- -
- 100%
- +
– Сказать по правде, подожди! Мне надо подумать. А я не могу, когда они режут там друг друга. Шимп, их надо как-то остановить!
– Я могу это сделать, надо только пустить в ход остатки моих сил, отпущенных мне на этот цикл жизни. Но затем они снова, начнут сражаться, ещё ожесточеннее, чем прежде! А я уже буду бессилен. Так что скорей подыскивай решение, которое все они примут!
– Идет! – выдохнул я. – Я знаю решение! Но для этого надо найти последний кусочек головоломки. А пока длится эта бойня, его не добыть!
Снизу донесся пронзительный вопль и треск выстрелов.
– Доверюсь тебе и пойду на риск. Судьба острова в твоих руках, Стивен! Протяни свою руку вместе с моей и хватай!
И я увидел, как моя рука тянется в пустоту, но натыкается на невидимый барьер. Только моя ли это рука? Она казалась больше, массивней, но когда я сжал пальцы, я почувствовал это сжатие, ощутил в пальцах такую силу, что казалось, я смогу ими щелкать миры, как орехи. А в ладони у меня очутилось что-то маленькое, но тяжелое, невероятно тяжелое, – удочка, черная, блестящая, с золотым наконечником. Я сжал её в руке, повертел, как карандаш, и вдруг она начала удлиняться, расти и сравнялась с волшебным посохом Шимпа. И я вспомнил слова, давно забытые, схороненные под другими и набравшие там силу. Я произнес их, и золотой наконечник вспыхнул, но не розовым светом. Багровым. Он пылал, как рубин, ибо вобрал в себя силу не одного ума, а двух!
Я опускал руку все ниже, вниз, вниз – в самое сердце зеленого сокровища, туда, откуда поднимался дым, и мой взор проникал следом, пронизывал облака, клубящиеся над священной горой. По её покрытой ночной тьмой поверхности ползли, как огненные черви, ручьи лавы и дымящегося грязного пепла, красные, серые и белые нити тянулись по камням, будто вены, выбрасывая клубы пара, прокладывая пути смертоносному потоку, готовому ринуться в долину. А у подножия ночь ярко освещали вспышки огня. Над полями, как чудовищные насекомые, гудели вертолеты, останки одного уже догорали там, где некогда было плодоносное рисовое поле, теперь выжженное дотла. Небо было прочерчено вылетающими из джунглей трассирующими пулями и более яркими следами реактивных снарядов. Вертолет нырял, чтобы избежать воздушного вихря.
Маленькая деревня, рядом с которой мы только что были, уже пылала, её деревянные крыши обуглились, башенки храма трескались от жара. Узкие улочки были завалены неестественно скрюченными телами, многие из них все ещё впивались в горло друг другу негнущимися пальцами. Смоковница превратилась в огненный столп, бросавший зловещие отблески на затоптанную и залитую кровью землю, на которой сражались две одинаково несведущие армии, они бились у ног громадных фигур, потрясающих кулаками, рычащих, визжащих, равно топчущих ногами и своих, и чужих, чтобы не потерять ни пяди отвоеванной позиции, не видящих ничего кругом, кроме зеркального отражения своей ненависти на лице противника. А на границе света и мрака возвышалась, как грозное предостережение всем разрушительным силам, плотная, несуразная тень нашего контейнера, за обладание которым все и боролись: одни стремясь его уничтожить, другие – овладеть им ради собственной выгоды. И этот контейнер привез сюда я!
– НЕТ!
Не могу сказать, кто это крикнул, я или Шимп, а может быть, Джеки. Она, кажется, все ещё была со мной. По-английски это было выкрикнуто или по-индонезийски? Не знаю. Но ветер, поднятый вертящимся посохом Шимпа, словно удар грома, сразил воюющих, свалил их с ног, задул смоковницу, как свечу, сбил огонь с горящих крыш. Я сам, словно молния, ринулся вниз, в гущу сражающихся, и стал поливать всех огнем, который сам же и раздул.
И великан Баронг, как пес, у которого вырвали добычу, беспомощно завертелся, закружился и откатился с воем, лягаясь и кусаясь, к опушке леса.
