Письма о демонологии и колдовстве

Sir WALTER SCOTT

Перевод с английского:

Вольф Лемберг

Татьяна Бородина

Алексей Лобанов

Иллюстрации Джорджа Крукшенка

От издателя

«Письма о демонологии и колдовстве» – последняя книга, написанная сэром Вальтером Скоттом и изданная при его жизни. В ней соединились все лучшие черты таланта знаменитого писателя: любовь и внимание к истории, тщательность обработки письменных и фольклорных источников, романтическая склонность к необычайному и загадочному. В книге собран, проанализирован и убедительно изложен огромный материал по традиционному европейскому и прежде всего шотландскому колдовству. Строгость профессионального юриста, обширная эрудиция историка, прекрасный слог поэта и исторического романиста – всё это делает книгу, изданную впервые в 1830 году, не только литературным памятником своего времени, но и актуальным чтением для современного эзотерика, желающего изучить историю и корни своего призвания.

Черновая рукопись перевода «Писем о демонологии», созданная Вольфом Лембергом ещё в конце 80-х годов прошлого столетия, была передана Таро-Клубу его вдовой, Ольной Лемберг для завершения работы над переводом и дальнейшей ее публикации. Мы выражаем благодарность всем, кто принял участие в подготовке к изданию этой книги и посвящаем этот труд Ольне Лемберг.

Предисловие к английскому изданию 1885 года

Книга Вальтера Скотта «Письма о демонологии и колдовстве» предназначалась для серии, выпускавшейся Джоном Мюрреем1[1] в промежутке между 1829 и 1847 г. и составившей восемьдесят томов под общим названием «Семейная библиотека Мюррея». Планировалось, что серия охватит широкие пласты добротной литературы, которую читатель сможет приобрести в дешёвом издании из расчёта пяти шиллингов за том, а «Письма» Скотта, написанные и опубликованные в 1830 году, стали одним из первых её выпусков.

Осенью 1826 года было основано «Общество по распространению полезных знаний», а Чарлзу Найту2[2], разработавшему и представившему план создания Национальной библиотеки, в июле 1827 года было поручено руководство её изданиями. Первые брошюры стоимостью по шесть пенсов выходили раз в две недели. А являвшиеся её составной частью «Британский альманах» и Приложение к «Британскому альманаху» стали выпускаться с начала 1829 года. В том же году Чарлз Найт начал выпуск своей собственной «Библиотеки занимательных знаний». Тогда же стала издаваться «Семейная библиотека» Джона Мюррея, а весной 1832 года, когда был принят «Билль о правах»3[3], стремление донести до широкой публики достойную литературу через дешёвые журналы и книги вылилось в создание «Эдинбургского журнала Чемберса» на Севере и «Журнала за пенни» в Лондоне.

Осенью того же 1832 года, а именно 21 сентября, сэр Вальтер Скотт умер. Первый «звонок» о грядущем близком уходе прозвучал ещё в феврале 1830 года, когда писателя поразил апоплексический удар. К нему приехала его старинная приятельница и привезла мемуары своего отца, на которые Скотт обещал написать рецензию для последующей публикации. В течение получаса он сидел, склонившись, за столом и как будто бы читал эти мемуары, затем поднялся, неверным шагом проследовал в гостиную и упал. Дар речи вернулся к Скотту лишь после кровопускания. Просидев несколько недель на водно-бобовой диете, он настолько поправился, что лишь изредка видевшие его друзья дома при встречах не замечали почти никаких следов болезни. В таком состоянии спустя всего месяц после удара он принялся сочинять «Письма», а также занялся четвёртым выпуском «Дедушкиных сказок». Между тем, уже имело место некоторое размягчение мозга, что обнаружилось после смерти. Но никуда не исчезли давний талант рассказчика и вкус к историческому анекдоту. Именно эти качества позволили в самом начале писательской карьеры Скотта критику, рецензировавшему его «Менестрелей Пограничья», заявить, что там содержатся завязки сотни романтических историй. Именно это и придаёт написанным Скоттом «Письмам о демонологии и колдовстве» трогательно ощущаемое нами очарование. Возникающие порой сбои мысли и стиля – это всего лишь лёгкое колебание светильника, дающего, как и прежде, яркий, всё заливающий свет. Здесь практически незаметна та ущербность мастерства, которую мы обнаруживаем в более поздних вещах, таких как «Граф Роберт Парижский» и «Опасный замок», опубликованных в 1831 году как четвёртый выпуск из собрания новых Сказок моего хозяина4[4], явившихся завершением его творческого пути в шестидесятилетнем возрасте.

