Пленница Лунного Двора.

Глава 1

Сегодня ночь полнолуния, и в такие ночи мой дар становится особенно невыносимым. Серебряные нити судеб вспыхивают так ярко, что буквально режут глаза. Я вижу их у каждого живого существа — человека, зверя, даже эльфа. За окном пекарни воздух дрожал, словно кто-то огромный дышал в унисон с деревней. Соседи спали, не подозревая, что их нити судьбы — обычно спокойные, тусклые, тянущиеся к дому и семье, — вдруг натянулись, как тетива луков, и развернулись в сторону тёмного леса. Будто кто-то дёрнул за все струны разом.

Я замерла по локоть в муке, пальцы в тесте, печи пышут жаром, румяня булочки и хлеб первой партии, а перед глазами дрожали больше десятка серебряных линий. Паника подкатила к горлу липким комом: что-то было не так. Но я привыкла не поддаваться. Дар — проклятие, да. Но паника — роскошь, которую я не могла себе позволить, когда нужно успеть замесить тесто на вторую партию, чтобы к утру хлеб уже был готов.

— Ланет, ты чего застыла? — крикнула старая Марта из подсобки. — Тесто само себя не замесит.

Я вздрогнула, но не обернулась.

— Уже иду! — отозвалась я, но пальцы предательски дрожали.

Я заставила себя отлипнуть от окна и вернулась к столу, где в огромном чане ждало тесто. Руки нащупали прохладную, упругую массу, и я начала месить — резко, зло, будто могла вымесить вместе с мукой и собственную тревогу. Марта, грузная, старая, с вечно раскрасневшимся от печного жара лицом, пыхтела над соседним чаном. Обычно её размеренное сопение успокаивало, но сегодня даже оно казалось слишком громким.

Ночную тишину пекарни прорезал топот копыт. Тяжёлый, чужой. Так не стучат деревенские лошади — те и днём-то ходят лениво, а ночью все давно спят. Я замерла, пальцы вязли в тесте, а в голове уже билось одно слово: чужаки.

Я подняла глаза на Марту. Она тоже остановилась, побелевшим лицом, и встретила мой взгляд с таким страхом, что у меня внутри всё похолодело. Не сговариваясь, мы обе замерли, прислушиваясь. Топот приближался.

Я развернулась и снова шагнула к окну. Ладонь прижалась к прохладному стеклу, и я увидела их — всадников. Чёрные доспехи словно глотали лунный свет, не отражая ни блика, а на щитах горели серебряные гербы — ровным, неестественным пламенем, будто выжженные самой луной. Сомнений не осталось.

Эльфы.

Настоящие эльфы Лунного Двора.

— Марта, — прошептала я, пятясь от окна спиной, не в силах отвести взгляд от этого жуткого света. — Запри все двери. И сама не выходи.

Марта, тяжело дыша, шагнула к окну, сгорбилась, вглядываясь в темноту сквозь стекло. Секунда — и она выпрямилась, мелко и судорожно закрестилась.

— Боже милостивый, спаси и сохрани наших дев молодых, — зашептала она, и голос её дрожал, как осиновый лист.

Глаза её округлились, сделались огромными, как у совы, и в них плескался страх. Она резко повернулась ко мне.

— Беги, прячься! — прошипела она, и в этом шипении было столько силы, что меня будто подтолкнули в спину.

Я рванула с места, толкнула дверь пекарни и выскочила в ночь. За пекарней темнел амбар — единственное место, куда я могла добежать, не пересекая открытой улицы. Я метнулась к нему, не чувствуя ног, влетела внутрь, врезавшись плечом в дверной косяк, и захлопнула за собой створку. Спина прижалась к холодным доскам, грудь ходила ходуном, а сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже собственное дыхание.

Я замерла, прислушиваясь. Снаружи — ни звука. Только моё рваное дыхание и глухой стук крови в ушах.

В амбаре царил густой, плотный мрак. Обычным человеческим взглядом я различала лишь смутные тени мешков с зерном и мукой. Я шагнула вглубь, споткнулась, ударилась бедром о мешковину, чуть не упала, но удержалась и, на ощупь, пробралась за высокую гору мешков. Там я села, прижавшись спиной к бревенчатой стене, обхватила колени руками и затаила дыхание.

Тишина давила. Я смотрела на дверь, готовая сорваться с места, если петли хотя бы скрипнут.

