Конёнков. Негасимые образы духа

Жизнь замечательных людей. Серия биографий. Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким

Выпуск 2043

Фото скульптурных работ С. Т. Конёнкова предоставлены ОГБУК «Смоленский государственный музей-заповедник»

© Скоробогачева Е. А., 2026

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2026

Введение

У писателя – слова, у скульптора – деяния[1].

Жизнь выдающегося скульптора Сергея Тимофеевича Конёнкова, соединяющая в себе эпохи XIX и ХХ столетий, полна контрастов и зигзагов, что во многом объясняется и его характером, и сутью того времени, в которое он жил. Но вместе с тем его жизненный путь целен, глубоко содержателен, исключительно насыщен событиями и творческими свершениями, теми образами негасимого духа, которые сохраняют для нас его скульптурные произведения, графика, публицистика, воспоминания.

Выходец из крестьянской семьи достиг вершин признания в отечественном и мировом искусстве. Разделяя приверженность революционным переменам в России, тем не менее эмигрировал из Страны Советов. Будучи глубоко верующим человеком, условно принял атеизм советской идеологии, а позже, уже в годы эмиграции, разрабатывал собственные религиозно-философские концепции, основываясь на текстах Библии. Резкость его нрава и категоричность суждений были очевидны для современников, но все же он виртуозно умел находить компромиссы, что позволяло добиваться целей и реализовывать профессиональные замыслы. Казалось бы, Конёнков жил, руководствуясь всецело своими настроениями и импульсами, однако жизненная канва скульптора логично построена, а ее орнаменты, вытканные из взаимосвязи событий и человеческих взаимоотношений, строго продуманны и последовательны.

Его путь, поражающий обилием событий, творческих свершений, общественных начинаний, проложен в пространстве ХХ века, времени войн и революций, драм и трагедий в отечественной и мировой истории, которые так или иначе были отражены им в творчестве: Серебряный век и революционные потрясения, первые годы советской власти и участие в плане ленинской пропаганды, эмиграция в США и преданность историческим корням семьи, православие, увлечение учением Рассела и атеизм советской идеологии. Таковы зигзаги истории – смены эпох, идеологий, мировоззрений и отклик на них Конёнкова.

Вместе с тем жизнь самобытного ваятеля цельна, словно вырублена умелой и уверенно спокойной рукой из каменной глыбы. Ее начало связано с древней Смоленской землей, и сюда же, на родную Смоленщину, он неустанно возвращался через десятилетия и в закатные годы, уже после эмиграции, сначала – несмотря на предельную занятость, а потом – противостоя глубокой старости. Он стремился прикоснуться здесь к истокам рода, своей жизни, которые сохранялись, несмотря ни на что: ни на неумолимый ход времени, ни на разрушения войн, оставались для него все тем же живительным родником. И потому персонажи его «Лесной серии» отражали не столько фантазии художника и небывалые сказки, сколько многовековую быль народа, предания его семьи, собственную жизнь ваятеля, становились иносказательными образами народного духа, который так важно было сберечь в потрясениях и противоречиях века войн и революций.

Его годы и дни, казалось, все до единого предельно насыщены событиями, масштабны в свершениях. В них доминировала одна направленность – служение искусству со всей силой исключительного таланта, трудоспособности, неизбывной энергии, эмоционального накала и преданности делу. Сергей Конёнков прожил почти столетие: 98 с половиной лет. ХХ век поистине стал его веком, так он и озаглавил книгу своих воспоминаний, будучи объективен, – «Мой век». Творческий путь скульптора продолжался более 75 лет, которые можно разделить на три основных периода: предреволюционный и первые годы советской власти, жизнь в эмиграция в США с 1923 по 1945 год и время жизни в советской России с 1945 года и до конца дней. Обращаясь к самым разным стилям, жанрам, образам, он работал постоянно, невзирая ни на какие жизненные сложности и потрясения, работал с неизменным упорством, увлеченностью, самозабвением. Работал в мраморе, гипсе, дереве, глине, терракоте, инкрустировал дерево цветным камнем, использовал бетон и металлоконструкции, фанеру и деревоплиту. Именно дерево, один из самых излюбленных своих материалов, он открыл для русской профессиональной скульптуры. Сергей Тимофеевич создавал произведения в станковой и монументальной сферах как блистательный портретист, мастер жанровой скульптуры, обнаженной натуры, образов фольклора, как историко-религиозный художник-мыслитель.

