «искра», до сих пор тихая и уставшая, вдруг дрогнула. Она потянулась к тому, кто был на поляне, слабым, тревожным импульсом. И я почувствовала это. Не скверну, как в камне. Нечто иное, но родственное. Такой же след Пограничья, как у меня. Но не светлый и целящий, а… искаженный. Ощетинившийся, раненый, полный отчаяния и яростной, не сломленной силы. Это ощущение было настолько ярким и неожиданным, что у меня перехватило дыхание.

– Вставай, – приказал бородатый, подходя ближе. – Кончились твои фокусы.

У меня не было оружия. Не было сил для нового противостояния, как с камнем. Но был мозг. И знание леса.

Я отползла назад, в чащу, и бросилась бежать не прочь от опасности, а вдоль знакомой тропинки к ручью. Там, среди влажных камней, рос колючий ломонос. Его едкий сок вызывал жгучую сыпь. Я сорвала несколько стеблей, раздавила их булыжником и густо обмазала соком три крепких, удобных для броска камня. Оружие бедняков и отчаявшихся.

Когда я вернулась, человек в плаще лежал на земле, а охотник с дубиной занес ее для последнего, сокрушительного удара. Сердце колотилось где-то в горле.

Я бросила первый камень не в людей, а в сухую, толстую ветку над их головами. Треск разорвался в тишине леса, как выстрел. Все трое вздрогнули и резко обернулись, щурясь в сторону шума.

– Откуда?! – рявкнул молодой с ножом.

В этот миг второй камень, тяжелый и скользкий от сока, угодил ему прямо в грудь. Камень отскочил, но брызги едкой жидкости брызнули ему в лицо. Он вскрикнул, не от боли, а от неожиданного, обжигающего слепня, и в панике стал тереть глаза.

Наступила секунда хаоса. Я уже выскочила из укрытия, не глядя на остальных, и упала на колени рядом с раненым.

– Вставай! – выдохнула я, хватая его за руку. Его глаза, мутные от боли, встретились с моими. В них мелькнуло непонимание, а затем — острое, животное осознание. Он не спросил, кто я. Он позволил мне поднять его, тяжело оперся на мое плечо, и мы, спотыкаясь, рванули в глубь леса, под покров низких еловых лап и бурелома.

Мы бежали, вернее, я тащила его, а он пытался двигать ногами, минут десять, пока я не втянула его в узкую, скрытую папоротниками расселину меж двух валунов. Там мы рухнули на сырую землю. Он дышал, как разорванные мехи, хрипло и с бульканьем. Я уже нащупывала пульс на его шее — частый, нитевидный. Профессиональный взгляд скользнул по ранам: плечо, бок, вероятно, сломанные ребра сзади.

– Кто… ты? – выдавил он, и в этом хрипе была не благодарность, а скорее настороженность.

– Врач, – ответила я коротко, уже разрывая подол своей юбки на полосы для жгута. – А ты мой пациент. Пока что. Заткнись и экономь силы.

Но пока руки автоматически делали свою работу — перевязывали, останавливали кровь, — внутреннее чутье, та самая «искра», билось тревогой. Его след… он был поврежден не только физически. Что-то темное и липкое цеплялось за него, мешая его собственной силе, усугубляя раны. Это было похоже на инфекцию, но на уровне, для которого у меня не было ни названия, ни лекарства.

Охотники за нами. Человек со следом Пограничья. И я, затаившаяся в лесу, с трясущимися от усталости руками и полной пустотой в голове относительно того, что делать дальше. Урок с камнем оказался лишь вводным занятием. Теперь начиналась настоящая учёба. И цена ошибки была уже не одна нога фермерского сына, а две наших жизни.

Мы затаились в расселине, слушая, как лес замолчал. Только ветер шелестел листвой да слышались отдаленные, но уже неспешные шаги — охотники искали нас методично, без паники, как травят раненого зверя. Я зажимала рану на боку мужчины своей последней чистой тряпицей, чувствуя, как ткань пропитывается теплым и липким.

— Долго не продержимся, — хрипло выдохнул он, пытаясь приподняться. Его лицо было землистым от боли и потери крови. — Они наткнутся. У них… чутье.

