Аммонит Темнота это отсутствие света

Глава 1 ПОСЛЕДНИЙ ГЛОТОК ИЛИ ПЕРВЫЕ ШАГИ

Ржавый пазик с табличкой «МЕБЕЛЬЩИК» подбирал свой улов по остановкам города. Сонные, тёплые души, вырванные из постелей, заходили внутрь, чтобы досмотреть сны. Автобус вёз их в промзону, где заканчивались хрущёвки и начинались заснеженные садоогороды.

Гал смотрел в окно. Жёлтый свет фонарей бился в замёрзшее стекло, расползаясь грязными пятнами. Он следил, как одно пятно догоняет другое — эта бессмысленная гонка была сейчас единственным его развлечением. Тело ломило знакомой, тупой болью. Не так, как в юности — тогда, перебрав у костра, уснул на речных камнях и потом долго ходил разбитый, но с ощущением дурацкой победы над самим собой. Сейчас ломота была другой — старческой, беспросветной.

Ещё до автобуса пришлось заскочить в ночной ларёк. Купить лекарство для своего внутреннего зверя, от трясучки и неуклюжести. Поправить здоровье. Он не прятался — просто сделал два шага в тёмный проход за ларёк, открутил крышку и сделал первый, долгий глоток прямо из горла. Тело взбунтовалось, пытаясь вытолкнуть яд. Гал, упёршись спиной в стену, сглотнул спазм, зная — сейчас пройдёт. Отдышался, прогнав тошноту. Второй глоток пошёл уже мягко, без протеста.

Жгучая волна согрела изнутри, заставив тряску отступить. Фыркнул — смотри-ка, опять работает. Как по инструкции. Теперь можно ехать. Гал быстрыми шагами направился к остановке. Войдя в салон, прошёл в самый конец. Проходя меж сидений, задел ногой коробку, стоявшую у чьих-то ног. Почти споткнулся.

— Смотри, куда прёшь! — злобно рявкнула женщина, прикрывая свою поклажу.

Промолчав, лишь сильнее укутался в поднятый воротник и двинулся дальше. Сел у окна.

Кайф потихоньку сползал, и, чтобы удержать его, прижался лбом к ледяному стеклу. Но автобус качнулся на кочке. Резкий толчок — и глухой стук головы о стекло. Откинувшись на спинку сиденья, скривился. — Тоска, — выдавил Гал.

И сделал для себя крохотное окно в мир — подышав на стекло и растерев ладонью. За окном начали проступать картинки чужой, ещё спящей жизни города: потухшие окна хрущёвок, пустынные улицы, одинокий пёс у мусорки, синий призрак рекламы автосервиса. Небо на востоке светлело, превращаясь из чёрного в грязно-серое. Наступал рассвет. Автобус тяжело вздохнул и остановился. Гал вышел в колючий воздух, поправляя рюкзак с ценной поклажей.

Работа — та самая, которую когда-то выхлопотала для него бывшая. «Это последний шанс», — сказала она тогда. И теперь она встретила его знакомым запахом древесины. Тёмной полосой пассажиры шествовали к проходной, словно тени. Проходя мимо вахтёрши, протягивали пропуска. Та, не глядя, кидала их по нужным ячейкам. Пластмассовый щелчок — сухой, привычный звук, который он слышал каждое утро много раз. Звук, подтверждавший начало рабочего дня.

Раздевалка зияла пустотой, которую начали разрывать голоса. Его шкафчик — 34-й. Роба на гвоздике была припорошена древесной мукой. Натянув её, ощутил запах смолы и пота. Сунул руку в карман рюкзака, достал чекушку и, прикрывшись дверцей, сделал контрольный глоток. Не чтобы скрыть дрожь — она уже утихла. Чтобы поставить точку. Готов к работе. Теперь можно начинать.

Большое помещение цеха, наполненное дремотной тишиной, нарушало лишь лёгкое жужжание ламп на потолке. Подойдя к своему шлифовальному станку, Гал протянул руку, чтобы почувствовать холодный металл, — и замер. На станине, в слое древесной пыли, кто-то провёл пальцем. Чёткая, небрежная линия, перечёркнутая другой. Не то буква, не то цифра. «34» или «ЖИ». Его номер и начало фамилии бригадира.