Этот катящийся волосатый шар подцепил Рангду, и, как она ни визжала, как ни молотила руками и ногами, её подняли в воздух, раскачали и бросили в речной водопад. Она упала туда, подняв фонтаны брызг, и вода радостно подхватила её, стремясь увлечь с собой в море, но Рангда мощными когтями уцепилась за скалу и, злобно сверкая глазами, вылезла на берег. Поблизости в темноте ползали и плакали люди и все ещё дымилась обгоревшая смоковница. В наэлектризованном воздухе слышался треск выстрелов. В тени, под нависающими ветвями деревьев, корчился и рычал Баронг, но я ткнул его посохом, и старик затих. Говорю «старик», так как Баронг вдруг незаметно снова превратился в престарелого священника, которого я знал раньше.
– Какой странный союз, – произнес он, выступая вперед, – и ещё более странная измена. Но твоим силам, Предок, скоро придет конец.
Я взмахнул посохом и описал им огненную дугу у ног Баронга. Он остановился.
– Стивен Фишер! – прозвенел его голос. – Тот, кого ты боялся больше всего, настиг тебя! Но скоро ты от него избавишься! Я могу дать тебе то, в чем ты сильнее всего нуждаешься. Разве не я даровал моему народу то, в чем он нуждался и чем потом пользовался много веков, пока ваши люди все не испортили? Доверься мне, как доверялись они, и вместе, вооруженные достижениями твоего мира и моего, мы сможем уничтожить все, что нам мешает. И ты наконец обретешь здесь, среди вновь народившейся гармонии, покой души, покой, которого ты так жаждешь!
– Гармония! – раздался мягкий женственный смех. – Вековая тоска! Ржавчина столетий! – Ты – мужчина, Стивен, а сильному мужчине нужно кое-что получше долгого прозябания! Жизнь сильнее смерти! Перемены интересней, чем однообразие! Доверься мне и получи все, о чем только может мечтать мужчина!
Это снова была Рангда, опять принявшая образ женщины, однако не совсем обычной. Она была больше, чем живой человек, по её коже все ещё стекали капли речной воды; опаловые, переливающиеся, как жемчуг, глаза сияли теплым блеском. Она была сама собой и вдруг превратилась в Клэр. Все ещё в набедренной повязке, с тяжелыми жемчугами, но она была самой настоящей Клэр и тут же мгновенно стала Джеки, совершенной и неотразимой, словно самоолицетворение любви. А потом, что окончательно потрясло меня, на её месте появилась Молл – полуголая Молл с божественным сиянием вокруг головы, она протянула мне руки, придвинулась ближе. Но я рассмеялся Шимповым злорадным гортанным смехом и провел огненную черту и перед ней тоже.
– Спеши! – крикнул Баронг. – Откладывать нельзя, ты не можешь оставить себе свой контейнер! Ты должен передать его кому-то! Кому же? Правительству? Ты слышал их голоса, можно ли им доверять?
Похоже, он был прекрасно осведомлен обо всем, что происходило в машине, и о моем отношении к этому. Может быть, вдруг подумал я, может быть, Баронг потихоньку воздействовал на Пасарибу, заставляя того проявиться во всей красе?
– Значит, правительству не отдашь! – заключил Баронг и холодно, плотоядно хохотнул. – А кому же? Этому волосатому? Не стал бы я доверяться и ему! Разве он не пытался с тобой разделаться столь же усердно, как и мы? Он же и есть та самая третья сила, которой ты так страшился! Неужели ты этого не понял?
Я едва не пошатнулся, как от мощного удара. Все мои страхи ударили мне в голову.
– Шимп, – возопил я, хоть и знал, что он превосходно меня слышит. – Это правда?
– Правда, Стивен, – отозвался спокойный голос внутри меня. – Я прибыл на Запад с той же целью, что и другие. Я – кто может проникнуть туда, куда никому не пробраться, ведь меня знает весь мир, и корни мои пущены во всех странах. Я виновен во многих обрушившихся на тебя бедах. Например, я напустил на тебя этих мешочников. Но когда та ведьмочка привела тебя ко мне, я понял, что ты не жесток, не хапуга, не вымогатель, просто немного пустоват, не совсем понимаешь, с чем имеешь дело… Вот я и решил, что буду тебе помогать, защищать тебя от здешних злых сил. Ведь не надо быть пророком, чтобы понять – человек, владеющий знаниями, совершенно неизвестными нам, может найти выход из тупика. Человек, легко ориентирующийся в обоих мирах, достигший больших успехов в одном и быстро освоившийся в другом, в здешнем, – это редчайшее сочетание! Скажи, Стивен, разве я был неправ? Ответь, подай мне знак!
