- -
- 100%
- +
– С Теллостосом что-то не так, принц Реборн. Я заметил это еще как только мы подплывали. И воздух тут какой-то другой. Слишком сладкий. Так пахнет обман, наглость ума и речи бабы, когда ей от тебя что-то нужно, – солнце еще не взошло и Вердан наслаждался последними минутами прохлады.
– Со всей этой мятежной, проклятой страной творится какая-то чертовщина, лорд Торелли. Жители Теллостоса не боятся смерти, и даже смерти собственных детей. Сумасшедшие, не иначе.
Рана на лице Реборна почти зажила, но остался шрам, лишивший его части брови.
– Да уж, каждую ночь какая-то заварушка. И откуда в городе столько вил? – хлюпнул Торелли, желая рассмеяться, но почему-то передумал и просто с любовью погладил синюю бороду.
– Простанародью всегда было плевать, кто сидит на троне, они заботились только об урожае, здоровье собственных детей и мягкой соломенной постели, – говорил Реборн, взирая на виселицу по центру площади, – Но здесь моя сталь только ворошит горящие угли. Иногда они затухают, но только для того, чтобы набрать силу для новой вспышки. В крови этого люда течет безумие. Каков король, таков и народ.
– Если бы они были безумны, то рыбаки бы не выходили в море, пекари не пекли булки, таверны перестали поить пенным, а сапожники бы шили дырявые сапоги, – Вердан сплюнул на камень. По Лабиринту Ночи прошли несколько десятков солдат, заполнив площадь по периметру. По одному человеку рядом с каждой из пик. Воздух этим утром уже не казался ему настолько сладким, он приобрёл легкую горечь надвигающейся угрозы, – Взгляните на улицы столицы – такой красоты я не видал нигде. Тут каждая стена тесана умелым каменщиком, с таких балконов только петь баллады да поднимать бокалы. И таков весь город! Даже в трущобах вони гораздо меньше чем у нас, в Олгране, в самом центре, а я там бывал. В Псовом переулке действительно много псов, понятия не имею, что их туда притягивает… но да и только. В храме Аоэстреда не один бог, а все двенадцать. Такого огромного и прекрасного храма я тоже нигде не видывал. Нет, принц Реборн, безумным не под силу создать такую красоту и не разрушить ее.
После жесткого подавления восстания город затих. Притаился, словно хитрый зверь, готовящийся к прыжку. На улицах не чувствовалось скорби – от каменных мостовых, обветренных соленым бризом стен домов, заброшенных кузниц и по-прежнему веселых таверн веяло двуликим ядом. Лик покорности и страха перед сталью сейчас предстал перед Реборном, но второй, настоящий, тот, что уже тек по жилам города – улицам и мостовым, даже бился приливами о теплые песчаные пляжи, начинал отравлять его победу.
Прошло всего семь лун после восстания, как появились первые диверсии. Малые группы воров и мятежников вырезали стражников, патрулирующих улицы по ночам. Некоторые из них были настолько ловки, что уходили по крышам, отпечатывая темный силуэт на фоне большого, ленивого месяца. В бочки с провизией подмешивали яд. Местная шпана пробиралась в конюшни и подрезала стремена, иной раз не щадя и животных. Но самая большая опасность исходила от шлюх.
Мужчины всегда были слабы перед женщиной, и это оканчивалось плачевно. Поначалу шлюхи исчезали так же внезапно, как и появлялись. Их лиц никто никогда не запоминал. Они просили за свои услуги до смешного малую цену, а то и вовсе соглашались обслужить бесплатно. Жаждущих любви с солдатами женщин было так много, что никого даже не приходилось брать силой. Да и кому какое дело, с кем стража развлекается по подворотням? Но незадачливых любовников находили с перерезанным горлом и опущенными до колен портками. Унизительная, ужасная смерть – быть заколотым в пылу потливой страсти.
На некоторых убитых бросали горсть спелой пшеницы. Их находили, когда птицы пробирались к своей добыче, порой, вместе с пшеницей выклевывая и глаза.
Строгий указ посещать только бордели не остановил жаждущих бесплатной любви мужчин, разве что они стали осторожней. Владельцы домов терпимости не рисковали устраивать диверсии в своих стенах, и Реборн думал, что ему удалось решить эту проблему. Но с утра вновь не досчитывался пару-тройку своих солдат.