Сердце бухнуло в рёбра и застряло где-то в горле. Быстро, почти панически, смахнул пыль. Сейчас начнётся. Но что именно — уже боялся догадываться.

А потом цех ожил и взревел. Гул обрушился сразу — плотный, вещественный, давящий со всех сторон. В воздухе взметнулась пыль; она мерцала в лучах света, забивалась в нос, скрипела на зубах терпкой, горьковатой трухой.

Гал стоял перед своим станком в привычной позе — слегка наклонившись вперёд, словно в молитве. В перчатках — плавно изогнутая спинка детского стульчика. Алгоритм был прост до автоматизма: взять, провести вдоль изгиба по бегущей ленте шкурки, отложить. Сидушки, спинки, подлокотники. Мягкие формы, которые должны были стать идеально гладкими. Движения были отточены до механического совершенства, ритм — монотонный, как тиканье часов в пустой комнате. Спина ныла от постоянного полусогнутого положения, но разогнуться значило выпасть из ритма, сбиться. А сбиваться было нельзя. В этом ритме была единственная опора.

Под тонким, уже тающим слоем утреннего успокоительного шевелилось сосущее беспокойство. Оно концентрировалось под ложечкой, холодным, плотным комком. Взгляд, против воли, раз за разом скользил в сторону контрольного стола у входа. Там, под щитом с графиками, неподвижной глыбой стоял бригадир Жирнов. Его лицо, потрескавшееся, как пересохшая земля, ничего не выражало. Он что-то писал в толстый блокнот, изредка поднимая глаза и медленно, как сканер, обводя взглядом цех. Этот взгляд скользил мимо, но каждый раз Галу чудилось, что на нём взгляд задерживается на долю секунды дольше.

Косяков не было, — пытался убедить себя внутренний голос, пока руки сами брали новую заготовку. — Вчера вчера всё было нормально. Но память о вчерашнем дне напоминала смазанную фотографию. После обеда накатила слабость, веки отяжелели. Он торопился тогда, работая на автопилоте, почти не глядя на детали. Складывал в стопку готовых наспех. Мысль и так сойдёт проскочила тогда и была забыта. Сейчас она вернулась, острая и беспощадная, и тихо точила изнутри.

Рядом, за своим станком, работал Санёк. Молодой, с быстрыми, точными движениями. Его станок пел ровно, без перебоев. Он поймал взгляд Гала и на мгновение растянул губы в дежурной, пустой улыбке. Потом снова погрузился в работу, ловко поворачивая изогнутые спинки, чтобы снять фаску со всех сторон. У Санька не было этого замутнённого, отсутствующего взгляда. Он был здесь, в настоящем, и станок казался продолжением его рук. Гал смотрел на эту слаженность и чувствовал, будто их разделяет не просто пара, метров, а целая пропасть.

Гал, как и все, жил от перекура до перекура. Эти пятиминутки, выбитые когда-то профкомом, были глотками воздуха в углекислотной атмосфере цеха. Когда гул машин стихал, его место занимал гул голосов: курильщики стайкой высыпали в закопчённую будку, кто-то плёлся к шкафчикам за термосом, кто-то просто стоял, разминая онемевшую спину. Слышались обрывки шуток, разговоров о ценах, футболе. Эти минуты принадлежали им. Но они были краткими, как передышка между раундами.

Когда другие шли курить или пить чай, у Гала был свой, особый ритуал. Он снова нырял в раздевалку, теперь уже полную шума и смеха. Прижимался к своему шкафчику, делал два коротких, жадных глотка. Жидкость прожигала пищевод, не принося тепла, лишь глухое, ватное онемение. Временную броню. Возвращаясь, на самом пороге цеха, он чуть не снёс с ног Петровича, самого старого в бригаде, тянувшего тележку с новыми заготовками.

