- -
- 100%
- +
– Здесь, – отозвался Реборн.
Стражники у входа были переодеты в обычную одежду, и только кинжалы на их поясах выдавали в них либо разбойников, либо опасных повес. Реборн мог положиться на Юстаса, свою верную правую руку. Он всегда умел держать язык за зубами, а когда надо – пускать нужные слухи. Сейчас он стоял у двери, подперев плечом дверной косяк и лениво чистил ножичком заскорузлые ногти.
– Все будет сделано, мой принц, – отозвался Юстас, принимая очевидную просьбу, – Дело оно, конечно, нехитрое. Места эти простые, все в них понятно… только почему бордели называют "домами терпимости", когда очевидно, что ходят туда как раз таки от недостатка терпения?
Говорил он это каждый раз как бы невзначай, его нарочитую непонятливость Реборн понимал как упрек и понимал правильно. Скрывался от грозного взгляда Юстас всегда вовремя – у слуги было удивительное чувство меры.
Это была стройная брюнетка с небольшой белой грудью. Умелая, не задававшая лишних вопросов и не пытавшаяся выведать лишнего. Девушка разделась без лишних разговоров, оголив широкие, созданные для оголтелой любви и родов бедра. Ей сразу объяснили, что нужно делать.
«Дорогая шлюха, значит, должны быть не глупая. Лишь бы не ушлая, и делала только то, что хочу, – думал Реборн, глядя на вихляние белых бедер, – Точно не глупая. Сразу поняла, что перед ней не какой нибудь солдат или заезжий странник. Как минимум купец, или даже дворянин – старается задницей… Все они смышленые, когда касается денег».
Именно поэтому Реборн посещал бордели только в походах. Всегда находилась какая-нибудь болтливая девка, возомнившая, что легла с принцем. А потом пускала ненужные слухи. Особенно, когда в Глаэкоре они никогда не унимались. Слишком много он приложил усилий для того, чтобы его уважали. Слишком много усилий, чтобы боялись… Потерять все это в один день из-за какой то шлюхи, которую он даже не может поиметь, ему совсем не хотелось. С годами Реборн очерствел настолько, что усомниться в его власти означало потерять голову. Армии было важно, что ее ведёт настоящий мужчина. Мужчина во всех смыслах. Стоило дать слабину, и кто-то начинал болтать, что у принца спереди болтается сухой стручок. И все тут же рушилось. Вечная борьба. Вечное напряжение…
– Ляг рядом, позади, – Реборна раздражало льстивое притворство, – Не старайся заглянуть мне в глаза. Не нужно лезть с поцелуями.
– Здесь так темно, что я все равно ничего не увижу, сир… – накуксилась девушка, и даже сквозь мрак ощущалось, как она наморщила носик, – Простите… Я вовсе не подумала, что вы сир… Просто… такой большой мужчина наверняка благороден…
– Тебе платят не за то, чтобы ты болтала.
Шлюхи быстро учатся на ошибках и быстро их исправляют. Девушка забралась на постель, перешагнула через большое тело и улеглась позади.
Разговоры Реборну были не интересны. Как не интересно и лишнее разжигание плоти. Когда в груди появлялся жар, тело вожделело, а чресла оставались холодны… телу становилось невыносимо тяжко. Страсть, не способная вырваться наружу, раздирала изнутри и сводила с ума. Особенно после хорошей битвы, когда в крови бурлила ярость… В юности Реборн учился терпеть эту пытку, а сейчас просто всегда оставался холоден.
Чертова охота. Чертов вороной конь. Черный, как сама смерть. Как все то, что окружало Блэквудов с самого начала их существования.
Над твердой широкой грудью начала порхать маленькая ладошка, нежно, словно бабочка. В черных как смоль волосах утонули тонкие пальчики. Локоны вились между ними, намокшие после жаркого дня. Мужчина прикрыл глаза.
Да, то что нужно.
«Волосы мокрые. Видать, непривыкший… Рослый, неприветливый… Точно северянин», – правильно рассудила девушка.
Сквозь открытое окно подул прохладный ветерок, девушка поежилась. Ночи в Теллостосе круглый год оставались прохладны, а весенние особенно.
С каждым прикосновением внутреннее напряжение сглаживались, затихало. Надевало маску спокойствия. Реборн знал, что это обман, и что это ненадолго, но ему нужен был этот обман.
