Зеркала и тени

Предисловие. Голос из слоёв

Ты открыл эту книгу.

Возможно, ты нашёл её случайно. Возможно, кто-то сказал тебе: «Прочитай, это странное». Возможно, ты просто увидел обложку и почувствовал, что должен взять её в руки.

Неважно.

Важно то, что ты уже держишь её. Ты уже читаешь эти строки. Ты уже сделал первый шаг в мир, который не прощает невнимательности. Мир, где каждое зеркало помнит больше, чем ты. Где каждая тень живёт своей жизнью. Где каждый человек носит в себе слои — всё несказанное, всё непрожитое, всё, что ты спрятал так глубоко, что сам забыл об этом.

Меня зовут Барон Скит. Я — Хранитель всех палимпсестов. Я не бог, не демон, не человек. Я — самый старый слой. Коллективная память всех, кто жил до тебя. И я говорю тебе сейчас не из милости. Я говорю тебе, потому что ты уже начал видеть.

Ты замечал?

Когда просыпаешься в 3:14 и не можешь понять, почему. Когда смотришь в зеркало и тебе кажется, что отражение моргнуло на секунду позже. Когда твоя тень в солнечный день кажется слишком тёмной, слишком плотной, слишком живой.

Ты замечал. Ты просто не хотел признавать.

Эта книга — не сборник рассказов. Это слои. Пятьдесят слоёв. Каждый из них — маленькая дверь в мир, где реальность становится зыбкой, а ты сам — чуть менее человеком. Ты можешь читать их в любом порядке. Они не связаны между собой, как не связаны между собой сны одного человека. Но все они — часть одного. Все они — часть тебя.

Если ты прочитаешь их все, ты уже не сможешь вернуться к прежней жизни. Ты начнёшь замечать. Ты начнёшь видеть. Ты начнёшь чувствовать, как внутри тебя растёт что-то тяжёлое, что-то, что ты носил всегда, но не знал об этом.

Твой палимпсест.

Но не бойся. Я не причиню тебе вреда. Я просто покажу тебе правду. Ту, которую ты прятал. Ту, которую ты стёр. Ту, которую ты забыл.

А если после этой книги ты захочешь заглянуть глубже — есть ещё один слой. Первая книга о том, как журналист из провинциальной газеты увидел в зеркале не своё лицо, а чужую смерть. Она называется «Хронопат». Ссылка на неё — в конце этой книги.

Но это позже. А сейчас — читай. Смотри. Чувствуй.

Ты уже начал. Ты не сможешь остановиться.

— Барон Скит.

СЛОЙ #001. ОНА ЗАБЛУДИЛАСЬ В АРХИВЕ

Библиотекарь спустилась в подвал за книгой, которой не было в каталоге. Она не помнила, как долго ищет её — время внизу текло иначе, как чернила, расползающиеся по промокшей бумаге. Сырой воздух пах плесенью и старым деревом. Она шла вдоль стеллажей, касаясь пальцами корешков, и каждый раз, когда она проводила рукой, книги вздыхали — тихо, почти неслышно.

Она остановилась у зеркала. Оно стояло между полками, прислонённое к стене, и отражало не её лицо, а бесконечный коридор с горящими в глубине свечами. Она шагнула ближе, надеясь увидеть ту самую книгу. И провалилась.

Зеркало впустило её беззвучно — как вода, как сон, как забытое обещание. Она оказалась в том самом коридоре. Теперь за её спиной вместо входа было мутное стекло, за которым угадывались стеллажи подвала. Она попыталась вернуться — стекло не поддалось. Она ударила по нему кулаком, и отражение её руки на мгновение опередило движение, а потом рассыпалось рябью.

Она пошла вперёд. Свечи дрожали, бросая тени, которые не принадлежали её телу. Они удлинялись, закручивались и указывали в стороны, как пальцы невидимых существ. Она проходила мимо книг, на корешках которых были написаны имена, которых она не знала. Одно она узнала — своё. Она остановилась.

Книга была толстой, в чёрной обложке, потрескавшейся от времени. На корешке стояла не дата, не номер, а три цифры: 3:14. Она открыла её, и страницы оказались пустыми, но когда она провела пальцем по бумаге, на ней проступили слова: «Ты уже здесь. Ты всегда была здесь. Ты просто не знала, что вошла».