— Осторожней ты, — хрипло бросил старик, не сбавляя шага. — В облаках витаешь. Жирнов-то с контролёром сегодня шепчутся, как заговорщики. Около твоего участка вчерашнюю партию с утра разглядывают.

Слова врезались, отозвавшись пустотой под ложечкой. «Шепчутся» Гал кивнул, не находя ответа, и поплёлся к своему месту, чувствуя, как только что надетый панцирь даёт трещину. Подходить ближе, спрашивать — не хотелось. Он прекрасно понимал: стоит только приблизиться — и они учуют запах. И все его проблемы, ещё неясные, станут для всех осязаемой, пахнущей перегаром реальностью.

Он снова встал перед станком, нажал на кнопку. Двигатель взвыл, заставив ленту дёрнуться и замереть на секунду, прежде чем набрать бешеную скорость. Облако мелкой древесной пыли, притихшее за время перекура, снова взметнулось в воздух.

Привычная твёрдость в пальцах куда-то ушла. Взял спинку из вчерашней стопки, машинально поднёс к свету — и взгляд зацепился. На изгибе, там, где лента не достала, тускло маячил крошечный шероховатый островок. Блеклое пятно. Недошкурено. Вчерашний брак.

Прежде чем мозг отдал команду, рука уже рванулась — и деталь исчезла за станком, в ящике с отходами. Сердце снова заколотилось, будто пытаясь вырваться. Он сдёрнул перчатку и тут же схватил следующую деталь из той же стопки, провёл подушечкой пальца по критичному изгибу. Да, шероховатость. Через перчатки её было не почувствовать. Значит, таких могло быть ещё несколько.

Оглянулся — никто, кажется, не видел. Но ощущение было такое, словно за ним наблюдает весь цех, а каждая кружащая в воздухе пылинка — чей-то глаз. Он натянул перчатку, взял новую заготовку, сжал её так, будто из пальцев можно было выдавить дрожь. Но пальцы не слушались.

Взгляд снова метнулся к контрольному столу. Жирнов уже не смотрел в блокнот. Он стоял, широко расставив ноги, и разговаривал с контролёром из ОТК. Оба смотрели в его сторону. Не прямо на него, а на стопку вчерашних сидушек, готовых к отправке. Контролёр покачал головой. Жирнов медленно, очень медленно, провёл ладонью по лицу — будто стирал усталость. Или сомнения.

Гал резко опустил взгляд к станку. В ушах зазвенела тонкая, надрывная нота. Знакомый гул цеха внезапно обрёл агрессивность, превратившись в давящий, бессмысленный рёв. Он провёл заготовкой по ленте, но уже не видел дерева, не чувствовал его формы сквозь ткань перчатки. Перед внутренним взором стояли только эти два силуэта у контрольного стола. И приходило холодное понимание: дело пахнет серьёзными неприятностями. Но глубоко внутри теплился слабый, по-детски наивный огонёк надежды на авось. Стрелка часов ползла медленно, но неумолимо

Обеденный перерыв наконец наступил. Цех оживился — не металлом, а человеческими голосами, редкими смешками, лязгом открывающихся шкафчиков из раздевалки. Гал, как всегда, направился к своему 34-му. Сделать пару глотков. Без них он не протянет до вечера — это как глоток воды в пустыне, только вместо воды огонь, который приглушает тряску.

Но, проходя мимо курилки, почувствовал, как чья-то рука легла на плечо и без лишних слов подтолкнула внутрь. Из-за спины раздался голос Кости — спокойный, но твёрдый, не терпящий возражений:

— Зайди-ка. Поговорить надо.

Гал переступил порог и оказался в сизом, прокуренном до рези в глазах помещении. Курилка была набита — почти вся бригада. Мужики стояли кто где — кто у стены, кто прямо посередине, лица серьёзные, без тени улыбки. И все взгляды были обращены к нему. Словно ждали.

У Гала внутри всё сжалось. Ноги будто приросли к полу. Стало страшно — не столько от количества народа, сколько оттого, что они все смотрели на него и ждали. Он попытался разрядить обстановку, перевести всё в шутку, выдавил, оглядывая толпу:

— А это что за хоровод? Я ж не новогодняя ёлка. Подарков не будет.