Он был прав. Моя искра, слабая, но встревоженная, тоже ощущала их присутствие — не как отпечаток Пограничья, а как холодное, целенаправленное давление. Как хищников, улавливающих запах страха и крови.

Я выглянула из укрытия. Мы были недалеко от старой лесной дороги, той самой, что вела к ручью и дальше — к окраине имения леди Эльвиры. Но тащить его по тропинке пешком, оставляя кровавый след, было самоубийством.

И тут я вспомнила. Старая покосившаяся лесопилка. Совсем рядом, в полузаброшенной просеке. Там всегда валялось что-то полезное — обломки досок, ржавые гвозди. И… старая одноколесная тележка, которую лесники использовали для перевозки громоздкого инвентаря. Я видела ее неделю назад, когда собирала кору для отваров. Она была развалюхой, но колесо казалось целым.

— Нужно добраться до лесопилки, — прошептала я. — Там есть телега. Есть шанс.

Он лишь кивнул, не тратя сил на вопросы.

Мы поползли, прижимаясь к земле, используя каждый куст, каждую неровность. Каждый его стон, каждый шорох заставлял мое сердце замирать. Расстояние в пятьсот метров показалось маршем через ад. Но мы добрались.

Тележка стояла там, где я ее и видела — прислоненная к полуразрушенному сараю. Колесо действительно держалось, хоть и скрипело намертво заржавевшей осью. Кузов был без одной стенки, но это даже облегчало погрузку.

— Помоги мне, — сказала я, цепляясь за его здоровую руку. Он собрал последние силы, уперся ногами в землю, и мы, кряхтя и спотыкаясь, ввалились в кузов. Он рухнул на дно, я — рядом, стараясь придержать его, чтобы не бился о деревянные бока.

Теперь главное — выбраться на дорогу. Я вцепилась в рукоятку тележки. Она была тяжелой, неповоротливой. Я толкнула изо всех сил. Тележка дрогнула и с скрипом тронулась с места. Каждое вращение колеса отдавалось огненной болью в моих плечах и спине. Я не была лесорубом. Я была врачом. Мои силы были на исходе.

Но страх и адреналин — мощные союзники. Я тащила эту проклятую тележку, уворачиваясь от корней, подталкивая ее на подъемах, едва удерживая на спусках. Мы двигались по старой дороге, которая петляла, но в конце концов выводила к задворкам имения. Каждый звук в лесу заставлял меня замирать. Каждый крик птицы казался сигналом погони.

И вот, наконец, знакомый штакетник, заросший диким хмелем. Задние ворота в сад леди Эльвиры. Они всегда были на засове, но старый, кривой гвоздь, который служил запором, я знала как свои пять пальцев. Я бросила тележку, подбежала, с силой дернула — щеколда со скрипом поддалась.

Теперь самый сложный участок — через сад к моему флигелю. Дорога шла под уклон, и я использовала это, больше управляя, чем толкая тележку. Она катилась, подпрыгивая на кочках, и каждый толчок вырывал у моего пассажира приглушенный стон. Я шептала ему какие-то бессвязные слова, больше для себя, чем для него: «Держись, почти приехали, молчи, молчи, молчи…»

Флигель с отдельным входом, моя маленькая крепость, появился впереди. Но радость была преждевременной. Узкая дверь. Слишком узкая для тележки.

Я остановилась, переводя дух. Пот градом катился по лицу. Ноги подкашивались.

— Придется тащить вручную, — простонала я, больше себе, чем ему.

Открыла дверь, вернулась к тележке. Он уже почти не двигался, сознание плавало где-то на грани. Я обхватила его под мышки, пытаясь стащить с деревянного кузова. Он был тяжелым, мертвенно-вялым.

— Помоги же! — выдохнула я отчаянно.

И он помог. Каким-то невероятным усилием воли он приподнялся, оперся на меня, и мы, шатаясь, сделали эти последние три шага до порога. Он переступил через него и рухнул на пол пристройки, потащив за собой и меня.

И в этот самый момент, когда я пыталась высвободить свою ногу, заплетшуюся в его плаще, его пятка, слабая и неуправляемая, задела ножку маленького столика. С грохотом, который в тишине флигеля прозвучал как пушечный выстрел, на пол свалилась ступка с пестиком.