Ладошка скользнула ниже. Мышцы Реборна затвердели. Шлюха не обратила на это внимания, хотя следовало бы. Под своей кожей она ощущала незагорелое, твердое тело, с широкими плечами и прочными жилами, с порослью на груди и руках, но не слишком увенчанное мышцами – принц был крепок, но не грузен. Ее рука коснулась мужского органа.
– А ты неплох, нечего стесняться, – ласково проверещала она. Но потом все-таки немного пожалела, надо было сказать «хорош» или «великолепен». Мужчины любят лесть, многие даже охотно в нее верят.
Взяв в руки толстую плоть, шлюха немного ее сжала. Но та оставалась мягкой, податливой и вялой.
– Не трогай, – огрызнулся Реборн с такой холодностью в голосе, что девушка испуганно одернула руку и замерла. – Продолжай.
Ладошка снова коснулась волос на голове.
Было время, когда Реборн хотел попробовать женщину. Но каждый раз не мог себя заставить опуститься ниже пупка – не хотел он касаться губами лона, в котором побывали все, кроме него. О придворных дамах не могло быть и речи – ни к чему были дворцовые пересуды, да и кто примет его калекой, не способным оставить после себя ничего, кроме пепла и углей? Принц? Принц… Он получит всего лишь очередное притворство. Его он с лихвой получал и от шлюх.
Развернувшись на другой бок, Реборн оказался с девушкой лицом к лицу. Та нахмурилась, силясь привыкнуть к тьме, ведь до этого глядела только на свечу. Не дав ей высмотреть голубизну своих глаз, Реборн легонько ткнул девушку в плечо и заставил лечь на спину. Теперь она рассматривала потолок, а когда захотела повернуть голову, услышала:
– Смотри вверх.
Шершавая ладонь промокнула белую надушенную кожу на шее, а потом сразу сжала грудь. Сначала нежно, обведя пальцами твердые соски, а потом с силой. Реборн почувствовал, как напряглась тонкая шея. Пальцы разжались. Не став медлить, мужчина скользнул вниз, прямо к складкам между ног. Шлюха была мокрая. Не удивительно, учитывая, сколько ей заплатили.
Щедрая оплата и шлюхи охотно текли, как прохудившаяся крыша осенней дождливой ночью. На хорошем инструменте приятно играть – Реборн улавливал девичьи всполохи тела, и это походило на охоту. На охоту за чужим удовольствием, и за удовлетворением собственной мужественности. И больше Реборн ничего не ощущал – давно уже ничего. Ему было бы все равно на удовольствие девок, как и большинству мужчин на континенте… Но это все, на что он был способен.
Два толстых пальца скользнули во влажное, теплое лоно. Очень широкое лоно. Наверняка, оно ещё не успело затянуться после мужчин, перед которыми шлюха ещё утром раздвигала ноги. А, может, не успевало затянуться никогда.
«Интересно, удастся ли выбить из нее хоть ещё немного влаги», – с ленивым азартом подумал Реборн.
Его было невозможно обмануть, даже если стенки бархатных мышц неистово сокращались. Реборн всегда различал настоящее наслаждение от поддельного.
Пальцы начали двигаться плавно и глубоко. Иногда выходили наружу, чтобы коснуться горошины у входа, а потом легко, но требовательно на нее надавить. И все повторялось заново, методично и напористо, уже через несколько минут картинно изображавшая удовольствие шлюха задумчиво притаилась. Еще мгновение, и она окончательно затихла. Реборн знал, что она прислушивается к собственным ощущениям. Мужчины, приходящие в бордели, не сильно утруждали себя в ласках. Особенно солдаты, проводившие в походах по несколько недель, а то и месяцев кряду. Реборн мог себе это позволить. Не потому, что часто посещал бордели. Как раз это происходило довольно редко. Просто ему было все равно.
Черные волосы струились, умасленные елеем, привыкший к темноте глаз Реборна улавливал тусклый отблеск свечи, потерявшейся в толстых локонах. Молодое тело, наверняка ему не было и двадцати, выгнулось – мужчина не удивился, шлюха издала свой первый полный непритворного удовольствия стон. Движения пальцев ускорились. Шлюха бесстыдно развела ноги в стороны, и раскинула бы еще больше, но дальше было уже некуда. Реборн схватил свободной рукой растрепавшиеся черные волосы, аккуратно потянул за них, чтобы обнажить белую шею. И прикоснулся к ней тёплыми губами. Легонько поцеловал, медленно продвигаясь к мочке уха, которую обхватил губами и стал не менее нежно посасывать. Шлюха задрожала и бесстыдно, с силой насладилась на его пальцы, а потом издала громкий стон. Реборн смягчил ее опрометчивое движение, чтобы его ногти не причинили ей боль, а потом с охотой ответил, усиливая нажим. Через пару минут девушка забилась в остро нахлынувшем наслаждении. Бархатные стенки ее лона начали неистово сокращаться и значительно увлажнились.