Никто не засмеялся. Стало только тише. Кто-то в углу шумно выдохнул, будто сбрасывая напряжение. Двое у стены переглянулись, и один из них — молодой парень с наивными глазами глазами — быстро отвернулся, уставившись в закопчённое окно. Ему было неловко.

В этой тишине из-за спины снова раздался голос Кости:

— Ты чё творишь, Гал?

Гал повернулся. Костя стоял прямо перед ним, лицом к лицу. Дверь была у него за спиной. Лицо злое, холодное, усталое. Руки опущены, пальцы сжаты в кулаки. Костя шагнул вперёд, и Гал невольно отступил, упёршись спиной в чьё-то плечо. Круг сжимался.

— Мы из-за тебя премию теряем. Из-за твоего брака. У меня ребёнок, мне куртку сейчас покупать — не на что. А ты?

И Костя сделал ещё шаг, теперь они стояли почти вплотную.

— А ты всё бухаешь?

Из-за спины донёсся ещё один сердитый голос:

— Мы тут пашем, пашем, не разгибаясь. А ты?

Слова пошли по кругу. Из дальнего угла донеслось:

— Сколько можно терпеть-то?

Гал открыл рот, хотел что-то сказать, оправдаться. Но Костя шагнул ещё ближе, почти вплотную, и произнёс тихо, словно на ухо, чеканя каждое слово:

— Не надо нам рассказывать. Столько брака — только из твоих рук.

Осуждающий шёпот накрыл его волной, идущей от окружающих работяг. Кто-то из молодых, тот самый Санёк, стоявший у входа, опустил глаза в пол и принялся старательно разглядывать свои разбитые ботинки. Кто-то сзади хмыкнул, соглашаясь. Кто-то покачал головой.

Говорить было нечего — потому что они были правы. Каждый из них работал, тянул лямку, а он их подводил. И ничего не мог с этим сделать. К горлу подкатила тошнота — не от похмелья, не от пустоты в желудке. От стыда. Липкого, горячего, от которого хочется провалиться сквозь этот грязный, затоптанный пол.

Повисла тяжёлая пауза. Потом Костя устало, обречённо махнул рукой. Он достал сигарету, но пальцы чуть дрогнули, когда он подносил её к губам.

— Ладно. Иди уже.

Он отошёл в сторону, освобождая путь к двери. Но в последний момент обернулся и добавил, уже спокойнее, но от этого ещё жёстче:

— Помни, Гал. Мы тебя предупредили. Ещё один косяк — и сами к начальнику пойдём. Понял? Гал кивнул. И вышел.

Он шёл по коридору, но не видел ни стен, ни людей. Перед глазами всё ещё стояли их лица — Костины глаза, полные брезгливости, отведённый взгляд Санька, осуждающие лица мужиков. Они смотрели на него как на больное место, которое нужно вырезать.

«Мы из-за тебя премию теряем».

Слова врезались в память, как клеймо. Он хотел сказать им тогда что-то, оправдаться, объяснить, что он не специально, что у него просто нет сил, что он не может по-другому... Но слова застряли в горле, завязли в том самом липком стыде, который теперь жил под рёбрами.

Он боялся их. Боялся признаться даже себе — но это был страх. Не перед дракой. Перед правдой. Перед тем, что они правы. Каждый из них работал, тянул лямку, кормил детей. А он?

Гал стиснул зубы. «Надо выпить. Сейчас. Прямо здесь».

Он добежал до своего шкафчика. Руки тряслись так, что ключ едва попал в замок. Открыл. Достал чекушку. Сделал два жадных глотка — и понял: мало. Сегодняшнего стресса хватило бы на три таких, и допил остатки одним долгим, судорожным глотком. Пустая бутылка полетела на дно ящика, к старым тряпкам.

Лекарство кончилось, но боль отступила. Стыд уже не жег так невыносимо — он просто остался где-то под рёбрами, тяжёлым, но немым грузом. Гал постоял минуту, прислушиваясь к себе. Тряска утихла. Руки обрели привычную вялую твёрдость. Организм получил своё и на время успокоился.