А по городу были разбросаны колоски засохшей пшеницы. Реборн понимал, что хотели этим сказать жители Аоэстреда.
– В псовом переулке псы кидаются на чужаков, видимо, им не нравится наш запах. Горожанам мы тоже не нравимся, но виной тому не безумие, а гордость. Скоро я буду обращаться к вам король Реборн, клянусь, но это случится не прежде, чем вы научите их быть скромнее.
– Отец бы вырезал этот город, всех, от мала до велика. Еще перед отплытием он ясно дал мне понять, что это лучшее решение. Что вы об этом думаете, лорд Торелли?
Пристальный взгляд принца лорда Торелли не смутил. С тех пор, как он лишился пальцев, он редко страдал от всякого рода неловкостей. Плотная вареная кожа, в которую он был облачен, такая же плотная, как и он сам, вздыбилась от щедрого вздоха:
– С тех пор, как большая транталша откусила мне пальцы, уверен, это была сука, здоровая и злая как моя покойная супруга… так вот, с тех пор как она хотела меня сожрать, я все жалею, что не догнал эту чертову ящерицу и не вспорол ей брюхо, чтобы достать свое. Не знаю, что бы я делал с откусанными пальцами, но очень уж хотелось ее покарать. Но потом я вспоминаю эти горящие глаза и острые зубы и этот хвост, они же отбрасывают его и он лопается кислотной жижей… жижа эта может прожечь до костей, будь она неладна… и желание мое немного утихает, – Золотые кольца на бороде лорда Торелли звякнули, – Откусанные пальцы не вернуть, принц Реборн, а вот без головы остаться можно. Если бы я решал, то решение далось бы мне сложно. Право… хочется и того и другого. В смысле… чтоб и с головой на плечах. Но все зависит от того, нужен ли вам этот город.
– Вы задали правильный вопрос. Нежен ли мне этот город?
– Ох, принц Реборн, я вас очень долго знаю. И ответ этот, кажется, тоже.
Реборн кивнул:
– Я не могу уйти из Аоэстреда, значит, он мне нужен. Но война отняла у нас слишком много людей. В этом городе тысячи человек против моих четырех. Разница была бы несущественна, если бы здесь не брал вилы в руки даже ребенок. Вопрос в том, какую цену мне придется заплатить за власть в столице. Цена слишком велика, она может устроить разве что полоумного шута, а себя я шутом не считаю, лорд Торелли. Мы рискуем получить кровавую бойню, в которой сгинут и мои солдаты и весь город. Я останусь без армии, на куче трупов. Какой в этом смысл?
– Король Бернад рассудил бы проще.
– Его здесь нет. Не моему отцу оставаться в Аоэстреде и не ему его удерживать. Отнятые жизни не вернут ни ваши пальцы ни тех, кто лег на нашей земле. Это попросту не эффективно.
– Так эта виселица не для них? Хех, а я думаю, чего это она всего одна…
– Хотят свою королеву? Что ж, завтра они ее получат. Мятежи продолжаются, пока есть надежда. Уничтожь последнюю надежду, и все захлебнется, перебродит и исчезнет. Они даже не представляют, как им повезло. Я казню не тысячи, а всего одну принцессу, возомнившую себя королевой.
– Но у принцессы действительно есть право на престол…
– Дорвуду следовало набирать в свою армию шлюх и крестьян. Наверняка, пользы было бы больше, – с раздражением перебил его Реборн, по его спине уже текли струйки пота под черными воронеными латами. Толстые плотные доспехи с утеплителем явно не подходили для этих мест, – Лучше бы он и дальше оставался ушлым торговцем.
– Хочется верить, что это лучшее решение. Право… вам лучше знать. Но имейте ввиду, что мы взяли город практически без осады. Король Дорвуд плохо продумал оборону, в этом была большая удача… в столице не успели окончиться припасы. Но сейчас перекрыты дороги, торговцы боятся даже поворачивать обозы в сторону Аоэстреда. Корабли не заплывают в королевские гавани. Совсем скоро народ начнет голодать и станет еще злее. Так что было б хорошо, чтобы у вас получилось, мой принц.
– Вы недооцениваете силу показательных казней. Это весьма действенный способ поумерить пыл. Народ не видел, как убивают его короля, не видел, как режут горло его наследнику. Зато у них будет прекрасная возможность лицезреть веревку на шее пшеничной вдовы. Скоро закончится весь этот бред. Этот безумный город, от мала до велика – просто клубок шипящих змей. Нужно рубить до самых плеч.