Его творческое движение – восхождение по символичной лестнице мастерства – позволяет судить о развитии отечественной скульптуры на протяжении всего ХХ века. Конёнков всегда был открыт для всевозможных технических, стилистических экспериментов. Его искусство – при всеобъемлющей и всепобеждающей доминанте реалистического восприятия мира в бесконечном многообразии интерпретаций – в той или иной степени вбирало в себя, откликалось на все новые веяния времени: реализм и неорусский стиль, историзм и модерн, символизм и оттенки авангарда, модернизм и примитивизм, ар-деко и фольклорные начала. Влияния Ренессанса, европейской классики, отечественного искусства скульптуры XIX века, новаторских течений в Европе рубежа XIX–XX столетий нашли отражение в его творчестве, в котором с равной степенью подлинности звучали образы, обращенные и к древности, и к современности.

В произведениях, то былинно-сказочных, то предельно реалистичных, то овеянных дыханием символизма, порой сложно распознать руку одного автора, чьи скульптуры экспонировались в Москве, Санкт-Петербурге (Ленинграде), Лондоне, Будапеште, Братиславе, Праге, Варшаве, Нью-Йорке.

Он был, несомненно, подвижником духа, как, наверное, каждый художник его столь высокого профессионального уровня и глубинной философии творчества. Но Конёнков стал подвижником духа вдвойне – благодаря своей безграничной преданности искусству и неизбывной вере в созидательность труда, христианские истины, наш народ и его многовековую историю, в Россию. Подвижничеству была подобна стойкость скульптора в служении своим идеалам вопреки всем жизненным перипетиям, драмам, трагедиям.

С. Т. Конёнков восхищался произведениями Микеланджело и Родена[2], называл себя их недостойным учеником, но сумел стать истинным продолжателем их искусства, что из тысяч скульпторов удавалось лишь единицам, заслуженно получив наименования «русского Микеланджело» и «русского Родена». К его жизни и творчеству полностью приложимы слова Р. М. Рильке[3] об Огюсте Родене – пояснение сути творчества выдающегося французского скульптора, которое в полной мере соответствует искусству Конёнкова: «Когда-нибудь поймут, почему этот великий художник стал таким великим: оттого, что он был тружеником и хотел только одного – целиком, всеми своими силами вникнуть в низменное и жестокое бытие своего мастерства. В этом было своего рода отречение от жизни, но как раз этим терпением он победил: его мастерство овладело миром»[4]. Мастерство Сергея Конёнкова также овладело миром.

Глава 1

В караковичах. Быль и грезы детства

Пусть хотя бы один из нас будет ученый!

Через чащу начали пробиваться робкие лучи. Высвобождавшееся из сумрачных облаков солнце всполохами света выхватывало из полумрака орнамент хвои, резкие изломы ветвей, причудливый силуэт коряги, напоминающий то ли лешего, то ли неведомого лесного зверя. Встрепенулась невидимая птица от хруста валежника под ногой. Десятилетний крестьянский мальчуган Сергей Конёнков задрал голову к небу: солнце стало клониться к западу, а значит, как бы ни нравилось ему бродить по лесу, с интересом наблюдая за всем вокруг, собирая ягоды да грибы, пора возвращаться домой – в деревню Караковичи. В семье не одобряли, когда он отсутствовал слишком долго. Немало хозяйственных забот было возложено на его отроческие плечи. Об этом годы спустя он вспоминал: «Меня учили всякой работе: и сеять, и за сохой ходить; и знал я, что топор сохе “первый пособник”, и “с топором весь свет пройдешь – и нигде не пропадешь”»[6].

Сергей Тимофеевич происходил из крестьянского рода Смоленского края. В их семье чтили исконные обычаи, обряды, знали народные промыслы и ценили искусство. Всю жизнь, куда бы ни забросила его судьба: в Рославль или Москву, Санкт-Петербург или Нью-Йорк, Рим или Афины, Конёнков оставался выходцем из Смоленщины, всегда при первой возможности стремился возвращаться сюда.