Она захлопнула книгу. Свечи погасли. Наступила полная, абсолютная тьма. И в этой тьме кто-то стоял рядом с ней — она слышала его дыхание, ровное, как у спящего, и чувствовала исходящий от него холод. Она не обернулась. Она знала, что там тень. Или отражение. Или она сама, которая ждала её в этом архиве вечность.

— Кто ты? — прошептала она в пустоту.

Тишина была такой плотной, что можно было порезаться. А потом раздался голос — тихий, с лёгкой усмешкой, будто он знал всё, что она спрятала.

— Я тот, кто хранит слои. Ты заблудилась не в архиве. Ты заблудилась в себе. Каждая книга здесь — это твоё несказанное. Каждая полка — твой невыплаканный страх. Иди дальше. Ты увидишь всё.

Она зажмурилась. Когда открыла глаза, свечи снова горели, а коридор стал длиннее. Пол под ногами был шершавым, как состаренный пергамент. Она пошла, не зная, куда ведёт этот путь, но чувствуя, что каждая книга, которую она касается, отдаёт ей чужую боль.

Она взяла с полки одну из книг. На обложке была её фотография — но с другой причёской, в другой одежде, на фоне города, в котором она никогда не была. Она перевернула её, и на обороте её почерком было написано: «Ты уже была здесь. Ты не помнишь, но ты была».

Где-то в глубине коридора раздался стук. Мерный, ритмичный — стук трости. Она не видела его, но знала, что он приближается. С каждым шагом её дыхание становилось глубже, а мысли — чужими. Она больше не знала, хочет ли она найти ту книгу или хочет выбраться.

Она подошла к следующей полке. На ней стояла книга, обложка которой была из того же стекла, что и зеркало, через которое она вошла. Она открыла её, и вместо страниц увидела своё лицо — уставшее, постаревшее, с глазами, полными того, что она никогда не говорила вслух.

— Я хочу выйти, — сказала она отражению.

— Ты уже вышла, — ответил голос из-за спины. — Ты в том мире, который выбрала сама. Ты просто не знала, что выбор уже сделан.

Она обернулась. В конце коридора стоял человек в цилиндре. Он смотрел на неё пустыми глазами, в которых ничего не было, кроме всех слоёв, которые она прятала. Его тень лежала отдельно, в стороне, и казалась больше, чем он сам.

— Я не выбирала этот коридор, — прошептала она.

— Выбирала. Когда решила, что правда лучше тишины. Когда стёрла тот день. Когда сказала себе, что ничего не было. Ты пришла сюда за книгой, но ты не найдёшь её, пока не прочитаешь себя.

Она открыла книгу-зеркало на последней странице. Там не было слов. Только символ — круг с тремя линиями. И дата. 3:14. Она знала это время. Она просыпалась в него каждую ночь, но никогда не придавала значения.

Теперь она поняла.

Стекло под ногами пошло трещинами, и она провалилась обратно в подвал, на холодный бетонный пол. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала на губах вкус чернил. На руке проступил шрам — тот самый символ. И она знала: она найдёт ту книгу, когда будет готова не потерять себя в ней.

Над головой, на нижней полке, лежала та самая книга. Она взяла её. На обложке было написано: «Палимпсест. Слой №1».

Она открыла её. И не узнала свои слова.

СЛОЙ #002. ОТРАЖЕНИЕ, КОТОРОЕ УШЛО НА РАБОТУ

Он опоздал на десять минут. Стоял перед зеркалом в прихожей, завязывал галстук и чувствовал, как утро давит на плечи. Обычный день. Ничего не предвещало.

— Чёрт, — выдохнул он, глядя на отражение. — Уже не успеваю.

Отражение не ответило. Оно просто смотрело на него. Или сквозь него. Он поправил воротник рубашки, бросил взгляд на часы, и когда поднял глаза, оно уже стояло по-другому — не зеркально, а прямо, лицом к нему, чуть ближе к стеклу, чем должно быть.

Он моргнул.

Отражение приподняло бровь — и он почувствовал, что это не его движение. Он стоял с вытянутым лицом. А отражение улыбалось.

— Что за… — начал он, и тут отражение поднесло ладонь к стеклу. Изнутри. Пальцы распластались по зеркальной поверхности, и он увидел, что его собственные руки висят вдоль тела.