«Хорошая шлюха. Надо будет взять ещё раз», – удовлетворённо подумал Реборн.
В прошлый раз ему досталась какая-то лживая сука, до конца изображавшая наслаждение. Притворные крики удовольствия врезались в мозг, тогда он выгнал ее с раздражением. Кажется, это было целых шестьдесят лун назад. Хорошую шлюху, по призванию, было найти достаточно сложно. Слишком много проходило через них мужчин, чтобы те смогли получить настоящее наслаждение. Но некоторые давали фору остальным. Например, как эта – хотела везде и всегда.
То, что планировал сейчас сделать Реборн, он тоже любил.
Ещё не вынув пальцы из податливого тела, он громко бросил шлюхе в ухо:
– Вон.
Девушка с трудом разлепила глаза, не в силах понять, что ей только что сказали.
– Встала и пошла вон, – холодно отчеканил Реборн, вынул пальцы из девушки, обрывая наслаждение, и тут же бросил на нее лежавшее подле кровати платье.
Обескураженная и полная непонимания, девушка попыталась встать с кровати, но получилось это у нее не с первого раза. Ослабевшие ноги не слушались, кажется, когда она вставала, ее лоно все еще дрожало от наслаждения.
Пусть Реборн и доставлял девушкам удовольствие, но они всегда должны были знать свое место.
Растерянно натянув на себя платье, девушка, пошатываясь, скользнула к выходу. Когда за ней захлопнулась дверь, единственная свеча в комнате потухла от резкого порыва воздуха. Реборн остался в полной темноте и полном одиночестве. Откинувшись на спину, он устало прикрыл ладонью глаза. Легче не стало.
«Убей меня, и разбудишь вулкан», – крутилось в голове вот уже целую неделю кряду.
– Проклятая вдова и ее проклятая страна. Проклятые высокие скалы, проклятое бешеное море.
Ещё недавно он любил море, а теперь начинал тихо ненавидеть.
«Среди всего этого ада начинаешь скучать по прибрежной гальке Глаэкора. Никогда не думал, что буду так желать снова надышаться железным воздухом рудников. Пусть брат берет эту торговую жилу и забавляется с ней сколько хочет. Он же хотел стать королем? Пусть будет королем! Только этой проклятой, полной неприятностей страны, – думал Реборн, и раздражение разливалось по венам с каждым толчком сердца. Но здравый смысл душил бесплотные мечты. – Нет, он слишком молод… Отец ни за что его сюда не отпустит. Кто захочет терять единственного, кто может продолжить первую кровь Блэквудов? У Касса есть хватка, он будет готов. Может быть, через пять весен… Находиться здесь целых пять весен? Боги, я не испил столько вина, не набивал живот попусту, не убивал ради забавы и не возлежал с женщинами, чтобы вы были так жестоки…»
Реборн сел и оглянулся. Может быть, Боги разгневались сейчас? Нашарив рукой потертый временем кашемировый плащ с промусоленными краями, он накинул его на плечи, чтобы скрыть наготу от их взора, и стал поспешно одеваться.
Не хотелось ему оставаться в Теллостосе, ни пять весен, ни даже одну. Но в Аостред прибывал отец. И что-то Реборну подсказывало, что вести он везёт неутешительные.
Глава 9. Враг у ворот
Видеть отца недовольным Реборну приходилось довольно часто, учитывая, что выражение его лица почти никогда не менялось. Природная ворчливость не оставила шанса иным эмоциям, разве что изредка короля Бернада могло что-либо рассмешить. Когда же из недовольного он превращался в недовольного в особенности, уголки его рта усиленно смотрели вниз. Ничего хорошего из этого никогда не выходило. На стол, один за другим, опускались требовательные пальцы, отбивая недовольную чечетку.
– Я знал, что они те еще крысиные короли, но не думал, что это произойдет так быстро! – обычно голос Бернада походил на скалистый обвал, но сейчас метался грозовыми тучами, – Они напали сразу, как только отплыла большая часть нашего флота. Ты бился здесь, в Теллостосе, а я отгонял их от наших границ. Представь только, Реборн! В наше время никому нельзя доверять. Все только и ждут, когда ты дашь слабину. Но мы не можем сейчас себе позволить вести войну на две стороны. Подумать только, железный король Бернад вынужден договариваться!