По-видимому, голос Шимпа был слышен и Баронгу.
– А вдруг этот волосатый ошибается, что тогда? Он уже однажды стал перевертышем, вдруг он опять тебя предаст, если ему что-нибудь не понравится? Как ты можешь ему доверять? – И Баронг с царственным презрением вскинул голову.
Тут вмешалась Рангда:
– А тебе-то кто доверится, старое ты ископаемое? Ведь ты из ума выжил и ни на что не способен! Что ты можешь предложить кому-нибудь? Такое, чтобы сердце забилось сильней и кровь заиграла, чтобы один день не был похож на другой? Доверься мне, Стивен!
Как кошка в западне, она шагала взад-вперед в круге, очерченном моим посохом. Баронг тоже метался из стороны в сторону и что-то выкрикивал, но звонкий голос Рангды заглушал его – чувственный, соблазнительный голос, красивый, как сам остров Бали:
– Только я заставлю твою кровь быстрее течь по жилам, только я смогу снова вдохнуть жизнь в эту живую могилу. Только я и мои сторонники сумеем сдерживать этих стервятников из правительства! Этот старый, замшелый дурак позволил им перешагнуть через него, ему, видите ли, достоинство не позволяло хоть пальцем пошевелить, это он только в конце набрался сил, чтобы провозгласить puputan. Да что он знает о любви, о радости каждого мгновения! Вспомни, Стив, как хорошо тебе было со мной! Доверься мне, и это будет длиться вечно! Верь мне! Верь!
Те же слова выкрикивал и Баронг. Их голоса слились в какой-то огненный шквал. Я пытался думать, смотреть, тяжелый посох дрогнул у меня в руках, и тут же оба – и Рангда, и Баронг – бросились на меня. Но мне передалась реакция Шимпа, она была быстрее моей. Я закинул посох на плечи, как коромысло, и ощутил, как наливаются силой оба его конца, а цепкие пальцы Рангды и Баронга старались отнять его у меня. Из посоха вырвалось пламя, охватило Рангду и Баронга, я раскачивал посох взад и вперед, но они цепко держались за него, продолжая висеть с двух сторон, как будто воплощая собой то равновесие, которое сами же поставили под угрозу.
– Довериться вам? – обрушился я на них и стряхнул их вниз, в трескучий фонтан огненных брызг. – Вам – невежественным негодяям! Двум слепым идиотам! Да кто же может вам довериться? Вы же пара инфантильных переростков, преследующих лишь свои дурацкие интересы! Вы и думать не думаете о тех, кто живет на острове, вам нет до них дела! А уж если я кому и доверюсь, то только им…
Мгновенно наступила полная тишина, мертвая тишина, так что я услышал удары собственного сердца.
Ведь врачи вставляют искусственные сердца и трансплантаты, когда положение безвыходное, когда уже ничто не помогает. А не лучше ли укрепить больное сердце, вылечить его, пособить ему?
На секунду мне почудилось, что мое сердце остановилось. Потом показалось, что сейчас оно вырвется из груди, ибо оно колотилось о ребра, как зверь в клетке. Я все ещё не мог отдышаться после властной решимости, которую проявил, от сознания, что рядом с моими мыслями текут мысли другого и наполняют меня отзвуками иных знаний, темным ответом неслыханного опыта.
Я поглядел, я увидел, но не мог облечь свои мысли в слова. Я заикался, как перевозбудившийся ребенок.
– Тогда открой мне свои мысли, и я выражу их. О! Я вижу, уже вижу: сердце острова Бали – проект…
– Да! Сердце слишком срослось с островом, чтобы им могли управлять иностранцы. Хирург может прооперировать сердце, но не может постоянно накачивать в него кровь, верно? При первой же возможности врач передоверяет сердце организму, тот сам должен осуществлять контроль за ним. В этом и есть заслуга хирурга! И здесь, на острове, надо поступить так же. Ни правительство, ни чужеземцы, какие бы добрые побуждения ими ни руководили, не могут контролировать сердце – они могут только помочь ему. А если у организма отобрать контроль, он разучится владеть своим сердцем, нервы усохнут и жизнедеятельность организма уже не восстановится.
Тьма сгущалась, мои мысли уносило ветром. Где Джеки? Ещё со мной? Я не чувствовал её рядом, я вообще ничего не чувствовал, но почему-то знал, что Джеки ещё где-то здесь, только где мы вообще?
– Всё это так, но кому же здесь на острове передать контроль?