Первый биограф скульптора, критик Серебряного века, близкий кругу «Мир искусства», Сергей Сергеевич Глаголь (Голоушев)[7] в очерке «Конёнков. Русское современное искусство в биографиях и характеристиках художников» писал о скульпторе и точно, и поэтично: «Конёнков родом из стародавней земли кривичей, где издревле “грязи смоленские невылазные и леса брынские дремучие”, где живут “лесовики, спокойно сосредоточенные люди, словно знающие какую-то тайну”, где все еще полно старины и веры в домовых, леших и русалок»[8]. Представить образ этих земель, сам дух народный, уклад крестьянской жизни отчасти помогает живописное полотно Виктора Васнецова «Брынский лес», на котором из дремучей чащи, из соснового бора показались две конные фигуры. То ли это крестьяне возвращаются из дальней поездки, то ли древнерусские воины, то ли легендарные персонажи, держащие свой далекий неведомый путь, из тех сказов, которыми так богата была эта земля. «Расстилалось поле, а за ним начинался огромный казенный лес, сохранившаяся часть древних Брынских лесов с соснами в три обхвата… Раз зашли далеко и просились идти дальше, но нам сказали: “Вот лисья нора, а за ней будет волчья, надо возвращаться”». Так писал о Брынских лесах сын художника-«сказочника» Алексей Викторович Васнецов.

О сказах Смоленской земли напоминают и образцы народной резьбы по дереву, в которой можно воочию увидеть тех русалок-берегинь, леших, кентавров, или китоврасов, или полканов, как именовали их по народной традиции. Искусство сопутствовало народной жизни, в том числе на Смоленщине: резьба и роспись, кружевоплетение и вышивка, ткачество и лужение. Предметы быта под умелой рукой крестьянина превращались в произведения искусства, которые на языке линии и цвета говорили о былях и небылях крестьянской жизни. В деревнях писали иконы, играли на музыкальных инструментах, сочиняли сказания, а петь и плясать умели почти все. Поэтому с ранних лет будущий скульптор, а пока любознательный мальчуган Сергей Конёнков приобщался к вековой народной мудрости, фольклору, которые всегда были ему столь близки и понятны. Такие традиции он самобытно продолжал в своих авторских работах – вдохновенных скульптурах из дерева, которые через десятилетия получили мировое признание и в наши дни украшают многие выставки и постоянные экспозиции центральных музеев России.

Образы его искусства рождались и из мотивов родной природы, из его умения тонко видеть, чувствовать, понимать эту неизречимую красоту, угадывать ее затаенные смыслы, настроения, множество звуков, цветов, форм, которыми она наполнена. Щедры и обильны леса его родной Смоленской земли летом, но и зимой лесные дали завораживали его своим особым содержанием – строгим, сдержанным, затаенным. Еще будучи отроком, Сергей любил наблюдать, как в зимней чаще иногда по утру ветки покрываются мягчайшим пушистым инеем, превращая деревья в чудесных сказочных великанов. В притихших под снежным покровом деревьях он вдруг начинал слышать удивительную музыку леса. Синички пели задорно, словно играли в звонкие колокольчики, быстро перелетая с ветки на ветку, постукивал дятел. Ветер перебирал ветви, а они отвечали ему веселым, приветливым потрескиванием, будто говорили. Но вдруг в это богатое разнообразие лесных звуков врывался, заполнял собой все пространство, разносился на многие версты округи всеобъемлющий перезвон церковных колоколов. Так для него звучала симфония зимнего леса.

Не менее неравнодушен был Сергей и к зимней палитре, к многокрасочной целостности лесного пейзажа. Сколько в нем оттенков – ярких, контрастных, запоминающихся! Множество цветовых сочетаний открывал лес Сергею, делился с ним своим живописным богатством. Он начинал видеть, что в снеге сокрыты голубоватые, синие, фиолетовые, бирюзовые, серые тона, даже лиловые при тревожном сумеречном освещении. Когда на пушистые, словно воздушные, сугробы падал озорной солнечный луч, снег начинал ему казаться золотым, желтоватым, охристым и при этом почти прозрачным. Он настолько ярко сверкал, что отроку чудилось, будто перед ним на лесных полянах загорались россыпи самоцветных камней, о которых говорится в древних сказах. Он вбирал в свою душу эти сокровища родной земли. Взрослея, уже несколько иначе понимал их, но не переставал восхищаться, что годы спустя отразилось в его творчестве – скульптуре, графике, музыке, литературном слоге.