– Но у змей нет плеч, мой принц.
– Тогда представьте, что это транталы.
– Это я могу. Тут, главное, с хвоста не заходить.
– Знаете, я все размышлял, не совершил ли я ошибку, оставив тогда ее в живых, – Реборн резко остановился, повернувшись к лорду Торелли, – Ведь не было бы этих мятежей, не знай Аоэстред, что принцесса жива.
Реборн признавался себе, что поддался тогда сиюминутному порыву, продиктованному исключительно желанием мести. Какое-то время он убеждал себя, что не мог поступить иначе – легкая смерть, дарованная последней крови после оскорбительного выпада могла сойти за слабость, а репутацией своей он дорожил. Но со временем понял, что это лишь отговорки – он желал мести и это была единственная правда. Реборн не боялся правды, с ней у него была нелицеприятная, зато искренняя взаимность.
Он предпочёл бы, чтобы она сгнила в тюрьме. Никому еще не вредило перед смертью хорошенько подумать над своим поведением. Видимо, колоть кинжалом исподтишка у женщин Теллостоса было в ходу, как и размахивать своим не менее острым, но глупым языком.
Исбэль и без того была стройна, и не продержалась бы без еды и воды и семи лун, а для осознания своих ошибок требуется много больше времени – решил Реборн, поэтому приказал поить ее. Так Исбэль продержалась бы лун двадцать и умерла с полным чувством собственной неправоты. Но уже совсем скоро стало ясно, что ошибку совершил сам Реборн, глупую, непростительную ошибку, какую не совершил бы даже ребенок. В очередной раз он убедился, что месть – дурное чувство, никогда не доводящее до добра. Пришлось расщедриться еще и на похлебку – до тех пор, пока он не решит, что делать дальше. «Дальше» стало обретать форму, когда первые шлюхи достали свои кинжалы.
– Ошибка эта была или не ошибка, этого я не знаю. А, может, было бы хуже, может они озверели бы в конец и снесли замок, а может небо упало бы на землю! С этим городом невозможно быть в чем-то уверенным, – развел руками лорд Торелли, – Чую, в Аостреде полно таких как моя жена. А с этим шутки плохи.
– Все, что происходит с правителями – происходит с государством. Нужно уметь исправлять собственные промахи, – по тону принца Вердан понял, что он принял твердое решение и переубеждать его бесполезно. Впрочем, делать он это и не собирался. Визг простонародья не доставлял ему удовольствия. Не было в этом ни славы, ни доблести. Если бы в городе услышали свистящий вой чешуйчатых тварей, то сразу бы поняли разницу: Вердан любил терять пальцы в честном бою, а не отбирать багры у тощих красильщиков, еще до него потравленных парами ядовитых красок.
Разгромленные лотки с товарами лежали ломаными досками у стен высоких желтых домов, по периметру обнимающих площадь. Солдаты сгрудили их, лениво пиная древесину в предрассветном холодке. Город еще спал. Несколько пехотинцев гоняли шпану, пытавшуюся сковырнуть из обломков пару добротных гвоздей. Скоро звук молота разбудит местных, а за ними проснется и весь город. Целые сутки Реборн отвел Аоэстреду, чтобы страх его набрал нужную силу. Не больше, чтобы злые горожане не заполонили улицы, но и не меньше, дабы урок смог усвоиться.
На следующее утро, Реборн уже стоял на том же самом месте, в то же самое время. Виселицу закончили. На этот раз народ не спал, и уже уже высыпал на улицы. Кого-то согнала стража, кто-то набрался смелости и вышел сам. Люботыство и страх покинули свои дома, расставшись с теплом мягких постелей. Прозвучал трубный призыв. Люди выглядывали из окон, спешили в переулки, заполняли опустевшие торговые ряды главной улицы.
Поднялся ропот. Крик, оханье. А потом настала внезапная тишина. Значит, ее уже повели по улицам. Значит, люди почувствовали страх. Реборн не надел ни шлема, ни перчаток. На нем оставался только доспех из вороненой стали и меч на плече. Принц решительным шагом направился к Лабиринту Ночи.
Он должен был сделать это сам.
Глава 7. Виселица
Прохлада ночи еще не успела уступить место нарастающему галопу дневной жары, солнце лениво ворошило заспанный горизонт. Пропотевшие, разгоряченные вечерней духотой тела медленно остывали под сталью лат. Не пройдет и пары часов, как металл снова накалится – обманчивая, короткая передышка.