– Тем, кто всегда осуществлял его! Непонятно? Правительство хочет воспитать новое поколение инженеров-ирригаторов, ну и прекрасно, почему бы и нет? Только работать они должны с системой subak. Ведь даже нынешнее поколение klian subak пользуется компьютерами, почему же тем, кто придет им на смену, не быть знающими инженерами? Пусть применяют современные средства, но под присмотром советов subak и повинуясь древним законам.
– Следующее поколение! Но что будет сейчас? Действовать надо немедля!
– Пока здесь могут работать инженеры проекта, они так и планировали. Только связаны они будут не с правительством, а с советами subak и klians. Неужели непонятно? Старики от такого варианта придут в восторг, они сохранят свою власть и престиж; молодые тоже будут довольны – они будут учиться на месте, а инженеры проекта отберут самых способных, так что сынкам правительственных чиновников не удастся пролезть на лучшие места. И не стоит нести чепуху, будто это покончит с традициями! Наоборот! Старые обычаи оживут и окрепнут. Ведь законы subak справедливы, они никому не дают права манипулировать водными ресурсами, они противостоят коррупции! Эти законы развивались вместе с островом, их не ввели так называемые социоинженеры, приехавшие откуда-то издалека, а если потребуется внести в местные законы изменения, это сделает народ, который по этим законам живет. Итак, сердце и мозг острова будут вместе, смогут снова работать в унисон! Составят одно целое!
Кругом была темнота и тишина, зловещая страшная тишина. И вдруг зазвучал голос Джеки – спокойный, сдержанный, хотя под ним угадывалась дрожь:
– Мне кажется… Я думаю, что… представители проекта примут эту схему. И те, кто связан с землей, безусловно примут. Но вот правительство…
Собравшись с силами, я попытался изложить свои мысли так доступно, как смог, обращаясь в бездонную пустоту, окружавшую нас, в беззвездную и безлунную ночь:
– Если Баронг и Рангда будут продолжать блокаду, помешают транспортировке оборудования, правительство пойдет нам навстречу. У них не будет другого выхода. Либо они пойдут на наши условия, либо ничего не состоится.
Ответом было молчание.
Мертвая тишина. Но я, собрав остатки мужества, продолжил:
– Только эти две островные силы – Баронг и Рангда… прислушаются ли они к нашим словам? Поверят ли? Ведь мы нуждаемся в их помощи, и жители острова тоже. А эта таинственная третья сила… Шимп? Что думаешь ты теперь, когда сломил все мои заслоны? Не передумаешь ли ты? Не разделаешься ли со мной, как стремились другие? Или наоборот, поможешь мне убедить их? Останови междоусобную войну! Ты это можешь, можешь, Шимп?
– Но только не в одиночку! – проговорил во мне голос Шимпа, и я тут же сообразил, что голос стал другим. Он изменился, едва мы с Шимпом слились воедино. В нем не осталось и следа голландского акцента, – видно, акцент был нужен, чтобы затушевать утробность голоса, его странное, не вполне человеческое звучание. Сейчас я слышал голос одного человека, но эхом ему вторили миллионы голосов.
– Только не в одиночку! Ибо полночь приближается, а когда она наступит, я стану тем, кем она повелит, приму новую форму, пройду обновление среди близких мне. Ведь грядет час Предков, а я и есть Предок! Предок! Я тот, кто похитил из Рая неувядающие персики, кто благодаря этому приобщился к великому волшебству и в то же время претерпел ещё более великое наказание. Я тот, кто выстоял эту кару и завоевал себе свободу, потому что помогал великому святому пересадить новую веру из Индии на Восток. Я тот Хануман, который привел свою армию на помощь Раме и помог спасти его жену Ситу от демона Раваны, я тот, кто решил сжечь их дома и спалил себе хвост. Но потеря хвоста пошла мне на пользу, ибо из мартышки я превратился в Шимпа. Я – Предок Предков, первый, кто ступил в этот уголок Земли и населил его своими детьми. Тот, кто приобрел заслуженное имя, присвоенное ему ученейшими мужами даже на Западе…
– Верно! – с почтительным ужасом прошептала Джеки. – Как же я раньше не сообразила! Когда увидела его впервые! Pithecanthropus erectus – «Обезьяна прямоходящая»! Яванский человек. Предок всего Востока! Мой предок. Он на все имеет право! В его руках власть!