Мильтон5[5] как-то сказал, что тот, кто не обманется в собственных ожиданиях писать хорошо о достохвальных вещах, достоин быть поэмой о самом себе. Жизнь Скотта и была такой поэмой о самом себе, где каждая написанная им строка окрашена музыкой. В дни ранней молодости ощущение неограниченности собственных творческих сил побуждало его спешить, чтобы поскорее стать богатым, – ведь он был отцом семейства. Но его жизненный идеал, проникнутый романтическим гением, не имел ничего общего с недостойной корыстью. Просто писатель стремился добросовестно исполнять свой долг по отношению к близким. Для сэра Вальтера Скотта здравый смысл, как отмечал лорд Кокберн, был ещё более замечательным даром, чем его гений. Когда явившийся ошибкой деловой союз с Джеймсом Баллантайном6[6] привёл его в 1826 году к торговому разорению, Скотт не пожелал объявить себя банкротом, принял на себя всё бремя долга в размере 130 000 фунтов и посвятил всю оставшуюся жизнь успешному его погашению. То, что на момент смерти оставалось невыплаченным, было позднее перекрыто благодаря объявленному ранее изданию романов. Ни одна легенда о подвигах, совершённых на ратном поле, не может быть столь же героической, как рассказ о последнем периоде жизни Скотта, когда он в течение пяти лет вёл смертельную борьбу с постигшим его несчастьем, вдохновляемый истинным чувством чести. Когда разорение уже надвигалось, он записал в дневнике о себе в третьем лице: «Если дела в Лондоне будут обстоять худо, волшебная палочка Неведомого поневоле выпадет у него из рук. Праздник вымысла закончится, как только исчезнет ощущение независимости. Он больше не будет с наслаждением просыпаться по утрам со светлыми мыслями в голове, спеша доверить их бумаге. Ему не придётся потом ежемесячно их перечитывать, чтобы «заделать прорехи» в бюджете, и не позволять себе расточительство; подменять воображаемые блуждания перспективой прогулок,

Где источники и грот,

И куда нас страсть зовёт.7[7]

Невесёлая эта запись заканчивается, впрочем, вполне утешительным соображением: «Такого уже не будет, но я смогу заняться подсобным хозяйством – то есть, писать историю и заниматься всем прочим, к этому относящимся». Так и произошло. Можно сказать, именно под давлением всех этих неурядиц сэр Вальтер Скотт вынужден был прославиться как автор «Уэверли». На этом испытания, впрочем, не кончились. Вскоре последовала смерть жены, бывшей в течение тридцати лет подругой его жизни. «Я побывал у неё в комнате, – пишет он в мае 1826 года, – там не звучит её голос, всё недвижимо, а на постели до сих пор виден отпечаток гроба, уже перенесённого в другое место; все аккуратно прибрано, как она любила, но в этих тишине и покое – сама смерть. Помню, как видел её в последний раз ‒ она приподнялась в постели и попыталась взглянуть на меня, говоря с подобием улыбки на устах нечто невнятное: “У тебя все лица такие меланхолические”. Это были последние услышанные мною от неё слова, и я поспешил прочь, ибо она уже не соображала, что говорит; но когда я тотчас же вернулся, она была погружена в глубокий сон. Теперь он ещё более глубок. То же, о чём я говорю, случилось всего лишь семь дней назад. Теперь украшают комнату прощания, ту самую, которая долго была апартаментом супружеского счастья, и этими приготовлениями (которые сделали бы честь и более богатым домам) она могла бы гордиться. Теперь ходят быстро и не таясь. Неделями звук шагов был событием. О, Господи!»