Камень центральной улицы холодил утренней росой. Обувь Исбэль сгрызли крысы, туфельки были сделаны из добротной кожи – девушка выкупила ими собственную жизнь, когда грызуны вконец озверели и перестали бояться камней. Это случилась накануне.
«Страх проникает в самое сердце и убивает его. Пусть не удалось выжить… пусть… но мне есть, ради чего забыть о страхе. Они навсегда запомнят меня королевой».
Исбэль боялась повернуть голову, и увидеть в глазах людей то, что может ее переубедить. Взгляд уперся в черные латы рыцарей, выросших перед ней, как исполинские дубы северного двуречья – мужчины Глаэкора почти на голову превосходили южан. Первые лучи солнца слепили отвыкшие от света глаза, слезы увлажнили зрачки, Исбэль щурилась: эти слезы – не печаль и не страх. Пусть не думают, что она боится. У нее хватило сил, чтобы выпрямить спину. Пентри таскал вареные яйца почти семь лун, и она нашла силы пройти достойно. Только каждый шаг доставлял нестерпимую боль, лодыжка опухла от оков и предательски ныла при каждом движении.
Народ, от мала до велика: мужчины, женщины, старики, дети, навалились грузной толпой по краям улицы, холодные взгляды провожали усталую процессию. Сморщенные старухи мяли в руках подолы своих льняных платьев. Никогда еще центральная улица не была настолько молчалива. Было слышно, как через несколько кварталов кот отчаянно дерет кошку. Долгожданные вопли весны заглушил крик сокола, распростерший быстрые крылья по сумеречному полотну рассвета.
Она шла неспешно, впитывая в себя последние минуты своей жизни. Жаль только, что она не увидит лучей нового дня. Исбэль так любила солнце, его естественное тепло грело не тело, а душу. Никакой огонь не мог подарить эту теплоту, а ей сейчас было так холодно… В пятку воткнулось что-то колкое. Исбэль поморщилась и опустила взгляд. Колосок пшеницы. Надо же…
– Вперед, – без претензии ткнул в спину стражник, замыкающий вокруг Исбэль плотное кольцо стали.
Теперь даже если бы захотела, она не смогла бы увидеть их взглядов. Кто-то в толпе громко чихнул, не менее громко втянув носом вылетевшее добро. Вот, мелкий мальчишка отделился от литой стены человеческих тел и прошмыгнул промеж латников и длинных бабьих юбок. Те колыхнулись, попрекая излишнюю ловкость паренька. По мягким ухабам голов прошелся тихий, едва слышный ропот. Невозможно было разобрать ни слова. Удивительно только, как люди понимали друг друга. Наверное, они шептали друг другу прямо в уши.
– Королева, – слово выпрыгнуло громко, пристыдив окружающую тишину.
Произнес его рот лысого, тучного мужчины, у которого на затылке было столько же складок, сколько на юбке его покойной жены. Большие прозрачные глаза тут же спрятались за белый чепец не менее широкой дамы.
Схватившись за рукоять меча, один из стражников внезапно остановился. Но не сумев разглядеть в толпе отчаянного смельчака, не стал задерживать процессию и двинулся дальше.
Близился конец улицы, над железными головами виднелся узкий проем, стиснутый наплывающими домами. Один из домов покосился, опасно склонившись, с его узкого балкона было легко спрыгнуть вниз и даже не повредить ногу. «Он стоит так долго и так крепок, что скорее чайки попадают с неба, чем он рухнет», – думали все, кто знал этого старика. Холод и тени заканчивались вместе с улицей. Площадь, усыпанная людьми, светлела макушкой солнца. В центре стояла большая виселица, но Исбэль не могла разглядеть веревки – она была незаметна на таком огромном помосте. На мгновение ей показалось, что веревка уже сдавливает ей горло. Шумный вздох был протестом – она сделает столько вздохов, сколько ей отведено и никакой страх не сможет помешать.
«Значит, все-таки повешение, – пронеслось в голове у Исбэль, – Я думала, мне хотя бы отрубят голову. Неужели придется висеть на веревке, как разбойнику с большой дороги, для которого пожалели даже палача?»
А потом пришла радость. Няня ей рассказывала, что души легко находят дорогу на небосвод, если покинули тело при свете солнца.