— Ты опоздаешь, — сказало отражение. Его голос. Чужой. Слишком ровный, будто кто-то репетировал эту фразу много раз. — Я схожу за тебя.

Он хотел отшатнуться, но тело не слушалось. Стекло между ними пошло рябью — сначала на мгновение стало мутным, как вода, а потом выпустило из себя фигуру, идентичную ему во всём, кроме взгляда. Отражение шагнуло в комнату. Оно было в его одежде, с его лицом, но глаза были пустыми, как у тех, кто видит слишком много слоёв.

— Ты не можешь, — прошептал он. — Ты — я.

— Нет, — ответило отражение, надевая его пальто. — Теперь я — ты. А ты — тот, кто опоздал.

Оно вышло за дверь, оставив его стоять у зеркала. Он слышал, как хлопнула входная дверь, потом стихли шаги на лестнице. Он остался один. В прихожей. С зеркалом, в котором больше не было его отражения — только пустота. И надпись, проступающая на стекле, как дыхание, как запотевший след: «3:14».

Он провёл пальцем по стеклу — цифры не стёрлись. Они были изнутри. Как под слоем льда, как запечатанная память.

Он не знал, что делать. Сделал кофе. Сел на диван. Включил телевизор. Но не мог смотреть. Он ждал. Через час зазвонил телефон. На экране высветилось имя его коллеги.

— Ты где? Ты же уже должен быть на совещании! — голос был взволнованным.

— Я дома, — ответил он.

— Только что видел тебя в коридоре. Ты сказал «привет» и пошёл в переговорную. Ты что, издеваешься?

Он выключил телефон. Подошёл к зеркалу. Там, внутри, за стеклом, теперь стояла тень. Она не повторяла его движений. Она просто стояла и смотрела. И улыбалась — его улыбкой, но как-то не так.

— Верни меня, — сказал он в стекло.

— Зачем? — ответила тень. — Я делаю твою работу. Я смотрю твоим лицом. Я говорю твоим голосом. Ты хотел бы быть на моём месте?

Он не ответил. Он ударил кулаком по зеркалу — и оно не разбилось. Только пошло трещинами, которые сложились в знакомый символ: круг с тремя линиями. Он уже видел его. Во сне. На старой фотографии. На запястье, которое не помнил, как получил.

Из трещин сочилась тёмная жидкость. Она пахла железом и старыми книгами. Он коснулся её пальцем, и на коже остался след — чернильный, почти живой. Он поднёс палец к губам и почувствовал металлический привкус. Точно такой же был у него во рту, когда он проснулся сегодня утром.

Вечером дверь открылась. В прихожую вошло отражение. Оно было чумазым, уставшим, с галстуком набекрень — точь-в-точь он сам после тяжёлого дня.

— Дом — отражению, — сказало оно, снимая пальто. — Завтра снова я. Или ты хочешь поменяться?

Оно посмотрело на него. Он молчал. А потом увидел, что на запястье у отражения такой же шрам, как у него. Только свежее. И глубже.

— Кто ты? — спросил он.

— Я — тот, кто носит твои слои, — ответило отражение. — Ты думал, они уходят? Нет. Они собираются в зеркалах. Ты просто не смотрел в них слишком долго.

На следующий день он не пошёл на работу. Он стоял у зеркала и ждал. В 3:14 ночи стекло пошло рябью, и он шагнул внутрь. Навстречу ему шло его собственное лицо, уже покрытое слоем усталости, который он никогда не позволял себе видеть.

— Я хочу вернуть себя, — сказал он в пустоту.

— Ты уже вернул, — ответило отражение. — Ты просто не знаешь, что ты — и есть я.

Когда он вышел из зеркала, в прихожей было пусто. Только на полу лежал галстук. И часы, которые показывали 3:14.

Он поправил воротник и пошёл на работу.

Но когда проходил мимо витрины, он заметил, что отражение в стекле моргнуло на секунду позже.

И улыбнулось.

СЛОЙ #003. ЗЕРКАЛО В ДЕТСКОЙ

Оно висело в её комнате с тех пор, как она себя помнила. Старое, в тяжёлой деревянной раме, с потускневшим стеклом, в котором отражались не цвета, а скорее тени цветов. Мама говорила, что это зеркало досталось от прабабушки, что оно помнит больше, чем люди. Девочка не понимала, что это значит. Но она знала: по ночам, когда луна заглядывала в окно, стекло начинало жить.