«Среди заросших лесами гор на берегу Десны приютилась деревня Караковичи, и здесь-то в простой крестьянской семье под Петров день, 28-го июня 1874 г. родился будущий скульптор»[9]. Трудолюбивая семья Конёнковых была известна в округе. В том же селении Караковичи жило около тридцати их родственников, а их семью, проживавшую в одном доме, составляли четверо братьев: Устин, Андрей, Захар и Тимофей – отец будущего скульптора. «Семья была большая, зажиточная и дружно жившая по старине в строгом подчинении младших старшим»[10]. По старинному обычаю хозяйство вели вместе, также сообща решали и все семейные вопросы. Хотя по возрасту старшим был Устин, очень набожный, нередко заменявший местного священника, главой семейства почитали Андрея, слушались его все домочадцы от мала до велика, а умелое руководство семьей особенно важно было в горячую летнюю страду – в пору посева и сбора урожая.

Именно в такое время, 28 июня (10 июля по новому стилю) 1874 года, в Петров день, в семье Тимофея и Анны Конёнковых, где уже было двое детей – Михаил и Анастасия, родился третий ребенок – сын Сергей. Мальчика крестили через неделю – в Караковичах. Как раз закончили с сенокосом, нарекли младенца Сергеем, в честь святого преподобного Сергия Радонежского, «радетеля и печальника о Русской земле», «светлого светоча во тьме и мраке истории», «отца северного монашества», по летописным свидетельствам. «Имя преподобного в крещении – к счастью младенца»[11] – так считал его дядя, Андрей Терентьевич. Образ небесного покровителя всегда много значил для Сергея Конёнкова.

В религиозно-философском, духовно-этическом, эстетико-культурном пространстве Русского Севера личность и учение святого Сергия Радонежского сыграли исключительную роль. Прежде всего он стал родоначальником духовной школы, северного монашества, что, в свою очередь, оставило заметный след в культуре, изобразительном искусстве. Его заветы обрели в России вневременное значение, стали неотъемлемой частью национального самосознания, живительным истоком в православии для художественного творчества, научных исследований, духовных изысканий, одним из подтверждений чему является интерпретация его образов в отечественной культуре рубежа XIX–XX веков. В. М. Васнецов, М. В. Нестеров, Н. К. Рерих, каждый выдающийся живописец России нашел собственное духовно-художественное воплощение образов преподобного Сергия. При всех различиях трактовок они дают целостный образ подвижника, «светлого светоча во тьме и мраке русской истории». Художники абсолютно единодушны были в одном – в осознании выдающейся личности и актуальности содержания его учения. И потому в заключение приведем слова первого биографа Сергия Радонежского Епифания Премудрого, находящие отголоски звучания в живописных трактовках ведущих художников России конца XIX – первой половины XX века. Писатель-агиограф Епифаний о преподобном в похвальном слове: «Дарова нам [Бог] видети такова мужа свята и велика старца и бысть в дни наша»[12].

Заветы христианства и исконные православные традиции Сергей Конёнков пронес через всю жизнь, как и патриархальные многовековые обычаи крестьянской жизни. Они в детском восприятии соединялись с образами его близких людей – родителей, брата и сестры, братьев отца, Татьяны Максимовны – жены Устина, их сына Ивана, а также Кузьмы, сына Андрея и Ефросиньи, его супруги, рано ушедшей из жизни.