Впереди было ещё несколько лет борьбы в одиночестве, когда над В. Скоттом сгущались тени мрака и смерти, пока, в конце концов, супруги не соединились вновь. И в «Письмах о демонологии и колдовстве», посвящённых зятю и написанных в момент первого приближения смерти, прежние доброта и здравый смысл в сочетании с издавна чарующим мастерством рассказчика успешно противостоят любому натиску судьбы; и даже, когда позже началось угасание этого некогда могущественного ума, чьё благотворное влияние на десятки тысяч соотечественников было бесспорно, ничто не могло сломить сохранявшееся в нём утончённое понимание любви и чести. И всё-таки конец был совсем близок. Зять однажды утром застал Скотта в совершенно нормальном состоянии, хотя тот ослаб до предела. Взгляд его был спокоен и ясен, в нём не было ни малейшей искры безумия. «Локхарт, – сказал он, – не исключено, что на разговор с тобой у меня остаётся не больше минуты. Дорогой мой, будь хорошим человеком: добродетельным, верующим – будь хорошим человеком. Ничто другое не даст тебе успокоения, когда придёт пора заснуть навеки».

Другой том этой «Библиотеки», возможно, даст повод вспомнить Скотта в расцвете сил, товарищем «безгрешной Музы, учащей сынов Надежде и покою наслажденья».

А эта книга хранит память о том, как, прорываясь сквозь чёрные тучи, последний свет его гения освещал путь тех, кто стремится творить хлеб насущный интеллектуальной жизни – хорошие книги – для нас всех.

Г.М.8[8], Февраль 1884 г.

Дж. Г. ЛОКХАРТУ, эсквайру, посвящается

ПИСЬМО I

Происхождение распространённого среди человечества мнения относительно демонологии. – Вера в бессмертие души как основной побудительный мотив убеждённости в возможности её перевоплощения. – Философские возражения против возможности видимого проявления абстрактного духа и малое их понимание профанами и невеждами. – Возбуждение человеческих страстей, заставляющее людей желать и предвосхищать видимые проявления сверхъестественного. – Частое появление их в момент, когда чувства спят. – История сомнамбулизма. – Заразительность легковерия, когда индивидуумы доверяют свидетельствам других, а не собственным чувствам. – Примеры из «Правдивой истории» Берналя Диаса Кастильского10[9] и из трудов Патрика Уолкера11[10]. – Явные свидетельства отношений с миром сверхъестественного как внешние проявления нездорового состояния телесных органов. – Разница между заболеванием и безумием, при котором органы функционируют как им положено, а разум не действует. – Возмущение органов чувств лунатика в период мечтательного забытья. – Рассказы противоположного характера, когда зрительное восприятие подавляет разумную уверенность. – Пример лондонца, отдающегося наслаждениям. – О Николаи12[11], германском книготорговце и философе. – О пациенте доктора Грегори. – Об известном шотландском юристе, ныне покойном. – Об ошибках восприятия, обусловленных причинами сиюминутного и преходящего характера. – Призрак Мопертюи13[12]. – Об одном покойном знаменитом современном поэте. – Случаи, относящиеся к ложным впечатлениям, получаемым зрительными нервами, а затем и органами слуха. – Обманные прикосновения, в основном испытываемые во сне. – Ошибки вкусового восприятия. – А также восприятия запахов. – Вывод из приведённой аргументации.

Вы просили меня, мой дорогой друг, оказать содействие «Семейной библиотеке», изложив историю возникновения тёмного пятна в человеческой природе. Подобная глава в ходе развития цивилизации в просвещённых странах уже почти стёрта, хотя эта тема не привлекала особого внимания в прежние времена их истории.

Среди множества книг, прочитанных доселе, я нередко избирал для мысленных странствий и сумеречные области исследований мира суеверий и предрассудков. Множество часов было мною потрачено: «О, если бы их бремя было меньшим!» – на изучение древних и более близких к нашему времени историй подобного рода. И даже при внимательном чтении материалов, связанных с некоторыми из частых в прежние времена судебных дел подобного рода, я обращал особое внимание на то, что отцы наши оставляли в небрежении. А появившиеся в последние годы весьма любопытные извлечения из уголовных архивов Шотландии, опубликованные мистером Питкэрном14[13], не только представляют собой историческую ценность, но и наглядно живописуют легковерие наших предков в данном отношении. И потому, знакомясь с ними, я получил побудительный мотив вспомнить то, что я прочёл и о чём я размышлял по этому поводу в давние годы.