Хлоп!

Я даже присела с перепугу, сердце бешено заколотилось, ожидая, что сейчас ворвутся те самые охотники. Но дальше никакого звукового сопровождения моего появления в пристройке не последовало. Только звонкий перекат пестика по каменному полу. Огляделась. Оказывается, это ступка с пестиком со стола свалилась, задетая его ногой. Обладателя этой самой ноги, как и ее пары, я как раз затаскивала в свою пристройку.

Жаль, дверь узкая и тележка, на которой я его сюда притащила, в нее не пройдет. Ее придется куда-то убрать, спрятать… Позже. Все позже.

Сейчас нужно было остановить кровь, которая снова сочилась сквозь мои импровизированные повязки. Я встала на колени рядом с ним, уже не обращая внимания на грязь, кровь и собственную дрожь в руках. Нужно было работать. Сейчас. Пока он еще дышал.

– Лира, ради всех духов и богов, объясни кто это и что он здесь делает? – раздался голос позади меня, и я скривилась, словно лимон проглотила. Медленно оборачиваюсь и вижу свою благодетельницу и хозяйку имения леди Эльвиру Седбок.

– Тетушка, – начала я стараясь встать так, чтобы загородить собой раненого, но он словно специально решил именно в этот момент застонать.

– Раньше ты ходила и изображала из себя лекаря по моим арендаторам и лечила их детей, а сейчас ты притащила в мой дом раненого, – старушка что когда-то спасла меня когда я угодила в этот мир, была не на шутку сердита. Я правда отплатила за свое спасение сразу же, вылечив ее и поставив на ноги, когда местные мужи-лекари советовали ей готовиться к смерти.

– Леди Эльвира послушайте пожалуйста, – я натянуто улыбнулась. – Я просто не могла бросить его там на дороге.

– Где ты его нашла и кто он вообще? – старушка заглянула ко мне за спину и в ужасе отшатнулась. – Боги всевидящие, он вообще живой еще.

– Пока да, но чем дольше я болтаю здесь, тем меньше у него шансов таковым остаться, – я уже не пыталась загородить собой мужчину, а отодвинув в сторону старушку начала раздевать раненого и затаскивать его на кушетку.

– Я сейчас пришлю Генри, он тебе поможет, – старушка энергично выскочила из флигеля и умчалась за садовником.

– Хорошо, – я села на стул, выбившись из сил и пытаясь перевести дух.

Леди Эльвира вернулась с поразительной для ее лет и обычно размеренной походки скоростью. Вслед за ней, запыхавшийся и с глазами, полными немого вопроса, втиснулся в дверной проем Генри. Садовник был широк в плечах, а руки его, привыкшие к лопате и секатору, казались способными удержать что угодно.

– Генри, помоги девушке! – скомандовала леди Эльвира, указывая на тело у моих ног. – На кушетку. Осторожнее!

Генри молча кивнул. Его движения были неловкими, но сильными и уверенными. Вместе мы подхватили бесчувственное тело – я под плечи, он под колени – и переложили его на жесткую кушетку у стены. Мужчина снова издал стон, слабый и хриплый. При свете зажженной леди Эльвирой лампы его лицо казалось восковым, лишенным крови.

– Теперь, – старушка повернулась ко мне, скрестив руки на груди. Ее гнев, казалось, уступил место холодному, хирургическому любопытству. – Рассказывай. Где нашла? И кто он, по-твоему?

– На старой лесной дороге, у Древнего Рва, – начала я, отлепляя от раны на боку остатки пропитанной кровью рубахи. Ткань присохла, приходилось отмачивать ее водой из кувшина. – Он был не один. Остальные… не выжили. А кто он – понятия не имею. Но судя по одежде…

Мои слова замерли на губах, когда рубаха наконец поддалась. Генри тихо ахнул и отступил на шаг. Даже леди Эльвира, видавшая в своей жизни всякое, резко втянула воздух.

Тело мужчины было… исписано. Не метафорой страданий, а самой что ни на есть буквальной историей боли. Свежая, сочащаяся рана на боку была лишь самым новым штрихом на этом полотне. Рядом с ней серебрились старые, аккуратные шрамы от клинков – следы не одной битвы. Чуть ниже ребер темнел уродливый ожог, похожий на отпечаток раскаленного железа. На предплечьях виднелись глубокие борозды, словно его когда-то держали на цепях. А по всей спине и груди, будто седые нити, тянулись давно зажившие следы от ударов плетью.