Вернувшись в цех, Гал шёл, стараясь не смотреть по сторонам, боясь встретиться взглядом с кем-нибудь. Он опустил голову. Стыд никуда не делся — он просто притупился, превратился в фоновый гул, такой же привычный, как шум станков.

До конца смены оставалось несколько часов. Времени было достаточно, чтобы прийти в себя и дотянуть до звонка. Руки делали своё дело на автомате — взять, провести, отложить. Ритм успокаивал. А мысли уже бежали вперёд. Не к стыду, не к разговору в курилке. Мысли бежали к спасительному звонку, к тёмной улице, к красному огню «Круглосуточного».

Вопрос был не в том, сможет ли он дотерпеть. Вопрос был в том, что будет, когда этот глоток окончательно выветрится.

Станок гудел ровно. Время текло незаметно. Гал вошёл в рабочий штопор — то состояние, когда тело работает само, а голова находится в мутном, вязком забытьи. Пыль кружилась в лучах света, оседала на плечах, скрипела на зубах. Он резко отвернулся к станку, вцепился в новую заготовку так, будто она могла его удержать. «Держитесь», — стучало в голове. А как держаться-то, если единственное, что держит, уже кончилось? Гал встал к станку, включил ленту. До звонка оставалось полтора часа. И целая вечность до вечера.

Гал снова взял заготовку. Провёл по ленте. Отложил. Пальцы больше не дрожали — они просто ничего не чувствовали. И это было страшнее любой дрожи.

Глава 2 ПОСЛЕДНИЙ АВТОБУС ИЛИ СВОИ СРЕДИ ЧУЖИХ.

Время застыло, как холодная смола. Гал краем глаза ловил круглые часы над входом — стрелка ползла с злорадной медлительностью. Каждая секунда отдавалась в пальцах дрожью, под робой — липким потом. Это давило не тревогой — физической потребностью, как давление перед грозой. В голове стучало: успеть до автобуса. Добежать, купить, выжить.

Гудок прорезал гул цеха, будто вскрывая нарыв. Шум станков стихал. Гал двинулся первым. Дёрнул рубильник, заглушил станок. Схватив веник, размашисто сгрёб пыль — та взметнулась бурым облаком. Ему было плевать. Вытряхнул совок в ящик. Качество не имело значения — только время. Маршрут горел в голове: выход, направо, магазин. Двести метров бегом.

Он влетел в раздевалку одним из первых. Воздух — гул голосов, грохот шкафчиков. Гал не слышал. На ходу стянул робу, швырнул на гвоздь. Пахло вчерашним перегаром. Натянул, не застёгиваясь, схватил рюкзак — и к выходу, к проходной.

Выскочил в коридор — и наткнулся на Жирнова. Бригадир стоял у стены, прислонившись плечом, будто курил. Жирнов посмотрел на него — взгляд тяжёлый, усталый.

— Гал, — без предисловий, голос низкий, ровный. — Твоё пьяное состояние всех достало. Я за тебя отвечать не хочу. Либо дуешь в трубку — акт. Либо расчёт по собственному. И брак твой, изо дня в день. Решай.

Слова ударили тихо, как гвозди в крышку. Лицо Гала, серое от усталости, налилось багровым пятном стыда и злости. Он смотрел в пол и молчал. Сзади из раздевалки доносились голоса, шаги — люди собирались, проходили мимо. Он оказался в центре молчаливого, унизительного спектакля. Хотелось провалиться.

— По по собственному, — прохрипел он.

Жирнов молча достал из кармана чистый бланк заявления и ручку. Гал взял дрожащей рукой, прижал лист к стене. Подпись вышла корявой, рваной, похожей на след падения. Вернул.

— Сам заполнишь, — бросил он, и голос дрогнул.

Жирнов молча взял бумагу, кивнул вахтёрше. Та, не меняя лица, поднялась, взяла со стола его пластиковый пропуск. Не глядя на него, ровным движением ножниц — чик — разрезала пополам прямо по потёртой фотографии. Половинки упали в металлический ящик. Сухой, короткий щелчок о дно.