А поскольку мои сведения носят хаотичный характер, я не претендую на то, чтобы либо опровергать систематику, предложенную моими предшественниками по данному вопросу, либо самостоятельно создавать какую-либо новую. Я ограничил себя задачей – дать общий обзор демонологии и колдовства, а затем рассказать о заслуживающих внимания случаях и изложить собственные выводы, из них проистекающие непосредственным и естественным образом. Уверен, что подобный подход наиболее уместен для популярного издания в рамках серии, охватывающей множество тем. И напротив, попытка свести содержание многих сотен томов в нечто компактное, сокращённое и усечённое, всё равно не привела бы ни к чему, так как подобный труд оказался бы слишком велик и явился бы тяжким испытанием читательского терпения.

Необходимым вступлением к изложению по данному предмету явились бы несколько замечаний общего характера относительно природы демонологии и происхождения почти всеобщей веры в возможность сношений между смертными и существами, обладающими сверхъестественной силой, сущность которой находится вне пределов человеческого понимания.

Широко распространённая, или, я бы даже сказал, повсеместная вера обитателей земли в существование духов, отъединённых от бренной телесной оболочки, базируется на самом существовании божественного начала, находящего отзвук в нашей груди и отчётливо ощущаемого всеми, за исключением тех немногих, кто не воспринимает голос небес. Мало кто сомневается, что в каждом из нас имеется частица божественной субстанции, которая не подвержена законам смерти и разложения, но которая, как только тело утрачивает способность служить её обиталищем, ищет иное местопребывание. Так часовой сменяется с поста. Если отбросить идею божественного откровения, тщетно надеяться, что чисто земные причины могут лечь в основу рационального или мнимо точного соотношения между телом и расстающейся с ним душой. Убеждение в существовании неразрушимой субстанции – и только оно – ложится в основу веры, высказанной поэтом в ином смысле: «Нет, весь я не умру»15[14]. Это убеждение заведомо предполагает существование множества миллионов душ, не подвергнувшихся уничтожению, но ставших неосязаемыми для смертных, которые видят, слышат и воспринимают лишь при помощи весьма несовершенных человеческих органов. При этом велика вероятность того, что наиболее мыслящие личности приходят к выводу о существовании в будущем воздаяния за добро и зло. Как свидетельствуют специалисты в области обучения глухонемых, их ученики, не способные к познанию обычными способами и методами, в состоянии без посторонней помощи сформировать определённое представление о существовании божественного начала и о различии между душой и телом. Одно это обстоятельство доказывает, насколько органичны подобные истины – откровения для человеческого ума. И тот принципиальный факт, что они обязательно возникают в сознании, не важно – путём обучения или простого общения, является фундаментом для последующих выводов.

Эти души, будучи в состоянии отъединённого существования, при условии, конечно, что подобное принимается за реальность, не являются, как можно предположить, индифферентными к делам смертных существ и даже, возможно, способны на них влиять. Справедливо, однако, что в более развитом обществе философ в состоянии бросить вызов самому представлению о возможности существования души отдельно от тела, за исключением конкретного проявления чуда, которое, будучи нарушением законов природы, совершённым непосредственно Творцом этих законов ради достижения какой-то конкретной цели, никоим образом не может быть исключено или отвергнуто как таковое. Но даже при условии действия указанного ограничения или исключения, философы могут вполне резонно заявлять, что если дух отделён от тела, то он теряет все сформировавшие его свойства, каковыми он обладал, пребывая в бренной плоти. Идея абстрактного духа заведомо предполагает тот факт, что он лишён субстанции, формы, очертаний, голоса или чего бы то ни было ещё, что делало бы его существование видимым или иным образом воспринимаемым. Но подобный скептицизм по отношению к самой возможности появления отдельно существующих духов присущ философам лишь тогда, когда страна достаточно просвещена, причём даже тогда лишь весьма ограниченное число жителей оказываются наиболее сведущими и способными к абстрактному мышлению. Для большинства же тот несомненный для них «факт», будто существует столько-то миллионов духов вообще и столько-то непосредственно среди нас, представляется достаточным, чтобы поверить: по крайней мере, при определенных обстоятельствах эти духи вполне могут тем или иным способом общаться с миром живых людей. При этом подавляющее большинство подобным образом мыслящих людей полагают, что, коль скоро дух покойного существует, то и воплощается он именно в ту оболочку, к какой привык при жизни, а о прочем даже не задумываются.