Это была не просто травма. Это был архив насилия, биография, выжженная и вырезанная на плоти.

– Милосердные духи, – прошептала леди Эльвира, приближаясь. Ее тонкие пальцы, не дрогнув, осторожно провели над ожогом, не касаясь кожи. – Это… это не просто случайный путник, Лира. Такие отметины не получают в честном бою или от разбойников.

– Я… я видела, как на них напали, – тихо сказала я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Зрелище было жутким, если честно. – Нападавшие… они были быстры, как тени. А потом… просто исчезли. Как будто их и не было.

– Исчезли? – леди Эльвира резко подняла на меня взгляд. Ее глаза, казалось, выжгли во мне дыру. – Опиши.

– Серые плащи, без опознавательных знаков. Двигались бесшумно. Обыскали мертвых и… растворились в воздухе, как только я попыталась их спугнуть. Я даже толком лиц не разглядела.

Леди Эльвира закусила губу. Ее взгляд снова скользнул по истерзанному телу на кушетке, и в ее глазах вспыхнуло нечто острое и знакомое – расчетливый, холодный страх.

– Генри, – сказала она, не отрывая глаз от раненого. – Принеси дров и растопи печь. Воды вскипяти, побольше. И ни слова никому. Ни единого слова. Понял?

Садовник, бледный как стена, кивнул и выскользнул наружу, стараясь не смотреть в сторону кушетки.

– А ты, – леди Эльвира повернулась ко мне, и в ее голосе не осталось ни гнева, ни упрека. Был лишь стальной, не терпящий возражений приказ. – Мои снадобья ты знаешь. Черный сундук, полка вторая, склянки с зелеными восковыми пробками. Очищающий отвар и мазь для ран, чтоб не гноились. А также… принеси из моей лаборатории маленькую шкатулку, обитую свинцом. Ту, что в потайном отделении стола.

– Свинцовую шкатулку? Тетушка, но там же…

– Там то, что может понадобиться, если его раны не только физические, – она оборвала меня. Ее лицо было непроницаемо. – Те, кто оставил на нем эти следы, и те, кто пришел сегодня добить… они редко действуют в одиночку. И их методы бывают… неестественными.

Она наклонилась над раненым, и ее шепот был таким тихим, что я едва расслышала:

– Что же ты за птица такая, что на тебя объявили такую охоту? И что за шторм ты принес в мой тихий дом?

А мужчина, как будто в ответ, снова застонал. Его пальцы, обезображенные старыми переломами, судорожно сжались. Казалось, даже в беспамятстве он пытался за что-то ухватиться. За жизнь, которая, судя по всему, уже давно была для него не подарком, а испытанием. И я поняла, что привезла с собой не просто раненого.

Генри вернулся, его дыхание было тяжелым от спешки и тревоги. Леди Эльвира взяла ситуацию в свои руки с безжалостной эффективностью, но именно мне предстояло делать самое сложное.

– Лира, приготовь очищающий отвар, как я учила. Двойную концентрацию. Генри, помоги мне развести его.

Я кипятила воду, мои руки действовали быстро и точно, несмотря на дрожь внутри. Тысячелистник, шалфей, горькая полынь – я знала каждую траву не по названиям, а по ощущениям на пальцах, по запаху, по тому, как они изменяли цвет воды. Это было мое знание, добытое в долгих часах в лаборатории леди Эльвиры и в походах к арендаторам. Я создавала отвар, который пахнул не просто лесной чистотой, а моей решимостью очистить эту рану от всего, что могло погубить мужчину.

Леди Эльвира промывала раны, но я наблюдала каждое ее движение, каждую реакцию кожи. Когда отвар соприкоснулся с ожогом, и на поверхности вспыхнули серебристые линии, именно моя рука протянулась к мази с металлическим запахом. Я вытерла этот узор, чувствуя под пальцами не просто кожу, а зашифрованное сообщение, историю, которую я еще не могла прочитать, но уже была обязана скрыть.