«Они идут по лучам, как по садовой тропке, греют пяточки и за ладонь их ведет сам Отец Огня».
«Рассвет успеет согреть, когда на моей шее затянется веревка, – с облегчением подумала Исбэль, – Интересно, когда Отец Огня касается кожи, ее сильно печет или его прикосновения теплы и легки?» – Скоро она об этом узнает.
Рыцари разжали кольцо, между ними образовался зазор примерно в полметра. Этого вполне хватило, чтобы на пересечении тени и света, именно там, где оканчивалась улица, увидеть северянина в вороненых доспехах. Рослого и плечистого, как и все они. Доспех его ничем не отличался от остальных, будто Реборн был рядовым рыцарем своей же собственной стражи. В окружении своих псов, он спокойно ждал, широко расставив ноги и буднично положив руку поверх рукояти меча. Даже отсюда Исбэль чувствовала холод его взгляда.
Ропот волной прошелся по краям улиц, выплеснувшись прямо на площадь. Исбэль слишком глубоко утонула в своих мыслях, чтобы заметить происходящее вокруг.
– Королева! – послышалось резкое, громкое, окончательно решившее нарваться на неприятности, – Они хотят убить королеву!
Живая стена слева двинулась, навалилась на рыцарей и раскололась множеством людей. Мечи даже не успели покинуть ножен, а в сталь лат уже ударялись плоть, камни и цветочные горшки. В чьих-то руках выросли вилы. Исбэль резко потеснил стражник и та упала. Перед тем, как перед глазами смешались руки, ноги и головы, Исбэль увидела, как Реборн рванул вверх по улице – к ней.
– С дороги! – кричал он, опуская меч на какого-то длинного мужика, кинувшегося ему прямо под ноги. Переступив через него размашистым шагом, принц ворвался в эпицентр неистового месива, расталкивая озверевших горожан, словно северный ледокол с железными платами на смоляном носу. Людские волны гудели, выкрикивая имя своей королевы, норовя поглотить не только черную сталь, но и его самого.
Мокрый холод грязных камней запачкал ладошки. Вокруг сновало столько ног, что Исбэль показалось, ее просто раздавят. В воздух вонзился резкий запах помоев: свесившись с окна ближайшего дома, какая-то старая тетка омыла вражеские головы из замусоленного деревянного ведра.
Рядом свалился рыцарь. Он упал навзничь, но перевернулся и попытался встать. На него навалился жирный, словно боров, босяк, почти продавив круглым коленом сталь лат. Шлем с решетчатым забралом обхватили цепкие мальчишеские пальцы, и били того о мостовую. Казалось, звук отдавался колоколом в голове Исбэль. Туну-тунк, тунк-тунк. Паренек попытался стащить шлем с головы стражника, но у него не получилось.
Исбэль его узнала: короткие бриджи, вечно неаккуратно подвернутые, сбитый белесый хохолок на голове, широкие легушачьи щеки и много-много веснушек. Если бы он повернул лицо, то сверкнул бы своими разномастными глазами – голубым и черным. Прошлым летом Исбэль раздавала хлеб по нищим хижинам Псового Переулка, и в одной из них нашла больного мальчишку. Тот свалился в крапиву и покрылся красными волдырями с головы до ног. Каждый вздох ему давался невероятно тяжело. Мать стояла у кровати сына и вытирала горькие слезы, к нему даже не пригласили клирика – жители переулка умирали в тишите и безызвестности.
«Оставьте его, миледи, смерть приходит и к более удачливым. Поверьте, здесь не увидят рассвета».
Но Исбэль забрала мальчишку в королевский лазарет, и лекарь его выходил. Мальчика определили в школу при храме, а теперь у него в руках камень, занесенный над решетчатой вороненой сталью. Удар. Исбэль вздрогнула. По мостовой потекла тонкая струйка крови, прямо из-под расцарапанного шлема. В следующую секунду ее оторвали от земли и оборванные юбки вспорхнули вверх.
Первый вздох…
Исбэль встретилась с холодным, полным колкой ненависти взглядом голубых глаз. На затылок легла широкая шершавая ладонь, стиснув его до боли сильно, блестящая сталь длинного клинка уперлась ей в живот. Они оказались лицом к лицу – так близко, что треснувший от ненависти лед в глазах Реборна своими острыми краями мог пронзить и без помощи меча.