Впечатлительные и погружённые в себя натуры, основываясь на собственных ощущениях, с энтузиазмом утверждают, что в их распоряжении – зримые свидетельства общения между земным и потусторонним миром. К примеру, сын, недавно лишившийся отца, в критической житейской ситуации готов прибегнуть к его мудрому совету. Муж, которого постигла тяжкая утрата, искренне желает, чтобы его протянутые для объятия руки встретили не призрак жены, а её самою во плоти. Увы, нередко и такое: несчастный, запятнавший себя убийством, видит свою жертву в изголовье каждую ночь. Во всех этих и подобных им случаях кто станет отрицать, что воображение при наличии способствующих этому обстоятельств, обладает силой передавать органу зрения видения, существующие лишь в сознании того, кто будто бы является свидетелем их появления?

Добавим, что подобные видения во время столь живо разыгрывающихся грёз всецело поглощают того, кто в них погружён. При этом он, что нередко случается в состоянии дрёмы, думает, что воспринимает в истинном свете окружающую его обстановку. Скажем, дремлющий уверен в том, что лежит в своей постели, среди привычной обстановки – те же стены, та же мебель, что и всегда... Именно при подобных обстоятельствах воображаемое, пригрезившееся кажется ему тоже частью реальности. Совершенно бесполезно спорить с визионером, убеждать его, что призрак – всего лишь плод воображения. Как же, ведь этот призрак возникает в окружении такого множества конкретных вещей, которые, как он ощущает, истинны и не вызывают ни малейшего подозрения в нереальности. И эта бесспорная определённость обстоятельств становится своеобразной гарантией реальности происшедшего, так что размышлять об истинности случившегося уже не приходится. А если какое-либо событие, как, например, смерть привидевшегося лица, затем подтверждается? Если в жизни происходит всё именно тогда и так, как в видении? Совпадение, без сомнения, вполне возможное и частое, ибо наши сны и грёзы часто доводят до логического конца то, что неотступно беспокоит нас и наяву. Подсознание с полнейшей вероятностью предсказывает дальнейший ход событий, и цепь обстоятельств, как реальных, так и воображаемых, вполне рационально может считаться непрерывной. Повторяем, в совпадениях такого рода нет ничего из ряда вон выходящего, если вдуматься, из чего складываются сны и дремотные видения. Как естественно их действующими лицами становятся те, кто пребывает у нас в мыслях и наяву! Когда солдату угрожает смерть в сражении, когда моряк бросает вызов опасностям плавания, когда возлюбленная жена или близкий человек страдают от болезни – с какой готовностью наше дремлющее воображение доходит до состояния тревоги! А когда сон сменяется пробуждением, мы содрогаемся, узнав, что приснившееся сбылось. Число подобных вещих снов, воспринятых и подтверждённых, как известия из мира духов во все времена было весьма велико. В периоды же невежества, когда истинная природа сновидений не была известна и подменялась мистицизмом, количество их, воспринятых как факт, было вообще неисчислимо. И всё же не исключено, что количество совпадений между видениями и реальными событиями гораздо меньше, и они не носят столь детального характера, как это можно было бы предположить, сделав математический расчёт вероятностей. Однако в странах, где вещие сны-предсказания нередко всё-таки, как выясняется, бывают сопряжены с реальными событиями, уверенность в наличии постоянной предметной связи между живыми и мёртвыми становится поистине всеобщей.