Снаружи сначала было тихо. Та тишина, что бывает только перед грозой — когда даже сверчки замолкают, а воздух будто застывает в ожидании. Я сидела за мешками, прижимая ладони к груди, чтобы унять колотящееся сердце, и молилась, чтобы это оказалось дурным сном.

Но голоса всё же пришли. Сначала далёкие, потом ближе. Ровные, размеренные, величественные — они плыли по ночной улице, как холодная вода по камням. В них не было ни спешки, ни тревоги. Только спокойная, жуткая уверенность.

Я осторожно повернула голову к стене и увидела тонкую щель между брёвен. Приникла к ней одним глазом, боясь дышать.

Улица предстала передо мной в серебристо-чёрных тонах. Всадники стояли неподвижно, чёрные доспехи глотали лунный свет, а гербы на щитах горели тем самым неестественным пламенем. Но страшнее было другое — люди.

Они выходили из своих домов. Медленно, бесшумно, будто во сне. Все они шли к всадникам, не глядя по сторонам, с пустыми, восковыми лицами. Ни один не обернулся, не споткнулся, не произнёс ни слова. Словно куклы, которых дёргают за нити.

Я перевела взгляд чуть выше, туда, где обычно видела их судьбы, — и у меня перехватило дыхание.

Нити больше не тянулись к лесу. Не вибрировали, не дрожали в тревоге. Они теперь свисали вниз — безвольные, обмякшие, как у сломанных марионеток.

Вот оно. Право Лунного Двора. Древнее право, о котором в деревне говорили шёпотом: раз в девять лет они приходят за девушкой с даром. Забирают в свой холодный дворец, и больше её никто не видит.

Я прижалась лбом к стене, чувствуя кожей шершавое дерево. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировала одна мысль, простая и страшная, как удар молота:

Я и есть этот подарок.

Голоса снаружи стали тише, но я всё ещё слышала их — ровные, величественные, без единой ноты человеческого тепла. Они говорили так, словно решали судьбу мира, а не стояли посреди застывшей деревни, где у людей отняли даже право чувствовать страх.

Я зажмурилась, сжалась в комок за мешками и закусила губу, чтобы не закричать.

Глава 2

Дверь амбара распахнулась без единого звука. Даже петли не скрипнули. Я вжалась в стену за мешками, сжалась в комок, стараясь стать как можно меньше, слиться с тенью и мучной пылью, пропитавшей воздух. Сердце колотилось громко, и я боялась, что этот стук услышат даже снаружи.

В проёме вырос силуэт. Высокий, плечистый, в чёрных одеждах, струящихся, как вода. Лунный свет обрисовывал его фигуру серебряной каймой, но лица я не видела — только тёмный овал, в котором угадывались жёсткие, точеные черты.

Он шагнул внутрь. Уверенно, без колебаний, словно это был его амбар, его земля, его право. Сапоги ступали мягко, но каждый шаг отдавался у меня в висках глухим молотом.

Раз.

Два.

Три.

Он остановился.

— Я знаю, что ты здесь, — произнёс он тихо.

Голос был ровным, как гладь замёрзшего озера — и таким же холодным. Ни угрозы, ни насмешки. Просто констатация факта, от которого у меня внутри всё оборвалось и рухнуло вниз.

Я перестала дышать. Даже сердце, казалось, пропустило удар. Блефует. Точно блефует. Так охотники выманивают зверя из укрытия — тишиной, ожиданием.

Если я не шелохнусь, не выдам себя ни единым звуком, он решит, что ошибся, и уйдёт. Нужно только подождать. Только не дышать.

Но он не ушёл.

Он сделал ещё один шаг и остановился в трёх шагах от мешков, за которыми я пряталась. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. А затем его голова медленно повернулась. Слишком точно и прицельно. Он смотрел прямо на меня — сквозь плотную мешковину, сквозь темноту, сквозь мою жалкую попытку стать невидимой.

Чёрт. Эльфийское зрение.

Говорят, они видят в ночи лучше лесных кошек, различают тепло живого тела сквозь стены и читают страх по биению сердца.

Он меня нашёл. И в ту секунду, когда его взгляд прожег меня сквозь мешковину, я поняла: прятаться больше бессмысленно. Всё, что мне оставалось, — это встать во весь рост и встретить свою судьбу так, чтобы не стыдно было вспоминать потом. Даже если этого "потом" у меня уже не будет.