— Всё. Свободен.

Слово повисло в воздухе, как приговор. Гал смотрел на две половинки в ящике. Свою фотографию, перерезанную пополам.

Внутри что-то оборвалось. Не боль — она притупилась за годы. Что-то другое. Последняя ниточка лопнула.

Гал рванул к тяжёлой двери, толкнул плечом — и нос к носу столкнулся с тележкой Тёти Вали. Уборщица протирала двери.

— Ой, батюшки! Галка, осторожней! — отшатнулась, пригляделась. — Да ты весь как чёрт. И не умылся даже. Она потянулась к фартуку, достала, не глядя, влажную салфетку.

— На, протрись, светик. А то страшно на тебя смотреть.

Это стало последней каплей. Не злость — с ней он бы справился. Эту дурацкую, всепрощающую жалость, от которой хотелось не драться, а выть, он вынести не мог. Она означала приговор.

Он машинально взял салфетку, провёл по лицу. Холодная, душистая тряпочка.

— Спасибо, — буркнул, глядя мимо, в тёмный квадрат двери.

— Ничего, родной, ничего — она уже отвернулась, покатила тележку к проходной.

Гал постоял секунду, комкая салфетку, и рванул к двери.

Колючий, промозглый февраль врезался в лёгкие. Вышвырнули. Как щенка. При всех. Ни злости — только брезгливость. И от этого хуже всего.

Автобус светил жёлтыми огнями в ста метрах. Последний. В нём — дорога домой. К молчаливому взгляду и остывающей гречке.

Меня добили. Значит, они должны.

Забвение — единственная справедливость, на которую он ещё мог рассчитывать. И оно ждало его в витрине «Круглосуточного» — в двухстах метрах.

Автобус мог подождать. Справедливость — нет.

Он не побежал сразу. Шаг. Ещё один — быстрее. Ноги понесли в сторону, противоположную огням. Не домой. К себе — обиженному, обозлённому, с бутылкой.

Он бежал, спотыкаясь о замёрзшие колеи. Промзона кончалась — начинались тёмные огороды. Впереди у развилки тускло светила вывеска АЗС. Рядом — будка круглосуточного. Последняя остановка.

Внутри пахло чипсами и затхлым теплом. За прилавком — тот же скучающий мужик, уставившийся в телефон. Мужик медленно перевёл на Гала пустые, рыбьи глаза.

— Дай, — хрипло выдохнул Гал, швыряя на прилавок мятые купюры. Ткнул пальцем на полку. Не чекушку. Сегодня 0,7. «Крепкая». «Гулять так гулять», — пронеслось обрывком чужой шутки.

Мужик молча протянул бутылку. Гал взял. Холодная, ледяная. Поднёс к глазам, разглядывая этикетку, будто искал в ней ответ. Не нашёл. Дёрнул — кольцо лопнуло. Приложился к горлышку и сделал долгий, глубокий глоток. Жгучая волна ударила в пустой желудок.

Хватит. Больше нельзя — автобус уйдёт. Пешком — нет. Сунул бутылку за пазуху и пошёл к остановке. Автобус был битком.

Рабочие, уставшие и угрюмые, набились в проход, заняли все сиденья. Гал остался на ступеньке, навалившись на закрытую дверь. Пробиться в конец, к своим привычным местам у окна, было нереально. Он замер, разглядывая затылки. Женщины из бухгалтерии вжались в спинки первых сидений. От них пахло дешёвым парфюмом и усталостью. Автобус тронулся. Гал стоял, держась за поручень, и видел в зеркале заднего вида водителя — усталого, равнодушного, отслеживающего дорогу и порядок в салоне. И только сейчас, в этой давке, отдача от глотка догнала его. Пришло осознание, ясное и беспощадное. Его вышвырнули. Он больше не работник цеха. Он больше не шлифовщик. Он — никто. От этой мысли внутри что-то надломилось. Если он уже никто — бояться нечего. Он поставил рюкзак между ног и достал бутылку из-за пазухи. Металлическая пробка блеснула. И поднёс ко рту. Прямо здесь, на глазах у бухгалтерш. Длинный, шумный глоток прозвучал в притихшем от удивления салоне. — Совести нет? — Люди рядом — фыркнула женщина, та, что постарше.