И возник новый звук, он нарастал, ширился, превращаясь в стук барабана, под который плясали тени обезьян.
– Да, я наделен властью. И я ею воспользуюсь, ибо ты, Стивен Фишер, достиг цели, ради которой я тебя выискал. Твой ответ – единственно верный! И я своей властью положу конец кровопролитию, излечу раны, заставлю всех слушаться! Но только с твоей помощью, Стивен Фишер, я смогу осуществить всё это. Только в тебе я ещё тот, кто я есть. А теперь выпусти меня на свободу. ОСВОБОДИ МЕНЯ!
Его голос казался таким бесконечно усталым и старым, каким в последние недели выглядел и сам Шимп. И слышалась в этом голосе жажда свободы. Барабан прерывисто стучал, словно больное сердце, словно ум, бьющийся в искалеченном теле; словно бабочка, тщетно пытающаяся вылупиться из куколки, Шимп рвался на свободу. Я сочувствовал ему, но что я мог сделать, что? Как помочь ему, чтобы он мог помочь нам?
Я хотел потереть подбородок, но в ужасе замер, так как у меня под рукой оказалась тяжелая челюсть, заросшая жесткими колючими волосами. А подбородка не было! В этом окружавшем меня темном мире я ощупывал не свое лицо, а лицо Шимпа! И в объявшем меня страхе окончательно потерять свое «я» я дернул эти волосы, вырвал их и развеял по ветру.
Барабанный бой усилился, стал вдвое громче. Темнота наполнилась вдруг гремящими барабанами. Я поднял посох и в красноватом свечении увидел какие-то тени – приземистые, квадратные тени, приплясывающие чуть ли не вприсядку, исполняющие какой-то гротескный танец – танец освобождения. И каждая из этих теней держала в руках посох, и каждая, когда дробь барабана усиливалась, вырывала клок волос и пускала его по ветру. А бой барабанов становился все громче, громче, в конце концов никакой темноты вокруг нас не осталось, все завертелось в лихорадочном, шумном, бесконечном танце. Он захватил и нас с Джеки, и мы пустились в пляс, а перед нашими глазами мелькали какие-то вспышки…
Мелькали фигуры, пляшущие на поле битвы, скачущие среди сражающихся, чудаковато прыгающие среди мечей и разящих штыков…
Фигуры, пляшущие на догорающих кострах, подбрасывающие ногами угли, так что над костром повисла густая туча…
Фигуры, пляшущие на рисовых полях между террористами, ведущими перестрелку с солдатами, эти фигуры ногами вышибали автоматы из рук тех и других, ставили им подножки, втаптывали оружие в землю, чтобы оно там ржавело и рассыпалось на части. Фигуры, пляшущие между мужчиной и женщиной – ведьмой и полузверем, которые рвали и царапали друг друга когтями, их тянули за юбку, дергали за хвост, цепляли за набедренную повязку, таскали за волосы, срывали бусы и подталкивали их владелицу непристойными жестами…
И вдруг нас снова окружила темнота, тишина и пустота. До меня доносилось только прерывистое дыхание Джеки, оно прерывалось от волнения. Она спросила, словно отвечая какому-то далекому голосу, который слышала:
– Значит… значит, теперь все в порядке? Они примут предложение Стива?
– Смотри! — отозвался голос Шимпа. Он был громче, но какой-то размытый, словно несся к нам издалека, сливаясь с эхом от множества других голосов. – Слушай!
Остров окутала темнота. Пронизывающий ветер улегся, вулканы успокоились, их огненные верхушки больше не были видны. Там, где только что шло сражение, где противники топтали тела своих убитых товарищей, наступила тишина. Там, где над мирными рисовыми полями свистели пули и проносились снаряды, сейчас мелькали в воздухе красные точки, но теперь они никого не пугали, они не описывали угрожающих дуг. Сначала мне чудилось, что я все ещё слышу крики, лязг металла и взрывы, но постепенно, словно сфокусировавшись, голоса слились в ритмичном напеве. И грохот битвы сменился ласкающим, мелодичным бренчанием гамелана.
Мы с Джеки стояли обнявшись в тени нависших над нами ветвей. Горячий душный ночной воздух, напоенный густым ароматом тропических цветов, чем-то напоминавшим запах мимозы, обволакивал нас, как влажное шелковое покрывало. В свете фонарей, проникавшем сквозь листву, дрожащие на ветвях капли сверкали, как желтые и красные драгоценные камни. Мы льнули друг к другу, дорожа каждой секундой, и когда нам стало нечем дышать, одновременно подняли глаза к небу – оно было ясное, звездное, и среди крупных тропических звезд ярко сверкал полумесяц. Залитые лунным светом, мы снова начали целоваться. Не знаю, как долго это продолжалось, но потом, держась за руки, мы пошли по узкой дорожке к свету.