Я поднялась, расправила плечи, гордо вскинула подбородок. Отряхнула фартук и подол платья от мучной пыли, будто это имело хоть какое-то значение. Наверное, со стороны я выглядела жалко: девушка с перепачканными до локтей руками, в липком тесте под ногтями, с выбившейся из косы прядью, лезущей в лицо, и в старом платье, которое мама сшила мне три года назад и которое уже тесновато в груди. Но я задрала подбородок ещё выше.

— Ну и встреча, — сказала я вслух, потому что тишина действовала мне на нервы сильнее, чем всадники снаружи и этот чужой холодный взгляд. — Самый красивый мужчина, которого я видела в жизни, только что испортил мне ночную смену. И, судя по вашей ауре, вы сами от этого не в восторге.

Он не улыбнулся. Вообще никак не отреагировал. Смотрел на меня так, будто я была странным насекомым, которое стоит пришпилить булавкой к картонной коробке и подписать латинским названием.

Его бледное лицо, резкие, будто вырезанные из камня скулы, глаза — серебристо-серые, такие светлые, что казались почти прозрачными. Волосы цвета воронова крыла стянуты в низкий хвост, и от этого черты лица казались ещё острее. Из-под волос виднелись кончики ушей — длинные, заострённые, безупречные. Он был красив ледяной, правильной красотой, которая не согревает, а замораживает. Такой красотой можно любоваться издалека, но к ней невозможно прикоснуться — обожжёшься холодом.

— Ты человек с даром, — произнёс он без вопросительной интонации. — С необычным даром.

— А вы, я смотрю, любите очевидное, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получилось почти дерзко.

Он сделал шаг ко мне. Всего один, но пространство между нами сжалось, стало плотным и звенящим. Я не отступила. Пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

И тут я увидела герб на его груди: серебряная луна, опутанная терниями. Знак Лунного Двора. Знак того, кто имеет право прийти и забрать. Я знала это право. Все знали. Но видеть его воочию — совсем другое.

Король. Не просто эльф, не просто воин. Король Лунного Двора собственной персоной.

Его взгляд неторопливо скользнул по моим рукам в муке, по лицу, по глазам. Он произнес:

— Ты пойдёшь со мной. Это право Лунного Двора.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и злости — пополам.

У меня в голове промелькнула сотня ответов. «Вы не можете так поступать со свободными людьми», «У меня есть работа», — всё это было готово сорваться с языка, но я подняла глаза выше, посмотрела на его нить судьбы — и все слова застряли в горле, как сухие комья.

Его нить была оборвана.

Я видела нити у всех. Всегда видела. Серебряная линия тянется от человека к его будущему, дрожит, пульсирует, живёт. Но у него… у него линия обрывалась в пустоту. Резко, будто кто-то отсёк её мечом. И на конце — слабое, дрожащее мерцание, искра, которая не знает, разгореться ей или погаснуть навсегда. Такой нити я не встречала ни у одного живого существа.

Он был живым. Стоял передо мной, дышал, смотрел холодными серебристыми глазами. Но судьба его уже умерла. Или умирала прямо сейчас, на моих глазах, и он несёт эту смерть внутри себя.

— Вы не рады, — сказала я вслух, прежде чем успела подумать. Слова сами вырвались изо рта, тихие и уверенные, как будто их произнёс кто-то другой. — Вы не хотите меня забирать. Но вы вынуждены.

Его глаза сузились. Тонкие, почти прозрачные, они стали ещё более холодными, если это вообще возможно. Он не подтвердил. Не опроверг. Только сжал челюсти — так, что на скулах проступили желваки.

— Ты идёшь, — повторил он, и голос его стал ниже, твёрже. — Либо добровольно, либо я прикажу тебя нести. Выбирай.

Я усмехнулась. Усмешка вышла кривой и не слишком уверенной, но она была. Потому что, если честно, выбора у меня не было — но я не собиралась давать ему удовольствие видеть мой страх. Пусть думает, что я храбрее, чем есть на самом деле.

— Ладно, Ваше Высочество. Только дайте мне снять передник. Вдруг он мне ещё пригодится.

Я медленно, с вызовом, развязала тесёмки фартука, стянула его через голову. Мука взметнулась в воздух и осела на пол серебристой пылью. Я аккуратно сложила передник, положила его на мешок, будто собиралась вернуться с минуты на минуту. Внутри всё дрожало, но руки были удивительно спокойны.