Когда Сереже было всего полгода, он сильно заболел, кричал пять дней не переставая, а потом лежал в люльке почти неподвижно, и днем и ночью не смыкая глаз. Болезнь продолжалась шесть недель. Ни семья, ни приглашенный врач не знали, как ему помочь, думали, что младенец уходит из жизни, но он выздоровел. У Анны Федоровны, его матери, от переживаний пропало грудное молоко, и маленького Сережу кормили молоком коровы. Он быстро окреп, стал вставать на ноги, делать первые шаги и начал говорить раньше других детей в семье. Конёнковы восприняли произошедшее как чудо, говорили о Господнем благоволении и о том, что мальчик будет, вероятно, долгожителем. Так и случилось: Сергей Тимофеевич прожил долгую и плодотворную жизнь.

Переживания родных Сергея в связи с его болезнью созвучны фактам жизни семьи Васнецовых, также уповавших на заступничество небесного покровителя – Сергия Радонежского. В письме брату Аполлинарию Александр Михайлович рассказывал: «Во время болезни Сережи в одну из самых тяжелых минут под руку подвернулся “Альбом двадцати пяти художников”. Я задумал погадать на нем: чем кончится болезнь сына… Наугад вытащил из средины картину. Оказалось – нестеровская: “Сергий в юношестве”, где он изображен с медведем. Во мне тоже откликнулось религиозное чувство. Мы решили прибегнуть к его помощи. В тот же день отслужили молебен. Сергий Радонежский – патрон Сережи. На другой же день Сереже стало лучше. И мы решили картину обратить в икону. Вероятно, Нестеров писал картину с особенным религиозным чувством, потому она и вышла такой чудодейственной»[13]. В письме речь идет о новорожденном сыне Александра Михайловича Васнецова, племяннике художника Виктора Михайловича Васнецова.

В закатные годы Конёнков многократно возвращался в памяти к впечатлениям своего детства, которые значили для него так много. Первые из его воспоминаний – это и образы родных людей, его большой дружной семьи, это и восприятие родного жилища, которое в детстве ему казалось огромным.

Их деревянный дом, добротный, монументальный, действительно был красив и просторен, вмещал 26 человек их семьи, был наполнен широкими столами, бесчисленными лавками и полатями, на которых всем хватало места. Главным помещением, где за большим столом собирались на трапезу, считалась светлая и просторная горница. Дети сюда допускались редко, в виде исключения, поскольку для них предназначалась примыкавшая к горнице черная изба, топившаяся по-черному: дым из комнаты уходил не через трубу, а повисал темным туманом под потолком.

К основному строению примыкали конюшня, свинарник, коровник, закут для овец и еще одно теплое и просторное помещение – давно не беленная хозяевами мазанка, скотная хата, предназначенная для новорожденных детей, а также для телят и ягнят. Этот образ не может не напомнить библейское сказание – рождение Иисуса Христа в яслях среди коров и овец и Рождественский вертеп, сопутствующий христианскому вероучению – празднованию Рождества Христова. Здесь была подвешена к потолку люлька, чтобы младенец не докучал никому из домочадцев своим плачем, только матери или няньке, находившейся при нем. И здесь же, в скотной хате, часто резвились малыши Конёнковы.

Прошло время – в семье Андрея Терентьевича родился сын Федор, и потому подрастающего и окрепшего Сергея перевели в черную избу. Отпрысков каждого из четверых братьев было немало: шестеро детей у Тимофея, шестеро у Захара, пятеро у Устина, один сын у Андрея. Все они росли вместе, дружили и играли, ссорились и мирились, помогали друг другу как могли. С молоком матери впитывали законы дружбы, взаимопомощи, единства семьи, а значит, и понятие Родины, осознания своей причастности к ее судьбе, те понятия, которые Сергей Тимофеевич пронес через всю жизнь.

С ранних лет, сколько Сергей помнил себя, ему была близка и понятна повседневная крестьянская жизнь. Как же он жил в то время, чем был занят, что становилось для него особенно дорогим и интересным? На эти вопросы находим ответ в повествовании Сергея Глаголя, записанном во многом со слов самого скульптора: «До одиннадцати лет Сергей Конёнков жил дома обычною жизнью деревенского ребенка. Летом целыми часами барахтанье со сверстниками в реке и разные детские игры или, когда мальчик подрос, подмога старшим в той или иной работе, а после заката солнца с теми же сверстниками в ночное. И вот здесь-то среди ночной тишины у костра в утреннем тумане, обманчиво меняющем все очертания, быть может, впервые зародились в воображении будущего художника излюбленные им образы сказочных существ»[14].