– Это не просто ожог, – сказала леди Эльвира тихо, но ее слова были ориентиром для моих действий. Марка. Клеймо. Я поняла это без объяснений, потому что уже видела подобное в книгах из ее запретной библиотеки. Я знала, что свинцовая шкатулка была не просто хранилищем – она была барьером между нашим миром и тем, что могло проникнуть через эти раны.

Мои руки продолжали работать, накладывая мазь, перевязывая свежие повреждения, но внутри меня бушевал конфликт. Я думала о мужчине. Не о том, как я «нашла» его, а о том, как я вырвала его из рук охотников, как мое собственное тело стало барьером между их клинками и его жизнью. Признаться в этом означало раскрыть не только свою смелость, но и свою глупость – я подвергла опасности не только себя, но и весь дом. Но молчание было ложью, которая отягощала каждое моё движение.

– Так будет лучше для всех, – повторяла я себе, но знала, что это была полуправда. Было лучше для моего спокойствия, для возможности продолжать действовать без объяснений. Но было ли это лучше для него? Для леди Эльвиры, которая теперь стояла рядом со шкатулкой, не открывая ее, но понимая её значение?

Когда мы закончили, я осталась главным хранителем этой тайны. Леди Эльвира дала указания, но именно я должна была присматривать за ним, именно я должна была следить за каждым изменением в его состоянии, каждым вздохом, который мог стать последним или первым словом.

– Тетушка… о разбойниках…

– Я знаю достаточно.

Но она не знала всего. И именно я выбирала, сколько знать ей. Я выбирала, насколько глубоко вовлекать этот дом в историю, написанную на коже этого мужчины. Когда леди Эльвира ушла и велела осмотреть остальные его раны, я осталась не просто с пациентом и шкатулкой – я осталась с ответственностью, которая была полностью моей.

Я протянула руку и положила ее на шкатулку. Холодный свинец был как моё собственное молчание – непроницаемый, тяжелый, необходимый. Я была границей между этим мужчиной и опасностью, между правдой и безопасностью дома.

– Так будет лучше для всех, – я сказала вновь.

Я осталась одна с тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием углей в очаге и тяжелым, хриплым дыханием раненого. Свинцовая шкатулка стояла на столе, немой укор и одновременно обещание помощи. Но сначала нужно было закончить осмотр.

Леди Эльвира, уходя, велела проверить все. Я поднесла лампу ближе. Свет дрожал в моей руке, выхватывая из полумрака детали этой живой карты страданий. Я уже видела главное – свежую рваную рану на боку, страшный ожог, старые шрамы. Но тело хранило и другие истории.

На правом бедре, чуть выше колена, темнел огромный синяк, уже переходящий в лилово-желтые оттенки по краям. Я осторожно прикоснулась пальцами – под кожей чувствовалась неестественная твердость, обширная гематома. Удар тупым тяжелым предметом. Дубинкой? Может быть, даже кулаком в латной рукавице. Я представила себе эту силу, достаточную, чтобы сломать кость, и сжалась внутри. Кость, к счастью, казалась целой, но мышцы были размозжены. Это объясняло, почему он не мог стоять, когда я его нашла. Вернее, когда я его отбивала.

Мысль об этом снова пронзила меня остро, как игла. Я отогнала ее, заставляя руки работать: приготовила прохладный компресс из отвара арники, чтобы уменьшить отек, и аккуратно, стараясь не причинять лишней боли даже в бессознательном состоянии, прибинтовала его к ноге.

Дальше — на левом плече, почти у ключицы, зияла неглубокая, но длинная резаная рана. Не от клинка, а от чего-то острого и легкого, может, от когтя или специального лезвия. Она уже начала воспаляться, края покраснели. Я промыла ее остатками очищающего отвара, чувствуя едкий запах полыни, и наложила тонкий слой мази, пахнущей медом и миррой.

Я работала методично, переводя взгляд с одной отметины на другую, словно читая мрачную летопись. Следы от веревок на запястьях. Содранная кожа на коленях — падал, его заставляли падать. Небольшой порез на щеке, уже подсохший. Каждая деталь складывалась в картину не просто нападения, а долгого, жестокого преследования. Его не просто хотели убить. Его пытались взять. Или уже взяли, а он бежал.