Он не ответил. Просто посторонился, пропуская меня к двери.

Я вышла из амбара, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, колючий, с привкусом хвойного леса. Деревня стояла передо мной, как музей восковых фигур: ни звука, ни движения, ни единого живого взгляда. Люди застыли в тех позах, в каких их застал призыв. Глаза у всех были открыты, но пустые, ровно у мертвецов, которым забыли закрыть веки.

Эльфийские всадники ждали на лошадях — огромных, чёрных, с гривами, отливающими серебром. Животные стояли неподвижно, лишь изредка прядая ушами. Никто из всадников не посмотрел на меня. Никто вообще не смотрел. Они все смотрели прямо перед собой, будто меня здесь не было.

За моей спиной, почти у самого плеча, шёл король — я слышала его тихие, ровные шаги. Он не касался меня, но его присутствие давило на спину, как холодная рука.

Я скользнула взглядом по толпе и вдруг увидела Марту. Она стояла такая же восковая, с той же пустотой в глазах. А рядом с ней, на два шага левее, — мама. Моя мама.

В ночной сорочке, босиком, с распущенными волосами. Она не смотрела на меня. Она смотрела вперёд, сквозь всё, и не видела ни меня, ни моего отчаяния. И только завтра, когда сойдёт этот морок, она поймёт: пришла очередь её дочери. Единственной дочери, которую Лунный Двор забрал навсегда. Откуда не возвращаются.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Слёзы накатывали, жгли глаза, но я не позволила им пролиться. Только не здесь. Только не перед ним. Не перед этим ледяным королём, который, возможно, уже предвкушает, как я сломаюсь. Я отвернулась, резко, так что волосы хлестнули по щеке, и сделала шаг вперёд. Если я посмотрю на маму ещё раз — я побегу. Я брошусь к ней, обниму её, зарыдаю в голос. И позора уже не будет, будет только моя слабость, которую они увидят все.

Я не собиралась быть жертвой. Даже в бедной жизни, даже перед лицом древнего права.

Впереди, среди чёрных всадников, стояла карета — огромная, серебристо-чёрная, с замысловатыми витками узоров по окнам и крыше. Колеса были высокими, с тонкими спицами, а из-под крыши, словно когти, тянулись резные завитки.

Я подошла вплотную и остановилась. Король оказался рядом — я почувствовала его раньше, чем увидела. Он протянул мне руку, помогая взобраться на ступеньку. Его пальцы были прохладными, но хватка — крепкой, спокойной. Кожа гладкая, без единой мозоли.

Я уже поставила ногу на ступеньку, как вдруг он приблизился. Вплотную. Его грудь коснулась моего плеча, а губы оказались у самого уха. От него пахло снегом и мятой — чисто, морозно, без капли тепла.

— Не бойся, — сказал он тихо, почти неслышно.

Я повернула голову и посмотрела на него в упор. Его лицо было близко — слишком близко. В серебристых глазах отражался лунный свет.

— Кто сказал, что я боюсь? — ответила я, не опуская взгляда. — Я просто хочу знать: кормить ли меня будут в вашем Лунном Дворе, или мне придётся отрабатывать свой хлеб.

Его губы дрогнули. Один уголок, едва заметно. Почти улыбка. Почти.

— Увидишь, — ответил он.

Я забралась в карету, не оглянувшись. Потому что если бы оглянулась — я могла бы передумать.

Глава 3

Карета оказалась роскошнее, чем весь мой дом вместе взятый. Я опустилась на мягкое сиденье, и подушки приняли меня с непривычной заботой, обтянутые тканью, которая пахла сухими цветами и холодом. Тёмное дерево стен было отполировано до зеркального блеска, а серебряные вставки мерцали в лунном свете, пробивавшемся сквозь лёгкую занавесь. Внутри было тепло, но тепло это было неживым — будто воздух грелся не от очага, а от какого-то другого, чужого источника, который не знал, что такое уют.

Окна были затянуты тканью, переливающейся, как мыльная плёнка на луже после дождя. Я протянула руку и осторожно провела пальцем по её поверхности — ткань послушно расступилась, открывая вид на ночной лес, мчащийся мимо. Деревья проносились в темноте чёткими тенями, а между ними мелькали просветы лунного света, серебрившие дорогу.