К тому же для него, тогда малолетнего ребенка, все вокруг – и дом, и дворовые постройки, и окрестные леса – приобретало какой-то свой, неведомый смысл, представало в его детском воображении почти сказочными образами. «Проснется мальчик, и чудится ему, что стоит невдалеке неизвестно откуда взявшийся старичок. Оперся на палочку и стоит. А всмотришься и видишь, что это вовсе не старичок, а просто пень обгоревшего дерева. У дерева на опушке леса тоже притаилась вещая старушка и тоже стоит недвижно и смотрит на догорающий костер, а подойдешь – и нет ничего. Стоит дерево как дерево. Только и всего. Даже лошади, сонно пофыркивающие вокруг, и они то лошади как лошади, а то вдруг начинают казаться похожими на каких-то неведомых существ…

В деревенской среде, окружавшей мальчика, царила твердая вера в леших, домовых, оборотней и прочее таинственное население крестьянских дворов, по ночам начинающее там свою жизнь. И вот зачастую не только в поле, но и дома все вокруг тоже становилось похожим на сказку, казалось каким-то новым, особенным и жутким. Соберется по осени вечером семья у зажженной в светце лучины. Старшие плетут лапти, малыши тут же, смотрят и учатся, как это делать, или просто дремлют на лавке, а кто-нибудь, чаще всего работники, Иван-косарь или сосед кожемяка по прозвищу Ворона Филипьевна, заводит сказку, да, как нарочно, страшную-престрашную, и сидит будущий художник слушает сам не свой. Понадобится мальчонке выйти, и тут уж совсем беда. Ведь надо перебежать через темные сени, а как их перебежишь, коли там невесть кто шныряет по углам и, того гляди, схватит за подол рубахи. А добежит мальчик до двери, схватится за клямку, и опять душа уходит в пятки. Ведь за дверью на дворе тоже, наверное, стоит “кто-то” и уже руки растопырил. Растворишь дверь, а он и схватит… И растет в душе будущего художника сказка, и незаметно зарождаются образы, которые потом, через много лет, оформятся, облекутся в плоть и кровь и оживут в его созданиях.

Рядом с верою в домовых и оборотней всегда живет и вера в колдунов, ведовство, разные зелья, привороты, отвороты и т. п.»[15].

Так сказка заглядывала в фантазии крестьянского отрока, но большую часть его времени занимали реалии деревенской трудовой жизни. О быте своей большой семьи и деревенских буднях Сергей Конёнков, уже став известным скульптором, рассказывал образно и подробно: «На другой стороне оврага жили потомки Артамона. Я его помню. Это был старший на моей памяти Конёнков. Он прожил 110 лет. Партизанил с другими Конёнковыми в 1812 году. От той славной поры в памяти древнего деда сохранилось выражение, бытовавшее в засадах против французов: “Не замай! Не замай! Нехай подойдут. Покажем им кузькину мать!”»[16]

Прадед Сергея Тимофеевича, Иван Сергеевич, богатырь русской земли и в мирном труде, и в грозную военную пору, живший в эпоху войны с Наполеоном, также был партизаном в местных Ельнинских лесах. Он жил в деревне Нижние Караковичи в скромном доме, крытом соломой, топившемся по-черному, который стоял над самым откосом оврага близ реки Десны. Ивана Сергеевича считали главой рода, и, по семейной легенде, именно он принял решение выйти из крепостной зависимости Лавровых намного ранее реформы 1861 года. Два брата – Иван и Артамон – как старейшины рода, включавшего сорок человек, обратились с таким прошением к хозяину, который согласился продать своих крестьян по пяти десятин за душу, обещав дать вольную, а в действительности Конёнковы получили ее только десять лет спустя. С Лавровыми они частично смогли расплатиться деньгами, а частично выплачивали долг натуральными продуктами своего хозяйства, что длилось годами. Помимо сельского хозяйства обеспечить достаток семьи помогал промысел вязания плотов. Их спускали вниз по Десне и продавали лесопромышленникам.