Аммонит Темнота это отсутствие света

Справа, пританцовывая на месте, дёргался Колька, но танцем назвать его движения было сложно. Невысокий, худосочный, но жилистый, с вечно сгорбленной спиной, с прищуром и хитринкой в глазах. Он размахивал остатками бутылки и что-то горланил. Песня разваливалась, ноги заплетались, но он продолжал свой неуклюжий, пьяный танец, словно это могло продлить уходящее веселье. Впрочем, быстро выдохнувшись, Колька начал клониться в сторону Степана, явно намереваясь присесть и вздремнуть прямо рядом с ним.

Гал молчал. Прищурившись, разглядывал их сквозь марево тумана, поднимавшееся от талого снега. В горле вдруг встал знакомый, терпкий ком. Достаточно было вспомнить густую древесную пыль в цеху, запах свежего среза и визг ленточной шкурки, чтобы снова ощутить его. Работа, которая когда-то казалась каторгой, теперь вспоминалась почти с тоской.

— Гал, ты чего, как сыч нахохлился? — Колька ткнул его бутылкой в плечо. — Расслабься, мужик! Свободный человек! Ни начальника над тобой, ни контроля! Слово «свободный» прозвучало фальшиво. Но Гал промолчал. Он забрал у Кольки бутылку — тот уже еле держал её в руках, остатки самогона норовили расплескаться. Приложился. Сделал долгий, глоток из горла, чувствуя, как обжигающая влага прокладывает себе путь внутрь, растворяя что-то важное. Может быть — остатки стыда. Может быть — память о том, как утром она молча отвернулась к стене. Он не пил. Он тонул. И эта мысль, всплыв в сознании, тут же лопнула, как мыльный пузырь.

В нём что-то дёрнулось — как живая, оголённая нервная нить. С глухим стуком грохнул пустую бутылку о бетонный край скамейки, заставив звякнуть стекло, и резко вскочил, словно загнанный в угол зверь, который больше не может терпеть.

Колька на секунду заткнулся, удивлённо хлопая глазами. — Чего соскочил? Сиди давай И потянулся за бутылкой, но та была пуста. Тогда Колька тяжело опустился на освободившееся место, привалился к спинке скамейки и, кажется, мгновенно уснул, так и не допев свою песню. Они ведь просто отдыхали. Как все. Только у всех — дом, семья, работа. А у него — эта скамейка, эта бутылка, они. И вечность впереди, которую надо чем-то заполнить.

Он стоял рядом с этой вмёрзшей в лёд скамейкой, между храпящим чужим горем и полу отключившимся пьяным танцором, который уже не танцевал, а только норовил привалиться поближе к тёплому Стёпиному боку. Гал был не настолько пьян, чтобы не понимать: без него они не дойдут. Пятнадцать лет назад, холодной зимой, его брата нашли в сугробе. Замерзшего. Гал боялся повторить его участь. И потому всегда придерживался правила: кто-то должен держать себя в руках, чтобы помочь остальным. Но почему-то эта роль всегда доставалась ему.

Он прекрасно знал, что будет дальше. Они будут падать, цепляться за перила, выписывать ногами кренделя, нести пьяную околесицу. Он начнёт злиться, психовать, ругаться сквозь зубы. Но будет их тащить. Поднимать, волочить по тёмным улицам, провожать до дверей. Не из благородства. Из страха. Знал: если они замёрзнут, вина будет тяжелее, чем их тела. Клянясь себе: что тащит их в последний раз. Всегда последний. Поднимать их пришлось долго. Стёпа спал — крепко, уткнувшись лицом в холодную древесину. Гал потряс его за плечо. Ноль реакции. Позвал по имени — тишина. Тогда он зачерпнул с лавочки пригоршню снега и с силой размазал по Стёпиному лицу — от лба до подбородка, не жалея. Сам отпрянул, на всякий случай. Стёпа дёрнулся. Замахал руками. Открыл глаза — мутные, непонимающие.

— Домой пора, — сказал Гал. — Вставай. Стёпа смотрел сквозь него. Потом медленно, как большая сонная рыба, зашевелился, приподнялся, сел ровнее. Кивнул. Колька всё это время топтался рядом, норовил помочь, но только мешал — хватал Стёпу за руку, тянул в сторону, тут же забывал, зачем, и начинал рассказывать анекдот и сбиваясь на третьем слове. Когда Стёпа наконец поднялся, Гал посмотрел на Кольку: — Стоять можешь?

Колька шмыгнул носом, делая шаг назад — и наступил в лужу. Он не разбирал дороги. Просто шагнул, будто под ногами был сухой асфальт. Лужа оказалась глубокой, с ледяной коркой по краям. Вода мгновенно просочилась в кроссовок но Колька даже не посмотрел вниз, просто шагнул дальше. Поскользнулся на мокром — и сел. Медленно, почти торжественно. Задом. В ледяную кашу. Гал смотрел на него сверху. Колька задрал голову, оскалился — мокрый, счастливый — и протянул руку: — Не бросишь, — выдохнул он. — Ты ж Бэтмен.

— Иди давай, — рванул его вверх. Куртка противно хлюпнула, с джинсов потекло. Колька пошёл. Через три шага снова вильнул, зацепился за собственную ногу — Гал снова поймал его за шкирку.