— Завороженные окна, — сказала я вслух, разглядывая, как стволы скользят мимо. — Красиво. Но если я попробую выпрыгнуть, что будет?

Король сидел напротив. Он не смотрел на меня, но я чувствовала его взгляд кожей — он всё это время изучал меня, просто делал это молча, как делают хищники перед броском. Его руки лежали на коленях, спокойные, неподвижные, и только тонкие пальцы чуть заметно сжимали край одежды.

— Завороженное стекло не пропустит тебя, — ответил он ровно, без тени эмоций. — Но ты можешь разбить его, если захочешь. Впрочем, мы уже достаточно далеко от деревни. Ты заблудишься в лесу за час, и тебя съедят твари, которых не видит обычный глаз. Твой дар их увидит. Но это не поможет, если они разорвут тебе горло.

Я поджала губы.

— Мило. Умеете успокаивать, Ваше Высочество.

Он не ответил. Только перевёл взгляд с моих рук на лицо — и в темноте его серебристые глаза блеснули, как два осколка льда. Тишина повисла между нами, плотная. А потом он произнёс:

— Нимлас. Моё имя.

Я замерла. Нимлас. Слово было чужим, но оно легло на язык, как будто я должна была его знать. Я повторила его про себя, пробуя на вкус, и вдруг поняла, что он сделал. Имя Лунного Двора не назовёшь случайному человеку — оно становится связью. Узлом, который невозможно разорвать. Он дал мне кусочек своей силы, и я не знала, что с этим делать.

— Я не просила вашего имени, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал холодно и ровно.

— Знаю, — сказал он. — Но ты его получила. И теперь у тебя есть то, чего я не давал ни одной из прежних.

Карета качнулась на повороте, и я ухватилась за поручень, чтобы не упасть. Он смотрел на меня, как будто ждал чего-то. Может быть, моего страха. Может быть, моей дерзости. А может быть, того, что я произнесу его имя вслух.

Я не стала. Я отвернулась к окну и смотрела на мчащиеся деревья, пока дыхание не выровнялось. Но его имя осталось у меня под языком, как маленький ледяной камень, который я не могла ни проглотить, ни выплюнуть.

— Нимлас, — прошептала я едва слышно, в самое стекло, чтобы он не услышал. И почему-то от этого имени по спине пробежал холод, как будто я произнесла заклинание.

Я разглядывала пейзажи за окном, но на самом деле я рассматривала его — отражение в тёмном стекле. Он сидел неподвижно, как изваяние, высеченное изо льда и лунного света. Только пальцы левой руки чуть заметно постукивали по колену в ритме, которого я не могла распознать. Что-то чужое, древнее, будто он отбивал такт мелодии, которую слышал только он один.

Молчание затянулось. Оно висело между нами, плотное, как туман над рекой, и с каждой минутой становилось всё тяжелее. Я чувствовала, как оно давит мне на плечи, как заползает под кожу. Я не выдержала первой.

— Обычно, когда мужчина хочет пригласить девушку на свидание, он дарит цветы, — сказала я, поворачиваясь к нему и вскидывая бровь. — А вы, я смотрю, предпочитаете эскорт и лишение свободы. Это новый способ ухаживания? Или у эльфов так принято — красть невест без предупреждения?

Нимлас поднял глаза. В полумраке кареты они казались почти белыми, как расплавленное серебро, и в них отражался свет, которого не было вокруг. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но я не отвела глаз. Я ждала.

— Ты не пленница, — сказал он бесстрастно, и голос его был ровным, как ледяная гладь. — Ты гостья, чей визит имеет важное значение.

— Гостья, которую не спросили, — фыркнула я, складывая руки на груди. — Какая разница, как это назвать? Красивое слово не меняет сути. У вас тут, я смотрю, всё на этом держится — на изящных названиях для некрасивых поступков. Это что-то вроде национального эльфийского вида спорта? Давать вещам красивые имена, чтобы не чувствовать себя виноватыми?

Его лицо осталось неподвижным. Ни одна мышца не дрогнула. Он сидел, как ледяная маска, и только в глубине серебристых глаз что-то промелькнуло — искра, тень, отблеск. Уголок его рта дёрнулся. Раз. Второй. Будто он сдержал усмешку. Или мне это просто показалось — отчаянно пытающейся выглядеть храброй, когда внутри всё дрожит.

— Ты говоришь много, — заметил он.

— А ты, я смотрю, предпочитаешь молчать, — ответила я, пожимая плечами. — Я хотя бы развлекаю общество. Ты же сидишь, как музейный экспонат, и сверлишь меня взглядом. Что ты там высматриваешь? Рога? Копыта? Или проверяешь, не заражена ли я чем?

Я выпалила это и замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но я не могла остановиться. Молчание было хуже любого ответа. Лучше пусть он злится, лучше пусть огрызается — только не эта мёртвая тишина, в которой я слышу только стук собственного сердца.

Нимлас наклонил голову чуть вбок — движение было плавным, почти кошачьим. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. Или будто решал, стоит ли мне что-то сказать.

— Я проверяю, насколько ты сильна, — сказал он, и его голос был ровным. — Твой дар должен был ослепить тебя, когда мы пересекли границу Лунного Двора. Ты не моргнула. Это интересно.

Я замерла, чувствуя, как мурашки пробегают по спине — холодные, цепкие, одна за другой. Я ожидала чего угодно: насмешки, угрозы, ледяного высокомерия. Но не этого. Не тихого, почти задумчивого признания, что он ждал моей слабости, а я её не показала.

— Граница? — переспросила я, и голос мой прозвучал чуть хрипло. — Мы уже пересекли?

Он кивнул. Один короткий, скупой кивок — и всё. Будто речь шла о пройденном перекрёстке, а не о том, что я только что ступила на землю, из которой никто не возвращается.

Я резко повернулась к окну, прижалась ладонью к завороженному стеклу, и оно послушно расступилось под моими пальцами. Лес всё ещё был похож на лес — но только на первый взгляд. Очертания деревьев стали слишком чёткими, будто их вырезали ножом по тёмной бумаге. Каждая ветка, каждый изгиб коры проступали с неестественной ясностью. А тени под стволами были слишком глубокими, слишком чёрными — они словно дышали, тянулись к дороге, шевелились где-то на самом краю зрения.

И луна.

Совсем недавно она висела высоко, маленькая и далёкая, как серебряная монета на синем бархате. Теперь же она была огромной — невероятно огромной, нависающей прямо над кронами деревьев, будто кто-то придвинул её к земле, чтобы лучше рассмотреть. Свет её был холодным, белым, почти голубым, и в этом свете каждая тень казалась острее.

Я повернулась к нему, и в голосе моём проступила сухость, которой я сама от себя не ожидала:

— Вы не предупредили.

— Ты не спрашивала, — ответил он без тени эмоций.

Я открыла рот, готовя язвительный ответ, — что-то про элементарную вежливость и предупреждение о том, что тебя увозят в чужой мир, — но в этот момент карета мягко качнулась, словно колёса въехали на гладкую дорогу, и я почувствовала, как воздух вокруг изменился. Стал плотнее, что ли. Или чище. Или холоднее.

Я снова посмотрела в окно — и всё, что я хотела сказать, умерло у меня на губах.

Мы выехали из леса, и передо мной распахнулся Лунный Город.

Глава 4

Карета въехала под арку, и город принял нас в свои объятия. Я прижалась лицом к завороженному стеклу, забыв о гордости и о том, что Нимлас смотрит на меня. Лунный Город не походил ни на один человеческий город. Он не был построен — он был выращен. Белый камень струился фасадами, как застывшее молоко, перетекая в чёрный мрамор, блестящий, словно полированная смола. Каждая колонна, каждый изгиб крыши казались живыми — будто стены дышали, медленно и глубоко, как спящий зверь.

Шпили взмывали в небо так высоко, что терялись в серебристом тумане, и я не могла понять, где заканчивается архитектура и начинаются скалы, на которых стоял город. Всё это — белые и чёрные тернии, ажурные арки, балконы с цветами, которые светились изнутри нервным, болезненным светом, — казалось высеченным из одного куска цельной ночи, отшлифованным до блеска чьими-то терпеливыми руками.

А над всем этим висела луна.

Она была огромной. Низкой. Почти касалась шпилей своим бледным краем, и я могла разглядеть кратеры на её поверхности — тёмные пятна, складывающиеся в лица, которых не должно существовать. Лица древних богов, что смотрели на меня с высоты, не мигая. Свет их был серебряным, холодным, он лился отовсюду — из окон, из камня, из воздуха — и проникал в каждую щель, в каждую пору кожи.