Сомнамбулизм и прочие расстройства сна часто вносят свой вклад в формирование подобных «фантазмов». Обычно последние возникают в период, промежуточный между сном и бодрствованием. Один в высшей степени уважаемый человек, капитан и совладелец крупного торгового судна, ходившего в Лиссабон, поведал автору этих строк о подобном странном происшествии. Когда он стоял на рейде в Тахо, произошли весьма тревожные события. Один из членов его команды был убит португальским разбойником, и пошли слухи, будто призрак убитого появляется на корабле. Матросам, как правило, свойственны предрассудки и суеверия, и те, кто служил на борту моего друга, с огромным нежеланием оставались на судне; и было вполне вероятно, что они скорее дезертируют, чем вернутся в Англию, имея в качестве пассажира призрак. Чтобы предотвратить столь нежелательное развитие событий, капитан решил докопаться до истины. И вскоре обнаружил, что, хотя все заявляли, будто видели свет и слышали шум и тому подобное, главным свидетелем зловещего чуда оказался один из его помощников. Человек этот, ирландец и католик, что, возможно, делало его более суеверным, во всех прочих отношениях заслуживал доверия. Честный, разумный, у него, как полагал капитан, не было ни малейших оснований сознательно его обманывать. Помощник заявил капитану, буквально заклиная поверить ему, что призрак убитого является ему чуть ли не каждую ночь, водит его по кораблю и, выражаясь его словами, нагоняет на него страх. Всё это он рассказывал с неподдельным ужасом, от чего реальность его отчаяния и страшных предчувствий лишь подчёркивалась. Капитан, не вступая с ним в спор, тем не менее про себя решил, что будет наблюдать за ночными передвижениями духовидца; один или со свидетелем, я, право, не помню. И вот, когда корабельный колокол пробил двенадцать, спящий поднялся с жутким, встревоженным выражением лица, зажёг свечу и проследовал на камбуз, то есть корабельную кухню. Затем уселся с раскрытыми глазами, как бы не имея сил отвести взгляд от какого-то страшного предмета. Через короткий промежуток времени он поднялся, взял какую-то посудину, наполнил водой, бормоча что-то под нос, добавил соли и стал разбрызгивать воду по камбузу. Наконец он глубоко вздохнул, как человек, освободившийся от тяжкого бремени, и, вернувшись на подвесную койку, впал в глубокий сон. На следующее утро этот человек в очередной раз рассказал со всеми подробностями, как появилось привидение, и добавил, что дух убитого повёл его на камбуз, но он, к счастью, неведомо как добыл святой воды и сумел освободиться от непрошеного гостя. И тут визионеру сообщили, что же на самом деле произошло той ночью, причём с такими подробностями, что он был вполне удовлетворён и осознал, что явился жертвой собственного воображения; и навязчивый кошмар, как это часто бывает в подобных случаях, будучи разъяснённым, более не возвращался. В данном случае мы имеем дело с возбуждённым воображением, действующим на половину бодрствующих органов чувств, восприимчивость которых была достаточной для того, чтобы дать возможность уяснить, где человек находится, однако недостаточной для того, чтобы он мог судить здраво о находящихся перед ним предметах.

Но не только в частной жизни под воздействием меланхолии, давящих и гнетущих грустных предчувствий, когда разум отступает перед властью дневных фантазий или ночных видений, может создаться предрасположенность к сверхъестественному: ей в равной степени благоприятствует состояние напряжённого ожидания или усиленного возбуждения. В преддверие битвы с неведомым исходом, например, когда предстоящее событие порождает сомнения и неопределённость, а также убеждение, что оно неминуемо затронет и твою собственную судьбу, и судьбы страны. Тягостные раздумья такого рода повлияли на зрение Брута16[15] и явили ему призрак убитого им друга. И смерть Цезаря стала тогда казаться ему в меньшей степени оправданной, чем в мартовские иды17[16], ибо она повлекла за собой возобновление гражданских войн. А значит, само это событие могло стать лишь звеном в цепи окончательного подавления свободы Рима. И нет ничего удивительного в том, что Марк Брут, одинокий и окружённый темнотой, возможно, вспоминал в тот миг, сколь добр и внимателен к нему был великий человек, которого он предал смерти, полагая, что, пожертвовав другом, покончит со злом в собственной стране. Сильные переживания и способствовали тому, что перед духовным взором Марка возник призрак, превратившийся в его злого гения. Отсюда и обещание вновь встретиться с ним при Филиппах18[17]. Ибо собственные планы Брута и знание им законов военного искусства, возможно, давным-давно реализовались в уверенность: решающее сражение гражданской войны должно произойти именно там или поблизости от того места. Если исходить из того, что воображение Брута явилось источником беседы с призраком, становится ясно, что и всё остальное – лишь ожившая мечта или воплотившаяся в образах грёза, своим всеобъемлющим и всё укрупняющим характером приближающаяся к сущности провидческого сна. Ведь Брут, прекрасно знакомый с воззрениями последователей Платона, был, конечно, подготовлен к тому, чтобы безоговорочно принять идею истинного явления потустороннего существа и не подверг бы ни малейшему сомнению такого рода видение. Отсюда, естественно, следует вывод, напрашивающийся сам собой: что даже если этот образ привиделся только ему и никому больше, его современники были мало расположены тщательно изучить свидетельства столь известного человека. Они не прибегли к строгому методу перепроверки заявления и сбора сопутствующих свидетельств, что обязательно было бы сделано по отношению к менее торжественному случаю и иному лицу.