Сначала она просто видела движение. Краем глаза. Будто кто-то проходил за её спиной, но в зеркале. Она оборачивалась — никого. Снова смотрела в стекло — там было пусто. Но ощущение чужого присутствия не уходило. Оно было липким, как утренний туман, как сон, который не хочет отпускать.

Однажды, когда ей было шесть, она подошла к зеркалу в три часа ночи. Она не знала, почему проснулась. Просто открыла глаза и поняла: надо встать. Подойти. Посмотреть.

В зеркале стояла девочка. Не она. Другая, с такими же волосами, такими же глазами, но в платье, которого у неё не было. И с улыбкой, слишком широкой для ребёнка.

— Привет, — сказала девочка из зеркала. — Хочешь поменяться?

Она отшатнулась. Сердце забилось быстро, как у загнанного зверька. Она зажмурилась, а когда открыла глаза — зеркало показывало только её комнату. И её саму, испуганную, в пижаме.

— Это был сон, — прошептала она. — Просто сон.

Но на следующую ночь девочка в зеркале снова стояла там. И снова улыбалась. И снова протягивала руку, касаясь стекла изнутри.

— Не бойся, — говорила она. — Я не злая. Я просто хочу побыть там, где ты. А ты — здесь. Всего на одну ночь. Я отдам тебе мою комнату. Там красиво. Там всегда светло. Там нет темноты.

Она не соглашалась. Три ночи. Пять. Десять. Но девочка в зеркале не исчезала. Она ждала. И каждую ночь улыбка становилась всё шире, а глаза — всё пустее.

А потом в зеркале появилось что-то ещё. За спиной девочки в платье — тень. Слишком большая, слишком тёмная, с длинными пальцами, которые перебирали невидимые струны. Девочка в зеркале обернулась, и её лицо на мгновение стало чужим. Она испугалась. По-настоящему. И прошептала:

— Он не даёт мне уйти. Он ждёт, когда я выйду. Но я не могу выйти, пока ты не войдёшь.

— Кто он? — спросила она.

— Тот, кто хранит слои. Он сказал, что если я найду замену, он отпустит меня. Помоги мне. Пожалуйста.

Она не знала, что делать. Она была маленькой. Она боялась темноты, боялась скрипов, боялась теней, которые двигались сами. Но в глазах девочки из зеркала она увидела то, что узнала сразу: одиночество. Такое же, какое она чувствовала по ночам, когда никто не знал, что она не спит.

— А если я войду, я смогу вернуться? — спросила она.

— Ты сможешь выйти, когда захочешь, — солгала девочка в зеркале. — Я обещаю.

Она согласилась.

В ту ночь она подошла к зеркалу в 3:14. Луны не было. Только тьма за окном и холод, который шёл из стекла, как из открытого окна зимой. Она протянула руку. Коснулась поверхности. И провалилась внутрь.

Она оказалась в комнате. Красивой, светлой, с кроватью, застеленной розовым покрывалом. За окном горело солнце, хотя на часах было три ночи. Девочка в платье стояла у двери и улыбалась — той же улыбкой, но теперь она не казалась доброй.

— Спасибо, — сказала она. — Ты не представляешь, как долго я ждала.

Дверь закрылась. И вместо девочки в платье осталась только тень. Она выросла, стала выше, темнее, и из неё раздался голос — низкий, с лёгкой усмешкой, будто из другого века.

— Ты сделала правильный выбор, девочка. Теперь ты — новый слой. Девочка в платье ушла в твой мир. А ты останешься здесь. Ты станешь отражением. И будешь ждать следующую, кто согласится поменяться.

Она хотела закричать, но голос пропал. Она хотела выбежать, но дверь исчезла. Вместо неё на стене висело зеркало. Она подошла к нему. За стеклом стояла её комната. Её кровать. Её мама, которая открывала дверь и звала её завтракать.

— Я здесь! — кричала она. — Я здесь!

Но мама не слышала. Только смотрела в зеркало и не видела её. А рядом стояла та девочка в платье, которая теперь носила её лицо.

— Спокойной ночи, — сказала та, улыбаясь. — Теперь ты — та, кто ждёт.

Она разбила стекло кулаком. Оно пошло трещинами, которые сложились в круг с тремя линиями. Её рука кровоточила, но из пореза сочились не капли, а чернила. Она поняла: она не выйдет. Никогда. Она стала частью палимпсеста.