Возвращались они, когда ветер уже начал завывать, скользя по льду. Злой, колючий, он бил в лицо, путал дыхание, норовил сбить с ног. Галу приходилось не только удерживать Кольку, но и отбиваться от ветра — тот явно был заодно с этой проклятой дорогой. Но за углом, у панельного дома, ветер вдруг стих. Остался только ровный, тягучий поток, который сам подталкивал в спину. Словно смирился. Словно решил: ладно, уж расходитесь по домам. Дорога домой растянулась в утомительный цикл: поднять, оттащить в сторону, направить, выслушать обрывки пьяной исповеди, в которую он даже не вслушивался. — Брошу, — бормотал Гал сквозь зубы. — В следующий раз брошу. Я вас обоих брошу, поняли?

Колька споткнулся, взмахнул руками и снова рухнул — теперь на колени, прямо в ледяное крошево. Поднял лицо, кривое, довольное, пьяное, и ухмыльнулся. — Не бросишь. Гал рывком поставил его на ноги. — Вот уж точно последний раз, — шепнул он себе под нос.

До Колькиного подъезда дотащились быстрее, чем Гал рассчитывал. Или просто дорога запомнилась короче. — Дошли. Открывай. Колька старательно приложил брелок к домофону. Писк. Дверь щёлкнула. — Ну, давай, — сказал Колька и шагнул внутрь. Дверь захлопнулась.

Гал выдохнул. Оглянулся. Стёпа ушёл метров на двадцать — ровно, не шатаясь, и смотрел туда, где дорога уходила в противоположную сторону от его дома. Гал побежал. Стёпа шёл, как ледокол, — широко, тяжело, раздвигая ногами подтаявший снег. Не шатался, не вилял, просто двигался вперёд с каменным, величественным лицом человека, который точно знает, куда ему надо. Только шёл он не туда. Гал догнал его, взял под локоть, мягко, почти незаметно развернул корпус в нужную сторону. — Сюда, — сказал он. — Нам туда. Стёпа не сопротивлялся. Он вообще, кажется, не замечал Гала. Глаза его смотрели в никуда. — Я за неё — бормотал он размеренно, как молитву. — Я за дочку. Любого. Любого, понял? — Она у меня она одна. И я ей я ей обещал Новый год. А сам — Он замолчал, уставившись в одну точку. Гал не стал спрашивать, что случилось в тот Новый год. Он и так знал: Стёпа не пришёл.

Вдруг он остановился. Посмотрел на Гала — впервые за весь вечер. Взгляд был мутный, но совершенно трезвый. И такой тяжёлый, что Гал отвёл глаза. — Одна, — кивнул Гал. — Конечно, одна. — А я ей — Стёпа сглотнул. Голос его стал тихим, почти трезвым. — Я ей только Гал молчал. Слов не было. Они зашли в подъезд. Узкий, тёмный, с запахом кошек и варёной капусты. Гал придержал Стёпу за плечо, подводя к нужной двери. — Пришли. Открывай. Стёпа замер. Посмотрел на дверь — старую, обитую дерматином, с облупившейся краской по краям. Достал ключ. Попал в скважину с третьего раза. Повернул. Замок щёлкнул. — Заходи, — сказал Гал. Стёпа шагнул внутрь, в темноту прихожей. Сделал шаг, другой — и растворился, будто его и не было. Только скрип половиц затих в глубине квартиры. Дверь захлопнулась сама, с тяжёлым, усталым стуком.

Гал остался один. Он стоял на лестничной клетке и смотрел на облупившуюся краску на стене. Где-то за тонкой перегородкой плакал ребёнок. Сверху донеслись тяжёлые шаги — сосед, наверное, вернувшихся с работы. Обычная жизнь, которая текла мимо. Гал отдышался. Провёл ладонью по лицу — снежинки на щеке давно растаяли, осталась только влажная холодная полоса. От выпитого за вечер не осталось и следа. Ни тепла, ни тумана. Только пустота и эта противная, липкая усталость.

Он сунул руку в карман. Там должен был лежать ключ. Холодный, тяжёлый — единственное, что имело сейчас значение. От квартиры, где ждала она. Подушка. Тишина. Темнота, в которой можно ни о чём не думать. Пальцы нащупали мягкое. Бумагу. Гал замер. Не понял. Нащупал снова — нет, точно бумага, комком. Вытащил. В темноте подъезда ничего не видно — только серый прямоугольник, мятый, потёртый, с загнутыми краями. Поднёс ближе к глазам. Квитанция. Её почерк — аккуратный, с нажимом — подчёркивал сумму. Она всегда так писала, когда злилась. Буквы ровные, чёткие, без единой помарки. Как приговор. Даже в этом тусклом свете было видно: два раза. Чтобы уж точно заметил. Просрочено. Он смотрел на эти цифры и не мог вспомнить, когда сунул её в карман. Утром? Вчера? Она сама положила? Он взял со стола, чтобы не забыть? Ничего. Пустота. Только сейчас, стоя на лестничной клетке, проводив двоих, оставшись один, он понял: забыл. Совсем. Вылетело. Пальцы сжались сами — резко, до хруста в суставах. Бумага вмялась в ладонь, сплющилась в тугой, твёрдый комок. Он сунул её обратно в карман. Лишь бы спала, — подумал он. — Лишь бы не пришлось объяснять Нине. Он повернулся и вышел из подъезда. Город встретил его ветром, рвущимся с поводка.