Он горел на верхушке старой смоковницы, и по её виду нельзя было предположить, что ещё недавно она вся пылала. И на стенах стоявших вокруг маленьких храмов не было никаких следов недавних боев: их покрывали лишь мхи да пятна – свидетельства вековых жертвоприношений.
– А, вот и вы! – воскликнул Пасарибу. В мягком свете фонаря даже он казался приветливым. – Недурной ливень, правда? В это время года такое редко случается, но мы дождям всегда рады, верно? И он никого не отпугнул. Мы потому и приехали сюда, потому что хотел вас познакомить со всем этим!
Он глядел, и, как мне показалось с удовольствием, на танец, исполняемый двумя танцорами в масках под аккомпанемент гамелана. Танцующая женщина изображала ведьму, она была в белом покрывале с черными и красными полосами, почти невидимыми из-под распущенных светлых волос. Она злобно таращила глаза, изо рта у неё торчали клыки и чуть ли не до пояса свешивался красный язык. С угрожающим видом она играла длинными пальцами с белыми ногтями. Ведьма наводила страх. Её партнером был исполняемый двумя танцорами четвероногий зверь в панцире из золотых пластин, из-под которых торчали рыжие волосы, зверь гибко выступал с достоинством тигра. На голове у него красовалась остроконечная корона, украшенная золотыми цветами. За большими кошачьими ушами вздымался высокий золотистый воротник, изображающий гриву. В оскаленной пасти тоже торчали клыки – их было меньше, чем у Рангды, но сами они были длиннее. Тигр махал золотистым хвостом. Пасарибу начал нудно объяснять, что это – ритуальные фигуры, непременные участники фестивальных танцев, они изображают соперничающие силы, которые покровительствуют деревне. Баронг, как явствовало из объяснений чиновника, более доброжелательная фигура, но и Рангда нужна местному населению.
– Ну что-то вроде Инь и Ян… [180]
Пасарибу умолк. Хоть он и пытался сделать вид, будто хочет познакомить с танцем нас, на деле же он сам не мог от него оторваться, ведь танец воплощал в себе остатки многовековой культуры, которую старались уничтожить чужеземцы и миссионеры, но всё равно она жила и в крови самого Пасарибу, и в крови его предков. Я обнял Джеки, хотя по местным меркам это считалось неприличным, но я был слишком счастлив, чтобы о чем-то беспокоиться.
– Слушай, – шепнул я ей на ухо, – мы с тобой только что видели сердце и разум острова, но ведь этого для организма мало. Вот Рангда, и Баронг, и все другие, мелкие духи, они ссорятся, мирятся, поддерживают на острове гармонию, но они – его душа.
– Даже жалко, что мы не можем задержаться, – мечтательно проговорил Пасарибу, отрываясь от зрелища. – Иногда в такой танец, словно загипнотизированные, включаются и жители деревни. Им чудится, что в них вселились духи или что-то в этом роде.
– Да! – несколько угрюмо отозвался я. – Рангда, кажется, на такие дела мастерица.
– О! – удивился чиновник. – Значит, вы интересуетесь нашим фольклором? – Его голос звучал чуть ли не смущенно, совсем не похоже на его обычную разухабистую речь. – Видите, они делают вид, что нападают на Рангду, гонят её прочь. А она заставляет их обратить их же оружие против самих себя, но это все ритуал. Островитяне никогда не враждуют с Рангдой, а она не враждует с ними. Все они потом благополучно успокаиваются, вот такая извечная борьба. Никто не выигрывает, но никто и не проигрывает. Конечно, это все суеверие, но должен признать: когда видишь вот такое зрелище, воплощающее древние представления, это захватывает, правда? Просто захватывает! – немного смущенно повторил он. Вздохнув, Пасарибу посмотрел на часы. – Нам пора, пожалуй. А куда делся ваш… э… приятель?
– Действительно, где Шимп?
– Не стоит о нем беспокоиться, – сказал я. – Он говорил… э… что он где-то здесь, в этих местах… его ждут. Он не пропадет, ведь он на Бали и на всех этих островах как дома.