– Убей меня, и разбудишь вулкан, – сорвалось с ее обветренных губ.
Сквозь крики и гвалт прорывались ржание лошадей и трубные звуки горна – поднялись вражеские гарнизоны. На площадь хлынула армия. Солдаты теснили горожан, бросавшихся в сторону от пик и мечей. Люди начали рассыпаться и ускользать, словно упавший на пол бисер. Площадь стала быстро редеть.
Пятый вздох…
Холодная сталь клинка внезапно опустилась. Сделав очередной рывок, Реборн потащил Исбэль за собой. Не на главную площадь, к виселице, а наверх. Туда, где над серо-рыжим камнем Шахматного замка реяли черные штандарты Блэквудов.
Глава 8. Желания ночи
Бордель на окраине Теллостоса гудел вином и похотью. У входа встречала покосившаяся, целомудренная статуя льва, с золотыми кудрями гривы и большой зияющей пастью для монет, но стоило войти в бордель, от целомудрия не оставалось и следа. Как только за спинами смыкались ставни дверей, в лицо хлестала остролистная пальма, опрометчиво росшая в расписной кадке у самого входа. В нос ударяли аромат свежего вина, цветочных духов и кислый запах застоялого перегара, никогда не выветриваемого. Они давно смешались друг с другом и воспринимались уже как нечто единое. Темно-бордовые стены уже кое-где облупились и выглядели так же старо, как и видавший виды бард, скучающий в углу. Небритый, помятый и только протрезвевший, он уныло бренькал на длинной лютне, но одеяние его выглядело красиво и опрятно. Особенно разнополосая туника, красные остроносые ботинки и белоснежные чулки, врастающие в широченные шаровары. В них можно было спрятать целого барана или среднего размера шлюху.
Вокруг столов вертелись веселые повесы, все время требующие вина. На их коленях скакали смешливые спутницы, увешанные дешёвыми драгоценностями, обернутые в подобие одежды – прозрачные тоги, и без того открывающие груди с напомаженными сосками. Отовсюду лился смех и бравые бахвальства, бордель был полон – одно из немногих мест, где даже во время войны, особенно во время войны, кипит жизнь. С наплывом солдат местные шлюхи уже не разбирали, кто и что находится между ног, и расставляли их сразу, как только чувствовали требовательное прикосновение. Теперь их легко было опознать по неуклюжий гусиной походке, не менявшейся ни утром, ни вечером.
Натянув поплотней капюшон на голову, Реборн отправился на второй этаж. В борделе царил полумрак, в ночное время владельцы экономили свечи, и его лицо оставалось в тени. Да и никому не было дела до очередного рослого незнакомца – все только трепались, пили, да лапали отзывчивых девок. Когда Реборн проходил мимо огромного камина у лестницы, заметил в нем еле уловимое движение, а потом раздался хохот. Кто-то утвердил, что Ричард проиграл спор – не удалось ему овладеть шлюхой прямо в камине. Тот только перепачкался в золе и потерял два золотых, по одному на спорщика и пострадавшую от копоти раскоряченную девку. Реборн скривился: отвратное зрелище. Подобные спектакли северянам были невдомёк. Северный нрав был короток и сдержан. Даже солдаты, наводнившие Теллостокские бордели возле алых кузниц, без лишних слов выбирали себе пригожую девку, без лишних слов уединялись с ней и ретиво брали, без лишних слов платили и сразу же уходили. Содержателям борделей они нравились – слова нередко приносили беды, северяне же говорили только по делу. Даже во время войны дома терпимости жили отдельно от всего остального мира, здесь царили свои законы, и даже захватчики их не нарушали.
На втором этаже можно было найти даже шелковые простыни. Реборн лежал на широкой кровати полностью обнаженный и ждал.
Недавно прибыл гонец – сам король Бернад покинул медвежье логово, что делал всегда очень неохотно. Ему уже донесли все самые прекрасные новости, король Дорвуд умудрился разозлить Бернада даже будучи в могиле. Реборн готовился принять отца с почестями и холодной головой.
В комнате стоял практически полный мрак.
– Ты где? – послышалось смелое и довольно развязное.
Единственная свеча, стоявшая на столе у узкого окна, дрогнула от внезапного движения воздуха. В комнату вошли. После того, как дверь захлопнулась, спертый воздух снова пропитала темнота, покушаясь даже не свет свечи. Реборн всегда делал так, когда хотел, чтобы его не запомнили.