– То есть, подкрепления ты мне не дашь…
– Еще чего?! Ты должен сам справляться с отребьем. Хорошо, что Отвесные Скалы с нами, иначе я бы отозвал часть армии обратно.
После войны из тридцатитысячного глаэкорского войска уцелела только половина, и большая часть его осталась защищать границы, когда стервятники начали точить свои когти.
– Я понял тебя, – Реборн даже не стал возражать и настаивать на укреплении позиций. Он слишком хорошо знал отца, – А что с восточниками? Чего они хотят?
– Часть вод, чего же еще?! Безумово отродье! Вот где они у меня, – кулак Бернада стремительно выскочил вперед и досмерти сжал испуганный воздух, – Дерут за штанину, как срамяжливые гуси пока мы смотрим в другую сторону. А раньше молчали, раньше все молчали! Запомни навсегда, Реборн – никогда… никогда не доверяй востоку. Смотри во все глаза! Лучше вывернуть им шаровары, чем потом самим ходить без портков.
Король Бернад Блэквуд прибыл в Веллостос, когда до праздника пшеничной весны оставалось менее двух недель. Черные корабли забили главную гавань столицы, источая густой смоляной запах. По улицам сновали усиленные патрули. На этот раз солнечные улочки не украшались цветами и разноцветными лентами, как это делалось каждый год. Единственным украшением мощеных крупными булыжниками улиц стала черная вороненая сталь и серо-оранжевые костюмы ландскнехтов. Короля встретили молчание и шум приливных волн. Горожане засели в своих домах. Никто не был рад неожиданному гостю.
– Свое мы не отдадим, они это прекрасно знают. Тогда почему рискуют?
– Потому что хитры, как лисицы. Сдается мне, хотят они выбить кое-какие привилегии под военную канонаду, – Бернад задумчиво погладил бороду, а потом так же задумчиво произнес: – Или удержать то, что было. Прекрасно знают, шельмы, что я им спуску не дам. Платить будут, как миленькие. Теперь уж не двойную, а тройную пошлину!
– Дорвуд брал двойную пошлину. И ты его за это корил.
– Поговори у меня еще тут! – Бернад ударил кулаком о стол, – Это не жадность, а возмездие. Пустые деньги удел пустых людей. Но эта страна на них стоит. Нет смысла что-то менять сейчас, когда в затылок дышат враги! Иногда я думаю, что они никогда не спят. Днем и ночью что-то пакостят, там укусят, тут… Ходят по границе, капают своей слюной, как бешеные псы, а нападать боятся, трусы. Эта война выпила нас досуха. Чертов Дорвуд, чтоб он сдох в могиле еще раз!
– Может, у восточников и нет цели нападать? Просто они знают, что потом у них не будет возможности все изменить. Так что они хотят от Теллостоса? – с каждым днем на Реборне оставалось все меньше одежды, а ткань становилась все тоньше и тоньше. Жара оставила на нем лишь рубаху из тончайшего шелка, три серебряные луны раскалывали темноту блестящей ткани: одна на груди, там, где сердце, и две на плечах.
– Во-первых, они спрашивают, будут ли поставки золотистой пшеницы в этом году.
– Идет война. Гражданская, если хочешь, – Реборн откинулся на высокую спинку стула, он выглядел уставшим, – Сейчас у многих перебои с поставками. Восточники не единственные.
– Нет. Единственные, – отрезал Бернад в своей извечной непримиримой манере, – Дело вовсе не в транзитных поставках.
– А в чем же тогда?
– Сорт золотистой пшеницы выращивается только на землях Теллостоса. Он идет на корм дойным коровам, из их молока делается элитное корширское вино.
– Может, оно и к лучшему. Это вино слишком дурманит разум.
Белый туман рваными клочьями затянул добрую половину города. Морской бриз леденил холодом раннего утра, разгоняя непроглядное влажное молоко. Реборн знал – обманчивая прохлада утра лишь временная передышка.
Он и не надеялся застать отца в хорошем настроении. Бернад даже не выпил за встречу – рог с крепким омусом стоял на столе, не испитый ни на каплю На него это было совсем не похоже.
– Очнись, Реборн! Это вино – добротный кусок их дохода, – недовольно ответил Бернад, – А распределением золотистой пшеницы занималась пшеничная вдова. Как заходит речь о пшенице – эта дрянная девка тут как тут!