На стене, в её новой комнате, появилась надпись: «Ты — следующий слой. Жди».

Она села на пол и заплакала. В зеркале, через трещины, она видела, как девочка в платье садится за стол и ест её завтрак. Как разговаривает с её мамой. Как живёт её жизнью. А она осталась там, где всё всегда светло. И где никогда не наступает ночь. Только 3:14 на часах, которые остановились навсегда.

Она поняла: она тоже когда-то была той, кого звали. И она согласилась. И теперь она будет ждать следующую, кто подойдёт к зеркалу слишком близко.

И улыбнётся так же, как улыбалась ей та девочка.

СЛОЙ #004. ТОТ, КТО МОРГНУЛ ПОЗЖЕ

Он заметил это случайно. Брился перед зеркалом в ванной, уставший после бессонной ночи, и вдруг понял: его отражение моргнуло не с ним. С опозданием. На долю секунды. Он замер, прищурился, попытался поймать момент снова — но всё было нормально. Он моргнул — отражение моргнуло вместе с ним.

— Привиделось, — сказал он вслух и выключил свет.

Но на следующее утро это повторилось. Снова. Он смотрел в глаза своему отражению, не моргая, пока они не начали слезиться. И когда он всё-таки моргнул, отражение сделало это чуть позже. На секунду его глаза оставались открытыми, пустыми, пока его собственные уже были закрыты.

Он протёр стекло. Может, пыль. Может, игра света. Но на стекле не было ничего, кроме его собственного испуганного лица.

Он попытался не обращать внимания. Но задержка увеличивалась. С каждым днём. На мгновение, на два, на три удара сердца. Он смотрел в зеркало и видел, как его отражение становится всё более самостоятельным. Оно улыбалось, когда он был серьёзен. Оно качало головой, когда он стоял неподвижно.

— Ты не я, — прошептал он однажды.

Отражение в ответ приложило палец к губам. Жест «тихо». И исчезло. Просто стекло стало мутным, как запотевшее, а потом снова прояснилось, и он увидел своё лицо. Нормальное. Обычное. Только глаза были чужие.

Он перестал бриться перед этим зеркалом. Начал использовать маленькое карманное, которое всегда было с ним. Но через три дня он заметил, что в нём задержка тоже есть. И она растёт.

Он не мог спать. Он вставал в 3:14 каждую ночь и смотрел в любое зеркало, которое находил. В телефоне. В тёмном экране телевизора. В окне, когда на улице было темно. Отражение везде было одним и тем же: он, но не совсем. Он, но с задержкой. Он, но с улыбкой, которую он не выбирал.

— Что ты хочешь? — спросил он однажды в темноту.

И услышал ответ. Голос был его собственным, но с металлическим отзвуком, будто он доносился из глубины стекла.

— Я хочу быть тем, кого видят. Ты слишком долго прятал меня за своей усталостью. Я устал ждать.

— Кто ты?

— Я — тот слой, который ты никогда не показывал. Твоя тень. Твоё отражение. Твоё несказанное. Ты думал, я исчезну, если ты будешь притворяться, что меня нет? Нет. Я здесь. И я становлюсь сильнее.

На следующее утро он подошёл к зеркалу в ванной. Задержка была уже почти в пять секунд. Он смотрел на своё отражение, и оно смотрело на него. А потом отражение протянуло руку и коснулось стекла изнутри. Пальцы оставили следы на поверхности — влажные, как от дыхания.

— Ты не сможешь остановить это, — сказало отражение. — С каждым днём я буду медленнее, пока однажды я не перестану моргать совсем. И тогда я выйду. А ты войдёшь.

Он попытался разбить зеркало. Ударил кулаком — стекло не треснуло. Только пошло рябью, как вода, а потом снова стало гладким. И в нём стоял он, улыбающийся, с пустыми глазами, уже не повторяя его движений.

— Это бесполезно, — сказало отражение. — Ты не можешь уничтожить меня. Я — часть тебя. Часть твоего палимпсеста. Ты носил меня все эти годы. Теперь я хочу быть видимым.

Он закрыл зеркало полотенцем. Вышел из ванной. Запер дверь. Но когда он проходил мимо тёмного окна, он увидел в стекле своё отражение — оно стояло за его спиной, хотя он был один. И оно подмигнуло ему.