Гал медленно опустил бутылку.

— А тебе что? — голос хриплый, громкий. — Я здесь больше не работаю. Всё равно.

Он снова приложился к горлышку, глядя на неё, и пил её брезгливость.

В зеркале глаза водителя сузились.

— Сейчас до выступаешь — пешком пойдёшь. Понял? У меня не маршрутка для алкашей.

Взгляд в зеркале был стальным. Гал встретил его на секунду и опустил глаза.

Сунул бутылку в рюкзак, отвернулся, уставился в промёрзшее стекло.

Пальцы сами нашли в кармане телефон. Номер Стёпы. Трубку взяли почти сразу. На фоне — гул голосов, смех, знакомый тембр Кольки.

— Гал! Ты где? Мы на старом месте! Подскакивай, скучно без тебя!

Голос Стёпы был праздным. Мир, в котором не было проходных и бригадиров.

— Я еду, — хрипло сказал Гал.

— Ну и? — сразу спросил Стёпа. — С собой-то чего есть?

Гал помолчал.

— Есть, — выдавил.

В трубке — одобрительный гул. Колька кричал кому-то на заднем плане: «Слышь, Гал с поллитрой едет! Герой!»

— Ждём! Не проспи остановку! — почти запел Стёпа, и связь оборвалась.

Гал опустил телефон. Смотрел в замерзшее стекло, но уже не видел отражения. Видел скамейку в парке, снег, Стёпу и Кольку. И себя — протягивающего бутылку.

Автобус замер у остановки. Дверь открылась. Гал вышел, чувствуя на себе тяжёлый взгляд водителя. Тот ничего не сказал.

Он выскочил на заснеженную улицу. Автобус уехал, увозя тех, у кого завтра был рабочий день.

Гал постоял секунду, поправил рюкзак, ощущая вес бутылки на дне. Потом развернулся и, не оглядываясь, свернул в переулок, ведущий в сторону тёмного парка. Там, в снежной мгле, уже угадывались фигуры, слышались голоса.

Глава 3. СВОБОДНЫЕЛЮДИ ИЛИ ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ.

Прошло несколько дней. Или неделя. Гал уже сбился со счёта. Деньги лежали во внутреннем кармане куртки — тяжёлые, тёплые, живые. Расчётные. Гал долго не думал. Первым делом, даже не заходя домой, отправился за бутылкой.

Проходя мимо парка в серых сумерках, разглядел у знакомой скамейки два тёмных силуэта. Догадался, кто это, ещё до того, как они его окликнули. Колька уже был хорош — сидел, широко расставив ноги. Степан держался получше, но ненамного. Увидев Гала они обрадовались так, словно он принёс им не бутылку самогона, а подарки под ёлку. Колька тут же вскочил, уступил ему место на скамейке, не замечая, как Галу пришлось сесть на холодную древесину. Но теперь бутылка была почти пуста.

Скамейка стояла вмёрзшая в мартовский лёд — как последний зуб в гниющей челюсти парка. Ржавые гвозди, выпирающие из старой древесины, впились в неё глубже, чем собственные мысли Гала — в его существование. Он сидел с краю, чувствуя, как холод сковывает тело, пробравшись сквозь джинсы.

Слева от него медленно, но уверенно сползал с лавочки Стёпа. Крупный, грузный, с тяжёлыми плечами и лицом человека, который когда-то был сильным, а теперь просто занимал много места. Стёпа закурил следом за Колькой, затянулся один раз — и тут же опустил голову на грудь, бормоча что-то о разводе, о доченьке. Дымящийся окурок всё ещё был зажат в пальцах. Гал успел вынуть сигарету раньше, чем она прожгла его куртку. Грузное тело сползало всё ниже, и Галу то и дело приходилось подтягивать его обратно, чтобы Стёпа не распластался прямо под скамейкой.