Принц чувствовал буравящий взгляд отца и этот взгляд прожигал до костей. Король Бернад сидел во главе огромного стола и решительно упер ладони в твердую древесину. Он был в таком настроении, что возражать ему не имело смысла. Ему, вообще, возражать никогда не имело смысла.
– Я пошлю своих людей, они договорятся о поставках.
– Они хотят говорить только с ней, – отрезал Бернад, снова сжимая кулаки, – Одним Богам известно, о чем там они еще договаривались. Но, видимо, договоренности были очень выгодными, раз они посмели выдвигать нам условия. Поганец Дорвуд позволял своей дочке слишком много. Восточники думают, что она в курсе их дел. Что ж, иногда любовь ослепляет… Вот только я сомневаюсь, что девка в этом хоть что-то смыслит. Но их корабли не оставляют нам выбора!
– Отец, ты предлагаешь послать принцессу к Восточникам? Это же бред. Она не имеет власти и ничего здесь не решает.
– Бабы! Они могут разве что трепать нервы да путаться под ногами. Ладно бы еще все были хорошенькие… эх! Зачем только их послали нам Боги, могли бы создать их хотя бы без языка, – с горечью посетовал Бернад, – Сын, как? Как ты мог довести до этого?! Мы разбили армию Дорвуда, но не можем справиться с отребьем? Что о нас будут говорить? Что Блэквуды сгинули в перетраханных щелях второсортных шлюх? Ох!… И где ты нашел такую отвратную рубаху? Выглядишь, как девка.
– Я никогда ничего от тебя не скрывал, и теперь не буду, – спокойно ответил Реборн, – Да, мне сложно. Но я не могу взять армию и пойти по домам, вырезая каждого жителя в его постели. Так можно потерять все.
В небольшой зал с огромным балконом, что открывал вид к морю через отвесную скалу Отречения, лаская кожу, набился холодный туман. Высокие колонны упирались в расписной потолок, теряясь в причудливых узорах досканских мастеров. Реборн любил здесь бывать – отвесные скалы разгоняли воздух с моря, и здесь всегда гулял ветер.
– Знаешь, что будет, сын, если мы не закрепимся? Не пройдет и тридцати лун, как объявится какой-нибудь троюродник, который объявит себя королем. Истинной кровью Фаэрвиндов, законным наследником престола! – распалялся Бернад, упирая кустистые усы в мясистый нос, колотый глубокими порами, – Если мятежи продолжатся, лорды начнут на нас просто плевать, другие короли собирать армии, а Восточники отвоюют наше море. А пока они сидят жирными задами на своих тронах и смотрят, куда подует ветер. Ждут, когда мы дадим слабину! Проклятье на их головы! Велискейт спит и видит, чтобы откусить себе оловянный рудник вместе с Пригорком.
– Честно говоря, я думал стоит ли все это стольких усилий, и не забрать ли армию, оставив Теллостос кусать собственный хвост, но потом…
– …потом до тебя-таки дошло, что после этого нас объявят обмочившимися трусами. Не смей! Не смей даже заикаться об этом! – Бернад молотил поверхность стола ладонью, соревнуясь с прочностью древесины. Реборн был готов поклясться, еще мгновение, и она пойдет трещинами.
У него всегда была тяжелая рука. В то лето, близились пятнадцатые именины, кузены подбили Реборна прогуляться до любвеобильных прачек на Охотничьих Холмах. Быстрые воды блестели солнечной чешуей, братья наперебой делились своими победами. Реборну хвастаться было нечем – он еще не был с женщиной, а после встречи с копытом коня уже год как не просыпался по утрам от налитых чресел. Но тогда закралась надежда… Что, если обнаженная грудь молодой девицы пробудит в нем былое юношеское смятение? Какой опрометчивый шаг… Он был еще слишком юн, чтобы быть осторожным. Тот день лежал осколком льда на дне души и никогда не таял, будто это было вчера. Нечеловеческий хохот еще вчерашних мальчишек, свои потные волосы, прилипшие ко лбу… Или это были слезы, смочившие ладони и лицо? Тело трясло от гнева и обиды, а они все смеялись и смеялись, ведь плоть его так и не восстала. Прачки с визгом разбежались, когда Реборн, ослепленный гневом, накинулся на толстого Магнуса. Когда его увидел отец, с разбитой губой и рассеченной напрочь бровью, то избил практически до полусмерти. Он бил и бил, пока Реборн почти не ослеп от крови и слез. Взяв сына за шкирку, словно нашкодившего котенка, Бернад потащил того в храм и бросил на пол прямо под ноги Великому Воину. Его слова навсегда врезались в память: «Посмотри на себя! Сопли и слезы! Ты похож на визжащую свинью, которую ведут на убой, а не на моего сына! У тебя между ног, что, щель, чтобы так рыдать?! Посмотри! Посмотри на него! – собрав за затылке волосы, Бернад до боли их сжал и резко запрокинул Реборну голову, сверху взирал молчаливый лик Великого Воина. В грубом шлеме, со щитом в одной руке и мечом в другой, – Он не спросит у тебя, сколько сук ты отымел за свою жизнь! Он спросит, как крепко ты держал свой меч. И для чего ты его держал, ради кого! Утрись. И снова будь моим сыном».
С тех пор отец больше никогда не поднимал на него руку. Любой другой на его месте вычеркнул бы сына из своей жизни, но не Бернад. Он был единственным, кто принимал Реборна открытой книгой, без косых взглядов, упреков, жалости, подозрений или презрения. За это принятие Реборн однажды сложит голову, он понимал, и его вполне устраивал такой исход. Зависимость от отца была слишком сильна, и с ней невозможно было что-то поделать. Глубокая, незаживающая рана, ежесекундно напоминающая ему о месте в этом мире, заставляла идти туда, куда укажет перстень короля. Он чувствовал себя псом, которого спускают с цепи на врагов. Наверняка, так считали и все остальные.
– Они думают, король Бернад только и умеет сидеть на рудниках да ковать свое железо. Что у него вместо головы оловянный ковш, – король Бернад постучал грузным кулаком себе по голове, – Но даже своим ковшом я понимаю, как волк догоняет зайца. Они получат свою королеву! Коронация должна пройти до того, как объявятся самозванцы, у которых вместо крови Фаэрвиндов течет дешевое разбавленное вино, и потребуют престол.
Реборн ущипнул переносицу большим и указательным пальцем и устало прикрыл глаза. От этого разговора у него разболелась голова. Он даже не спрашивал, что будет после коронации, отец просто поставил его перед фактом. Усталый взгляд встретился со свирепым.
– Не смотри на меня так! Не я источник всех твоих бед! – Бернад прорезал воздух ладонью, словно клинком. Реборн не выказывал недовольства, но Бернад слишком хорошо знал сына – не смея ему перечить, тот молча варился в собственной ненависти, – Уж помяни мое слово, Реборн, сразу найдутся те, кто поможет им заграбастать корону, помяни мое слово! Объявится вместо девки тот, у кого спереди болтается хрен и тогда все станет намного сложнее. Пока что страна любит свою пшеничную вдову, ей лояльны лорды. А говорят, не поймать сразу двух зайцев.
– Тут больше двух зайцев, – скривился Реборн, – И у всех вонючее мясо.
– Брось. Итог стал понятен когда первая шлюха вспорола горло твоему солдату.
– Думаешь, я совершил ошибку, оставив ее в живых?
– Следовало перерезать всех сразу, пока они не начали ложиться в постели с вилами. Но дело сделано. Ошибся ты или нет – не важно. Расхлебывать все равно тебе. Я не могу дать людей, чтобы удержать столицу, что говорить о целой стране.
– Отец… ты знаешь, я ведь хочу надеть красный шлем.
– Присягнуть на верность королю, отказаться от наделов, жены… и от трона, – Бернад медленно встал с места, поправляя замшевые полы камзола, – Это, конечно, все похвально. Доблесть северянами всегда ценилась… но не в твоем случае. Что эти твои красные щетки?
– Это называется султаны.
Реборн поджал губы и они мигом обескровились.
– Аааа! – махнул на него рукой Бернад, – И как это будет выглядеть, Реборн? – отец подошел к сыну, нависнув грузной размашистой скалой, – Ну уйдешь ты в начальники Красных Шлемов, и что? Только подтвердишь этим слухи! Нелепый выйдет жест, однако. Все только и будут, что шептаться у тебя за спиной. Хочешь остаток жизни биться за авторитет вместо того, чтобы защищать короля? Это не доблесть, Реборн, а бегство!
Реборн оскалился.
– Мне плевать, что говорят остальные, и что думают.
– Врать можешь кому-нибудь другому, – отрезал Бернад и отвернулся от сына, встав лицом к прекрасному Агатовому морю, – А за свои промахи нужно отвечать.