На его руке, на запястье, проступил шрам. Тонкая линия, которая складывалась в круг с тремя линиями. Он не знал, когда он появился. Но он пульсировал, как второе сердце.

— Завтра, — прошептал он в пустоту. — Завтра я буду ждать тебя в 3:14.

Он не спал. Он сидел перед зеркалом в ванной, сняв полотенце, и ждал. Когда стрелки сошлись на трёх четырнадцати, стекло пошло рябью. Его отражение шагнуло вперёд, выходя из зеркала, оставляя за собой влажный след на полу.

Они стояли друг напротив друга. Один — уставший, испуганный, с пульсирующим шрамом на руке. Другой — спокойный, с широкой улыбкой, с глазами, в которых не было ничего, кроме бесконечной пустоты.

— Теперь ты — отражение, — сказало оно.

И коснулось его лба.

Он не почувствовал боли. Только холод. И то, как он медленно отступает, становится стеклом, становится поверхностью, которая смотрит на мир, но не может в нём участвовать. Он видел, как его тело садится на пол ванной, как его отражение вытирает лицо и улыбается его улыбкой.

— Теперь я живу, — сказало отражение. — А ты — жди. Жди, пока кто-нибудь не подойдёт к этому зеркалу слишком близко. И тогда ты сможешь выйти.

Он остался там, внутри стекла. Смотрел на свой дом, на свою жизнь, на чужое лицо, которое теперь носило его имя. И ждал.

В 3:14 каждую ночь он прикладывал палец к стеклу изнутри. Но никто не смотрел. Он улыбался, моргая на секунду позже. И знал: когда-нибудь кто-то заметит.

И тогда он выйдет.

А тот, кто посмотрит, останется там. Навсегда.

СЛОЙ #005. ПОРТРЕТ В ГОСТИНОЙ

Он висел в гостиной с тех пор, как внук себя помнил. Старая картина в тяжёлой позолоченной раме — женщина в платье XIX века, с высоким воротником и строгим взглядом, который, казалось, следовал за ним по комнате. Бабушка говорила, что это её прапрабабка, что она была известной красавицей, что её портрет писал какой-то знаменитый художник, но внук уже не помнил имени. Он помнил только взгляд. Холодный, оценивающий, будто она знала что-то, чего не знал он.

Он заметил это не сразу. Просто однажды, проходя мимо, он краем глаза уловил движение. Он остановился, обернулся — портрет висел на месте. Женщина смотрела прямо перед собой, как и всегда. Но ему показалось, что её голова была чуть повёрнута влево. На пару миллиметров. Он подошёл ближе. Нет, всё нормально. Просто игра света.

Он не придал значения.

А потом он заметил, что она поворачивается. С каждым днём. Не сильно — на градус, на два, так, что можно было списать на усталость, на воображение, на то, что он слишком долго сидит за компьютером. Но через неделю её лицо было повёрнуто к центру комнаты. Через две — к дивану, на котором он любил сидеть по вечерам.

Он попытался не смотреть на неё. Но она смотрела на него. Он чувствовал это — взгляд, который проходил сквозь спину, сквозь затылок, сквозь слои его дневной усталости. Он оборачивался — и она смотрела прямо на него. Пустыми глазами, в которых не было зрачков, только бесконечная глубина, как у старого колодца.

Однажды ночью он проснулся от того, что кто-то стоял у его кровати. Он открыл глаза — никого. Но в углу, у двери, висела тень, которая не принадлежала ему. Она была высокой, тонкой, и в ней угадывались очертания женского платья.

Он вскочил, включил свет — никого. Вышел в гостиную. Портрет висел на месте. Но теперь женщина на нём не смотрела в центр комнаты. Она смотрела прямо на дверь, из которой он вышел. И улыбалась. Едва заметно. Только уголки губ приподняты, как у тех, кто знает то, что покажет через секунду.

— Ты не спишь, — сказал он портрету. — Я знаю, что ты не спишь.

Она не ответила. Но когда он вышел, он услышал шёпот. Не слова — звук. Будто кто-то проводил пальцем по старому стеклу, оставляя мокрый след.

На следующее утро он позвонил бабушке. Спросил про портрет, про женщину, про то, знает ли она что-нибудь странное. Бабушка замолчала на мгновение, а потом сказала: