- -
- 100%
- +
© Артур Скопио, 2017
ISBN 978-5-4485-6881-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Привет. Это вступление. Хочу попросить об одном деле: если тебе нет 20-ти лет, пожалуйста, отложи это чтение до следующего раза, ладно? Я тоже был когда-то молодым и думал, что возраст не имеет значение, но прошли года: поверь – имеет. Тут есть вещи, о которых я могу рассказать, когда тебе будет больше 20. По-другому не надо
Артур Скопио
В Челябинске морозно
С досадой выключаю телевизор: опять проиграли. Понаберут гастролёров и думают, что они будут биться за честь города. Только деньги, деньги, деньги. Всегда же играли своими парнями и как играли.
Ладно, давно уже пора спать: в четыре подъём. Ложусь, укрываюсь одеялом и закрываю глаза. Проходит час, два, но сон не приходит. Никак не могу себя заставить уснуть. Кажется, так просто – закрой глаза и спи: а не спится! Встаю, достаю из холодильника мёд, масло. Нарезаю батон, намазываю его маслом и мёдом – ем и запиваю тёплой водой и после ложусь опять под одеяло. Всё равно нет сна. Лежу. Стало тепло и неожиданно слышу каждый звук, каждую ноту «Лэди ин ред» Крис де Бурга, «Лид ми до» Маккартни. Очень четко чувствую запах длинных скрипучих досок сцены и аромат больших театральных занавесей. Выхожу на середину, глажу струны гитары. Каждая клетка моего тела с замиранием и с восторгом слышит битловскую «Пусть будет так». Затем «Уходишь ты» Ариэля сменяется лучшими аккордами РЕМа и Бон Джови и дальше «Зачарована, околдована». Чувствую, что весь наполненный красивой музыкой, я, счастливый, завис в воздухе. Вдруг, как мощный взрыв – пауза! Все ноты разлетелись по самым дальним звёздам вселенной – тишина ураганной мощи и такая покорность безвыходности…
Вот, ноты плавно и быстро возвращаются, объединяются в аккорды и все вместе: «Я прошу тебя суметь забыть», Смоки и Поль Мориа. Всё так здорово! В Зонтиках появилось звучание не такт. Не понял. Прислушиваюсь внимательно: точно это не совпадает с мелодией. Пытаюсь понять, что за звук. В муках поиска открываю глаза: будильник!
Полежу ещё чуть-чуть. Вот это сон! Сколько в мире красивых мелодий! Я не про будильник.
Чара пролазит головой под одеяло и лижет мне плечо. Беру собаку и ложу её себе на грудь, глажу, целую: – «Давай ещё капельку полежим?»
Ну, ладно. Встаю. Включаю свет, ищу глазами икону, крещусь, благодарю Создателя, прошу его простить мои грехи и не отпускать меня от себя.
Делаю пару, тройку прыжков и поворотов, убираю постель, готовлю завтрак. Чара вертится под ногами. А кошка Муся терпеливо сидит у своей миски.
На улице морозно. Добираться до цеха далеко и долго – одеваюсь очень тщательно, весь укутываюсь. Во дворе, Чара, меняя лапы, танцует на трёх ногах, делает свои дела и пулей домой.
На остановке нас три человека. Стоим, мерзнем. Вот подъезжает наша спасительная маршрутка. В салон захожу последний, оплачиваю проезд и занимаю место у окна. Как холодно! Ну, ничего, сейчас нагреем. Закрываю глаза: минут 30, 40 можно поспать. Монотонный гул двигателя маршрутки дополняется звуками бас-гитары и ударных: Плыву в звуках приятной мелодии работающего мотора. Сон приходит быстро. Совершенно неожиданно четко вижу большие глаза Людмилы. С чего это вдруг я вспомнил о ней. Мой ангел – хранитель решил напомнить мне о давней знакомой, на которую он настоятельно просил обратить внимание, но я тогда пропустил мимо себя призыв ангела. Всё-таки, так приятно видеть Людмилу.
Сцена театра. Слышны шаги – неуверенные, на ощупь. Скрепят деревянные ступеньки… Наконец в слабо освещенном подвале возникают две фигуры. Входят молодой человек и девушка.
Минута растерянности в удручающе тёмном помещении.
– (робко) Эй… Есть тут кто-нибудь? (Девушка боязливо оглядывается) Отзовитесь… Кто здесь?
– Нет тут никого. Молчи!
– А почему горит свеча?.. Кто её зажег?..
– (нервно) Не знаю!
– Мы здесь одни… (тоненьким голоском, стараясь скрыть страх и растерянность) Правда, хорошо?
– (иронически) Великолепно!..
– (растерянно повторяет). Совсем одни… Только ты да я.
– И ещё солдат наверху. Он специально поставлен там следить, чтобы нам никто не мешал!
– (деланно-беззаботным тоном). Чего ты вдруг так испугался?
– (сдерживая злость). Может быть, до тебя ещё не дошло?? Мы а-ре-сто-ва-ны… И брошены в какой-то подвал, бог весть почему.
– В какой-то подвал?.. Да ведь это гостиная Петрашей! (Она зажигает поочередно все семь свечей в канделябре.) Здесь они сидели… ели… Представь себе, каждый день они ели в гостиной! А мы даже в воскресенье обедаем на кухне. (Вдруг внимание девушки привлекает большая птичья клетка.) Что стало с Лорой? Боже мой, какая это была красавица! Мне было пять лет, когда меня впервые послали в магазин Петраша. Подхожу к двери, а за ней какой-то страшный голос… Я чуть в обморок не упала. А это Лора… первый попугай в моей жизни. (Она подходит к юноше и разлохмачивает ему волосы.) А второй – ты!..
– Перестань! Ты действительно думаешь, что нас запихнули просто так, развлечения ради… чтобы ты могла тут болтать чепуху?!
– А знаешь, почему я болтаю? Потому что боюсь. Да боюсь… Но я не хочу, чтобы это бросалось в глаза! Ты меня совсем не знаешь, Ондрей!
– (пытаясь утешить её) Не бойся, Фанка… Что нам могут сделать? Ничего! Мы ведь тоже ничего не сделали…
– Всё равно ты во всём виноват. Я хотела остаться ещё в парке, а ты не захотел!
– Было холодно. Я думал, что вот-вот пойдёт снег…
– Холодно?.. Это тебе… А мне… мне жарко!
– Я хотел, чтобы в семь ты была дома.
– И вот теперь я здесь! А мы могли бы ещё посидеть на скамейке! (Глядя на себя в зеркало.) Боже, какая я лохматая… (причесывается, поправляет юбку) И в этом тоже ты виноват… растреплешь… разгорячишь… а потом… потом ничего!
– Боже мой, опять ты за своё?..
– Но мы ведь всё равно поженимся, да? Если бы ты знал, как я считаю твои семестры! Может быть, и у нас будет когда-нибудь такой вот дом… такая комната, полная всяких красивых вещей… даже сад на склоне горы, чтобы зимой можно было покататься на санках…
– Ну хорошо, Фанка… Хорошо, Франтишка-растрёпка… Может быть всё это сбудется или хоть что-нибудь сбудется… но только после войны!..
– После… после! А что, если эта война…
– Тише, не кричи!..
– Я не кричу (Громко) А пока?.. Что мне делать, пока не кончится ваша идиотская война?..
– (сердито) Что делать? Молчать, если ничего не понимаешь! Или ждать, как другие!
– Ну ладно, буду ждать! (Усаживается скрестив руки на груди и замирает)
– Ах, если бы ты выдержала так хоть одну минуту…
Девушка с минуту сидит спокойно, потом быстро вскакивает, снимает с гвоздя противогаз, натягивает его и снова принимает ту же позу.
– Что ты делаешь? Не устраивай маскарада! (Подбегает к ней и срывает противогаз)
– Ты мне никогда ничего не разрешаешь! (Упрямо.) Обращаешься со мной, как с малым ребёнком, а я… я… (Она замолкает, заворожено смотрит в тёмный угол, туда, где стоит кровать, и вдруг умоляюще говорит.) Ты… Пойдём ляжем на эту кровать, Ондрей…
– Сейчас?.. Здесь?.. (Он вздыхает и стучит себя пальцем по лбу.) Что с тобой сегодня, скажи на милость?
– Сказать? Так слушай же. (Она медленно приближается к нему.) Почему ты меня боишься? Почему ты боишься… женщины? (Последнее слово застревает у неё в горле.) Почему ты не хочешь меня…
– (насмешливо добавляет). …любить? А разве я тебя не люблю?
– Разлохматить… разжечь!.. Вот и вся любовь!
– Перестань, пожалуйста. Ведь ты же ещё несовершеннолетняя.
– Это уж моё дело!
– И моё тоже! (Улыбаясь, примирительно.) Всё в своё время, Франтишка-растрепушка. (Он берёт её за руку и, раскачивая такт словам, приговаривает.) Растрёпа… глупенькая… зелёная…
– Вот уж извини! Зелёная?.. (Выпячивает грудь.) Ты что, слепой?.. На рождество мне будет шестнадцать.
– (спокойно, со знанием своего превосходства) Для чего же в таком случае существуют обручальные кольца… белая фата… и вообще – свадебное путешествие… свадебная ночь… Ты не хочешь фаты, Фанка?
– (покоряясь очарованию его слов.) Хочу… хочу… белую фату… прозрачную и длинную. (Вдруг замолкает, её томит какое-то предчувствие, страх.) А что если этого никогда не будет?.. Почему нас сюда запёрли? Когда нас выпустят из этого подвала?
– (беспомощно). Не знаю – почему… И не знаю – когда…
– (тихо) Я боюсь, Ондрик… Мне хочется прижаться к тебе… (Она тянет его за руку в угол, к кровати.) Пошли, хотя бы на минуту, прошу тебя… Я ещё ни разу в жизни не лежала рядом с парнем… Только на минуточку, и я отстану от тебя!
– Хорошо, но только в пальто… И только на минутку!..
Держась за руки, они медленно направляются к кровати. Девушка наивна и естественна. Она, как ребёнок, боится темноты подвала. Но вдруг Фанка испуганно вскрикивает: из-за кровати с большого кресла медленно поднимается тёмная мужская фигура.
На остановке Краснознамённой поднялась к входной двери женщина, и на её место рядом со мной упал какой-то «пельмень» и вдавил меня в окно. Резко разворачиваюсь и толкаю его плечом. Хотел натянуть его шапку ему на нос, но тип сидит смирно, ну и я по тормозам. Закрываю глаза.
Ветеринар. (Шустек) (шипит на лесоторговца Фишла) Так это и есть… ваши… добрые известия? (Жестикулирует) Он останется здесь… и она… и я! (Кричит) Все мы должны здесь остаться! Так в чем же вы помогли нам, пан мой? Не делайте, черт возьми, из нас идиотов!
Фишл. (теряя самообладание, тоже кричит) Никто бы не помог вам, если бы не одна нелепая случайность… Понимаете, никто! Немецкая империя не привыкла прощать своим врагам. А я использовал эту случайность и сделал для вас всё, что мог, пан доктор!
Томко. (удивлённо) Случайность?..
Фишл (поспешно) Убитый солдат был… пьян! В его шинели нашли пустую фляшку, а анализ крови подтвердил, что…
Шустек. …что солдат нажрался? (В истерике.) Ну и что? Меня это не интересует!.. Так, где же Ваше доброе известие?
Фишл. (уже полон самообладания). Именно в этом! (Не обращая внимание на доктора, к Томко) Вы понимаете, пан учитель? Пьяный солдат – это плохой солдат, это недисциплинированный солдат. А немецкий солдат должен быть…
Томко. И как это меняет нашу ситуацию, пан Фишл?
Фишл. Почти на сто процентов. Пан майор начал сомневаться, стоит ли ему настаивать на своём первоначальном решении и держать десять заложников за одного недисциплинированного солдата, который напился на посту и тем самым подвёрг опасности не только себя, но и своего начальника. (Почтительно склоняется) И эти сомнения майора я, разумеется, активно поддержал!
Томко. А результат?
Фишл. (немного помолчав). После полуночи майор из-ме-нил своё решение!
Шустек. Изменил?
Аптекарша. Это значит, что все мы…
Фанка. …что всех нас отпустят?
Фишл. Пока ещё нет… (замявшись) …и к сожалению не всех…
Томко. Пожалуйста, говорите яснее!
Фишл. (вытирает потный лоб и с трудом ищет слова). Если по прошествии ночи… убийца не найдётся… майор не будет настаивать на наказании всех десятерых, он потребует только… (в нерешительности вздыхает) наказания одного из вас…
Фанка. Одного?
Фишл. Да. (Вытирает лоб). Майор считает, это укрепит дисциплину. Солдаты поймут, что на полную защиту может рассчитывать только тот, кто… (Запинаясь.) Но для вас существенно только лишь одно: девять человек будут освобождены
Томко. (в полной тишине). Кто эти девять?
Ондрей. И кто будет… этот один?
Шустек. Действительно… действительно вы помогли! (благодарно бормочет) Извините, извините меня пан Фишл.
Томко. (требовательно) Кто же будет этот один?
Фишл. Это… это уже зависит… (Говорит с трудом, заикается.) …Только от вас.
Томко. От нас?
Фишл. Майор предоставляет вам… полную самостоятельность.
Томко. Мы сами должны?.. (В ужасе.) Нет, я не верю! Это не возможно!
Фишл. Девять будут освобождены. (В отчаянии.) Вы слышите? Девять отправятся домой!
Бродяга. Домой… домой! (Пытается говорить спокойно.) А мы спрашиваем, кто будет тот один… кто останется?
Фишл. (со стоном). Большего мне добиться не удалось.
Ондрей. Что вы с нами делаете? Какую страшную игру… вы… (Потрясён.) Мы что же должны написать свои имена на бумажках. Бросить их в шапку… и вытащить затем… ту единственную?!
Шустек. Нет… ни за что… никогда! (Он дрожит всем телом.) Я не доверяю свою жизнь воле случая… Я её не в лотерее выиграл.
Угрик. Успокойтесь, пан доктор. Мы не допустим никакой случайности… (Ондрею.) И никакой шляпы нам не понадобится!
Шустек. Вот как?
Угрик. Не понадобится! (Твёрдо Фишлу.) Тот, кто убил солдата среди нас.
Фишл. Здесь?
Угрик. Да, здесь в подвале… Это один из нас!
Томко. Угрик не смейте!
Угрик. Пан Фишл, тот нож…
Томко. Замолчите Угрик! Вы не знаете, что вы…
Фишл. Дайте ему договорить, пожалуйста!
Угрик. Ладно, больше я не скажу ни слова. Я не… Если он мужик, пусть признается сам.
Постепенно все взгляды устремляются к Бродяге, как к магниту, как к центру притяжения.
Фишл (растерянно). Какой мужчина… Какой нож?..
Бродяга. Вот этот. (Достаёт из кармана нож и бросает к ногам Угрика.) Ну что доволен, падаль?
Угрик (поднимает нож и почтительно поддат его Фишлу). Не был ли это случайно… тот нож?
Фишл (рассматривает нож). Да это был точно такой же… Точно такой же охотничий нож с ручкой в виде горной лани!
Угрик (выпаливает). Точно такой… с ручкой…
Фишл. Но это не тот нож.
Угрик. Как не тот? (Кричит.) А вы откуда знаете?
Фишл. Тот нож остался в теле солдата… Он не смог его вытащить.
Марика. Ах, вот почему он так страшно кричал!
Фишл. Тот нож находится в комендатуре, пан Угрик. (Возвращает ему нож.)
Бродяга медленно приближается к Угрику, тот отступает. Наконец Бродяга выхватывает у него свой нож.
Бродяга. Свинья! Подонок! (Кажется, он вот-вот ударит Угрика, но лишь плюёт ему в лицо.) Вонючка!
Угрик (вытирает лицо). Я… я это запомню. Ты ещё пожалеешь!
Томко (горько Фишлу). Страшное семя вы посеяли… страшное, чудовищное…
Фишл. Я…. я… я только хотел помочь. Что касается майора, то это максимальная уступка. Ведь первоначально…
Томко. Максимальная жестокость, пан мой.
Фишл (удрученно). Так вы… отказываетесь?
Ондрей. А вы ожидали, что мы согласимся?
Шустек. Заткнись, сопляк! (Всем.) Люди, не теряйте голову. Как-нибудь договоримся. Зачем погибать всем десятерым, когда им достаточно одного?!
Тишина.
На остановке ОРЛЁНОК вышёл Пельмень и на его место сидится знакомый с РМЦ. С ним и со всеми мужиками в маршрутке обсуждаем жуткую новость – охрана не пустила на территорию комбината рабочего, как уволенного. Мужик пошёл в управление, чтобы объясниться, найти понимание и солидарность. Но его и в управу не пустили, и никто с ним не захотел разговаривать. Находясь в состоянии шока, безвыходности и отчаяния работник повесился на высоком железном заборе напротив управления. Тут все вспомнили, что наш новый управленец, доктор технических наук – полный «профан» в производстве и в металлургии. Весь комбинат знает об аварии в ККЦ, которую спровоцировало руководство. К счастью обошлось без массовых жертв. Ожог получил один водопроводчик. При коммунистах по этой аварии начала бы работать прокуратура. А тут, директорат свою вину быстро забыли и приказом по комбинату наказали всех старших рабочих. Послушал попутчиков и рассказываю – как только это «спец» появился, у нас в сортопрокатном цехе стали пробовать лизинг – прокат в два ручья с одной заготовки. Гендиректор не стал разбираться подходит нам лизинг или нет. Дал команду и всё. Ох, и вымотались и наморозились мы с этим лизингом. Несколько попыток в разных вариантах отняли много сил и в итоге: мы все в цехе поняли, что для такого проката нужен современный стан со своей технологией, а не стан, который за 50 лет довольно таки серьёзно поизносился. Сейчас всё, что связано с лизингом сейчас валяется по всему цеху, как металлолом. Затем голову директора ветром занесло идею размотки катанки. В лютый мороз забросили основное производство и все силы ушли на ноу-хау генерального. А результат: ещё одна идея лопнула как «мыльный пузырь» и столько сил потрачено в пустую.
– А как он появился здесь?
– Наверно, владелец компании шел в Москве по улице, видит: бомжик валятся. Дай, думает, попробую сделать доброе дело. Подходит к бомжику и говорит: «Хочешь быть директором большого завода и зарабатывать много денег?»
– А как я буду директорам, кто мне поверит? И что я там буду делать?
– А делай, что хочешь. А чтобы чувствовал себя уверенней, вот тебе удостоверение доктора технических наук. Так нормально?
Все смеются юмористу. Молодец! Вот последний поворот и конечная остановка у Центральной проходной. Выхожу последним и говорю водиле: «Спасибо друг».
На трамвайной остановке много людей. Все стоят, ждут и мёрзнут. Закрываю шарфом свои щёки и нос. Натягиваю капюшон. Идти до цеха минут 30—40. Если быстро работать ногами и руками – не замёрзну. Жаль только, что ещё в маршрутке ступни начали покрываться льдом. Да ладно. Прорвёмся!
Встретил Людмилу на автостанции в Еткуле. Я там ждал автобус на Селезян, вёз знакомить с родителями свою будущую. Людмила была, как всегда в окружении кавалеров, но она не обращала на них внимание. По ней было видно, что она очень хотела, чтобы я повёл себя порешительней. К тому, же я чувствовал, мой ангел пытался меня остановить с выбором и обратить всё внимание на Людмилу. Почему я не послушался? Ну почему не послушался!
Приезжаю на репетицию, а её отменили. Людмила тоже не знала, и мы вдвоём на сцене. Ходим по кругу, разговариваем, ждём – может, кто ещё подойдёт. Смотрю на Людмилу, – какая она приятная, домашняя, чуть ниже среднего роста, почти кругленькая, с большими добрыми глазами. Чтобы не молчать, высказываю Людмиле свою мысль о спектакле. Владимир Сонин – добрый, безкофликтный режиссёр, но он не верит, что мы, любители можем играть на хорошем уровне, что мы можем сделать живой спектакль.
Походили, пождали, спустились в гримёрную – закрыто.
– Пойдём в кафешку, угожу тебя чем-нибудь вкусненьким.
На столе у нас два стакана вкусно чая из жженого сахара и две корзиночки с грибочками. Сидим друг перед другом, молчим.
– Ну, что, давай, за нас с тобой!
– Хороший тост, Людмила. Давай, за нас с тобой!
Чокаемся, пьём чай, едим пирожное. В это время в кафе входят человек пять местных блатных и, увидев Людмилу, подсаживаются к нам. Легко понять, что они давно знакомы. Людмила им улыбается, со всеми целуется. И когда они все уходили, то двое обнимали девицу за талию и погладили её ниже пояса. Я остался за столиком. Трус!
Показались огни цехового административно – бытового корпуса. Иду быстрее. Ступни, конечно, заледенели. А вот нательная рубашка вся мокрая от пота. И волосы под шапкой тоже. От того, что глаза на морозе слезятся, ресницы покрыты льдом. В душевой не все льдинки легко снимаются с ресниц. Ничего, сейчас под горячим душем растают.
Стою, наслаждаюсь потоком горячей воды.
День премьеры совпал с моей рабочей сменой. Я за месяц договорился, что меня отпустят. Но в этот день всё поменялось и мне пришлось выйти на работу. Я выпросил у мастера три часа: он согласился, при условии, что на стане всё будет нормально. В самую важную минуту заклинило глобоидный редуктор на правом холодильнике – замена часа четыре: всё – спектакль мимо! После того как стан загрузили, бегом в душевую и всякими транспортами до Дворца Культуры завода железобетонных изделий. Зрительный зал почти битком. Сажусь на свободное место с краю. Вижу, что Сонин спасает спектакль профессиональным актёром. Тоже не плохо.
Томко (бежит к лестнице). Угрик… Вернитесь! Вернитесь немедленно!
Угрика не видно. Он уже скрылся в темноте. Слышен только его резкий голос.
Угрик. Вас уже мучит совесть? Ну, по крайней мере, вы хоть теперь знаете, что она у вас есть…
Скрежет ключа в замке, дверь открывается, в последний раз поёт колокольчик. Затем – быстрые шаги, удаляющиеся по невидимому коридору. И вдруг откуда-то с улицы доносится короткая автоматная очередь. Тишина. Люди в подвале замерли.
Старик (уверенно). Нет… его не… (Глядя на неподвижное тело Бродяги.) Только вот этого беднягу жалко…
Ондрей. Мы даже не знаем, кто он был…
Томко (тихо.) Он был странник в пути… (Смотрит вверх, в темноту лестницы, куда ушёл Угрик.) Они были… наши братья… Наши несчастные братья…
Занавес
Робкие одиночные аплодисменты переросли в гул. Сдерживаю себя от порыва бежать в общую гримёрную. Понимаю, что теперь там я лишний.
Захожу в оглушительный рёв стана, вдыхаю аромат мазута и железа. В связи с морозами попросили плановую остановку не задерживать. Осматриваю муфты приводов. Меняю подработанный нож на летучих ножницах. После того, как загрузили стан, мастер просит всех слесарей зайти в дежурку. Когда все собрались, он внимательно смотрит на каждого, опускает глаза и поднимает.
– Так, мужики, плохая весть. Пришло распоряжение – сократить ещё одного слесаря. Я не могу принять решение, поймите меня правильно. На оперативке у начальника цеха я сказал, что нужно отменить этот указ, нужно изменить отношение к службам. У нас нет ни подшипников, ни болтов, ни карданов. И главное, катастрофически не хватает слесарей. Нельзя проводить сокращение на стане. Вы знаете, что он мне ответил? – «Ты мне нагло врёшь. Всё у тебя есть и слесаря у тебя бездельники, целыми сменами сидят на лавке». Вот и поговорили. Что я могу поделать, вы сами видите, кто нами руководит. Что гендиректор, что начальник цеха, что начальник ЦТО – не «спецы».
– Слушайте сюда.
– Говори Петрович.
– Когда я работал в Магнитогорске: там нет такого, чтобы начальником назначали гастролёра, который цех в глаза не видел и не знает элементарных вещей проката, я уже не говорю о специфике. Там, в Магнитке, все руководители проходят все ступени производства, начиная от ученика рабочего, и они на своей шкуре знают, что реально нужно, чтобы стан успешно катал. Наш стан за 49 лет так поизносился, что еле-еле выдерживает нагрузки, а если руководители – гастролёры, что они понимают в нём и чем они могут нам помочь, если не знают цех? Стан с трудом покрывает заказы, а наш новый босс каждые два, три месяца шлёт наверх рапорт, что под его «чутким руководством» стан опять установил новый рекорд по прокату. Над ним все смеются: ведь понятно, откуда берётся рекорд. Посмеялись, а он своего добился. Уже известно, что должность замдиректора по производству у него в кармане. У нас, как на Чертовом колесе – занял в кабине место, круг сделал, нагадил цеху – пошёл на повышение: следующий. Для них важно карьера и власть. Сел в кресло и давай морально давить и унижать подчинённых, а за что? – сверху подскажут за что. В общем, мужики, мы в большой «заднице».
В дежурке зависла зловещая тишина.
– Саня, налей мне воды из чайника. Спасибо, друг. Слушай, Сергеич, а ты можешь мне объяснить, в чем необходимость сокращения, а? Ведь стан работает с перенагрузкой, пусть с лже-рекордами, со стана и из работяг выжимают последние соки. Так, в чем дело? Ты нам можешь это сказать? Неужели ЦТО создали, чтобы сэкономить на слесарях и оборудовании? А потери в прокате они не захотели посчитать?
Оглядываю всех своих. Глаза у мужиков грустные и злые – никто не желает себе оказаться на улице, без денег в кармане. Похоже, крайним будет молодой Дениска, у него перекосы с дисциплиной. Но он старается, учится терпеть и года через три обрастёт мясом и будет толк. Я вспоминаю себя молодым – сколько «крови выпил» у своего бригадира, а он всё прощал мне, ни разу не повысил голос: на четыре дня упал в стакан, когда брат из Афгана вернулся – тогда мне никто и слова не сказал. Отношения между руководством и работягами были другие. Смотрю на Антоныча.
– Ну, что Валентин Антоныч, пора нам с тобой наверно заканчивать. Как считаешь? Всё равно не видать нам с тобой светлой старости. Ах, да! Извини друг. Как самочувствие у Ирины Степановны? Что-то давненько мы не ели её вкусных пирожков. Да не маши ты рукой! Выздоровит, вот увидишь. Запиши Сергеич меня. Я думал, пока ноги ходят, буду работать на стане, даже бесплатно.
– Сын говорит, что у них препод в универе сказал, что Москва в 13 веке «снюхалась» с Ордой и сохранила татаро-монгольскую систему поборов до наших дней. Что, разве не так? Все деньги уходят в Москву. И им там наплевать на комбинат и на нас.
– Дожили мы с тобой, Антоныч. Помнишь, на комбинате работало 35 или 40 тысяч человек и все получали достойную зарплату. Комбинат сам строил целые жилые районы для своих рабочих. 5—10 лет отработал – получи новую квартиру. Бесплатно! Чего молчишь? Вспомни, сколько раз мы отмечали всей бригадой новоселье!