Конвейер

Не выносить сор из избы – значит не стремиться к чистоте1.

Все так обычно и начинается – как бы вдруг ни с того ни с сего. Жил-был человек и вдруг стал курсантом. Стал тем, сам не понял кем, но осознание пришло довольно быстро. Теперь столько времени утекло, что можно смело ответить на вопрос о том, что из нас там делали, – из нас делали ничто. Не все, конечно, но курсовые офицеры, дежурные и один большой, как нам всем тогда казалось, начальник по строю точно.

Август 1998-го

Было жарко, так, как должно быть в нормальном августе, но на беговой дорожке стадиона «Динамо» я не думал о погоде и отпуске, это, наверное, последнее лето, когда я о нем не думал. Я вообще не думал, что у меня будет отпуск, это же для взрослых отпуск, а у меня каникулы раз и навсегда. Я бежал и думал, что вечером вторая беговая тренировка, и не по гладкой дорожке стадиона, а по оврагу, и я был настроен на то, что это необходимо, нужно не опозориться, нужно хорошо пробежать на экзамене по ФП по родному стадиону, где практически вырос.

Экзамен прошел для меня успешно, ноги за последние две недели привыкли к шиповкам, надкостница не беспокоила, и я пробежал свои три километра на отлично. Мой тренер, мама и ее коллеги по работе, наблюдая из подтрибунного помещения, были удовлетворены результатом и даже гордились мной. В моем забеге я финишировал третьим.

Не все, далеко не все смогли «сохранить лицо» во время прохождения этого испытания. Толстожопые мальчишки и девчонки волоклись по дистанции с одной лишь целью – доползти во что бы то ни стало до человека с секундомером. Кто-то просто шел, кто-то периодически останавливался, другие после финиша падали и блевали. К слову, многие парни через пять лет после выпуска превратились в откровенно ожиревших до состояния – «я не вижу, откуда писаю» – особей. Одним из таких был Прохор Семенов. Все два года нашего совместного проживания он несся в пропасть чревоугодия на бешеной скорости. За особый талант вылизывания до блеска задниц командиров всех уровней и бесперебойные поставки из деревни курсовым офицерам сала и прочих радостей ему на какое-то время удалось стать каптером и штатным рукожопым завхозом курса. Однако, после того как из вещмешков, хранящихся в каптерке, стали пропадать консервы, его вернули в разряд обычных гномов нашего чудесного королевства абсурда. Единственным, кроме его невежества и необъятной оболочки, воспоминанием о Прохоре является красный диван, который он и его одновзводники сколотили в подвале казармы из досок, меха и говна и торжественно преподнесли Пэйну (он же заместитель начальника нашего курса), получив от него за это суточное увольнение, полный список заказов на различные хозяйственные работы и, как следствие, официальные прогулы практически любых видов учебных занятий.

Второй вступительный экзамен, по истории, я сдал на отлично, рассказав о Семилетней войне вместо Северной, как того требовало задание в билете, но уважаемым членам комиссии было не до меня: они боролись со сном, жарой и мухами одновременно.

Первые десять

В общем, я поступил и был горд собой, родители довольны, будущее виделось прекрасным путешествием с массой ярких увлекательных моментов. Тогда я еще не подозревал, насколько мой прогноз окажется точным – за исключением слова «прекрасным» на два ближайших года жизнь действительно перекрасилась в ранее неведомые моей психике эмоциональные краски.

Мне сразу повезло – так как я сдал экзамены досрочно, имея отличный аттестат в школе, зачислили меня в институт досрочно и заявили, что как отличнику мне необходимо прибыть в расположение с комплектом спортивной одежды и мыльно-рыльными принадлежностями для ознакомления с условиями жизни в казарме. Такое, знаете ли, сомнительное преимущество. На радостях от благополучного поступления я без промедлений собрал пожитки и прибыл к воротам КПП по адресу проспект Щорса, 6 в установленное время. Надо сказать, что был я там не один. Переминаясь с ноги на ногу, покуривая и переглядываясь, вокруг стояли еще девять персонажей нашего кукольного театра. Совершенно разные люди, но с абсолютно одинаково несчастной судьбой.

Вскоре открылись центральные ворота, точнее, их для нас распахнул дневальный по КПП, кепка держалась на его бритом затылке каким-то неведомым образом. Первое, что я увидел, – глазки как у крота и странную улыбку, так, наверное, улыбаются в тюрьме, когда встречают прибывших по этапу осужденных. Сережа Котков учился тогда еще на первом курсе, но был уже старослужащим – человеком, многое познавшим и пережившим за последний год. Радость от встречи с нами искрилась на его круглом лице. Он был счастлив, что теперь мы стали частью его мира. Свое приветствие нам он, может, даже репетировал во время патруля или суточных дежурств. Он сказал банальное – «Добро пожаловать в ад!», чем только позабавил нас, но, очевидно, сам получил непередаваемое удовлетворение. Такое же удовлетворение наверняка посетило Сережу, когда через много лет он, став состоятельным бизнесменом, успел выехать на Кипр, избегая ареста по уголовному делу о крупнейшем нелегальном интернет-букмекере в Европе.

Ареал нашего обитания представлял собой огороженную бетонным забором территорию из трех основных частей: трехэтажной казармы и малого плаца; недостроенной столовой и пары обветшалых старых зданий барачного типа; «новой» территории с двухэтажным отремонтированным учебным корпусом и большим плацом перед ним. Эти три части объединялись разбитыми асфальтовыми дорожками, также на территории было КПП, возле него чепок, неработающий банно-прачечный блок, заброшенный дом офицеров и медицинская часть. К медчасти со стороны «свободы» прилегал барак богом забытого подразделения стройбата, в нем постоянно проживала стайка диких солдат, которые всего несколько раз вступали в контакт с нашим племенем.

В первые дни территория института показалась нам довольно большой. Совсем скоро, через месяц-два, она приобрела размеры цирковой арены, где мы были и зрителями, и непосредственными участниками представления. Постановщиками стали командиры и начальники самых разных мастей и калибров, удовлетворяющие таким образом желание показать лояльность вышестоящим руководителям и одновременно продемонстрировать нашу никчемность, унизить, втоптать в грязь, заставить поверить в ошибочность самого факта нашего появления на свет. Уродливые амбиции некогда неплохих людей составляли тогда идеологическую основу воспитания или, точнее, подготовки курсантов – будущих офицеров. Унижение и боль, боль и унижение – вот два основных педагогических средства воздействия на нас в те годы.

Спустя много лет я узнал, что в том месте, где располагалось наше подразделение, в годы Великой Отечественной войны находился концентрационный лагерь для советских военнопленных, а после войны – для бывших солдат вермахта и их союзников. Местечко, как говорится, было что надо, и улыбка дневального Сережи и его приветствие в первый день воспринимаются теперь немного иначе.

Специально обученный человек (я уже не вспомню, кто именно) проводил наш маленький отряд отличников в казарму. Большое крыльцо с навесом, крутыми ступеньками и боковыми кирпичными стенками вместо перил оформляло вход в эту поистине сказочную «пещеру». Под ногами, на потолке, на стенах – все на удивление стерильно. При этом это не был новый интерьер, а напротив – обычные совдеповские декорации официального государственного здания. Чуть позже нам станет известен секрет этой отвратительной чистоты.

На первом этаже располагались административные помещения. Отдельно стоит отметить, что именно здесь находились единственные в нашей альма-матер душевые со стабильно ледяной водой, да и те были недоступны нам все эти два года, потому что предназначались, по мнению начальства, для людей.

Наш второй этаж представлял собой длинный коридор метров 35—40 (взлетку), по сторонам которого, как камеры от продола, расходились кубрики для 5, чаще 6 человек. Оба конца коридора заканчивались окнами. В торце взлетки была гладилка на четыре доски, туалет с умывальником, а напротив входа с лестницы на этаж – пост дневального, где на стене красовался деревянный, как мозги заместителя начальника нашего курса, герб отечества, а рядом стояла тумбочка с телефоном внутренней связи, бесконечным запасом пасты ГОИ и хлястиком от шинели для полировки кранов на писсуарах и пряжек на ремнях. Там же располагались кабинет начальника курса, каптерка, ленинская комната и канцелярия – обитель зла и одновременно кабинет Пэйна.

Размещение происходило предварительно, поэтому нам выделили пару кубриков у лестницы. Сложив у прикроватных тумбочек свой скромный багаж, мы вышли на улицу. Было очень тихо, по-утреннему свежо и солнечно, дул легкий ветерок, и складывалось впечатление спокойствия, умиротворения и даже, наверное, счастья. Новая жизнь лежала у наших ног…

Из первой десятки выделялся один парень – невысокого роста, коренастый, смуглый, с короткой армейской стрижкой, в потертой, но ухоженной, песчаного цвета стройбатовской спецовке и берцах. Он чувствовал себя в окружающей обстановке вполне комфортно. Олегу было 22, тогда как нам по 17—18 лет. Он отслужил срочную, имел воинское звание ефрейтора и поступил сюда осознанно, чтобы отучиться и продолжить службу в милиции на офицерской должности. Олег с отличием окончил среднюю школу, и это позволило ему стать одним из нас – досрочно поступивших. Учитывая его опыт военной службы, размещавший нас в казарме старшина Смирных делегировал Олегу полномочия командира и больше не вмешивался в наш распорядок дня до начала КМБ, предпочитая делать вид, что занимается подготовкой казармы для приема первокурсников, покуривая и выпивая у себя в каптерке.

Олег передал нам распоряжение старшины – все было до безобразия просто: в течение недели мы должны были грузить и переносить носилками строительный мусор от новой столовой до контейнера. Никто, кроме Олега, не понимал, как это вообще соотносится с нашим обучением в институте. Но стадное чувство и вселенская покорность советских детей сделали свое дело – мы пошли делать то, чему будет посвящена большая часть времени нашего нахождения в должности курсантов, а именно хозработы. Мы убивали самое драгоценное, что есть у человека, – время, из которого складывается жизнь. Сейчас я с ужасом думаю о том, что это было преступлением против себя и своей человеческой сущности, добровольным рабством.

К слову сказать, столовая, которую безуспешно строили мы и наши предшественники, так и осталась для начальства прекрасной мечтой, а для нас она оказалась каждодневной пыткой и, в редких случаях, убежищем, где можно было спрятаться от безумных идей Пэйна или просто немного поспать. Своей столовой у нас не было, как не было и своего спортзала, и своего тира, и прочих обязательных атрибутов нормального учебного заведения такого профиля, поэтому пользовались мы инфраструктурой ближайших организаций и предприятий.

Итак, мы начали трудиться на благо института, таская бесконечные носилки с мусором. Комичности ситуации добавляло то обстоятельство, что мимо нас, вдоль столовой проходили для сдачи оставшихся экзаменов те, у кого не было медали за окончание средней школы. Они шли в аккуратной чистой одежде, в отглаженных брючках и рубашках и смотрели на нас с завистью! Парадоксально, но они, еще свободные от дебильных обязательств люди, искренне завидовали нам, уже поступившим в институт, чумазым разнорабочим.

В составе первых десяти были только медалисты, большая часть из которых не заслуживает особенного внимания, кроме Андрюши Мороза, Головы и Женьки. Каждый из них оставил в моей памяти уникальный след, образ каждого до сих пор перед глазами, и время от времени я узнаю их в тех людях, с которыми встречаюсь в своей совершенно другой, взрослой жизни.

Мороз

Андрей приехал из районного центра, из далекого поселка, но обладал широким кругозором, при этом не боялся тяжелой работы и в целом был неплохим компанейским парнем всего лишь с тремя недостатками: он был жаден, зубрил все, что нужно и совсем не нужно, перед учебными занятиями и страдал мукофагией. Точнее, он-то как раз не страдал, а страдали мы – свидетели проявления его ужасной привычки.

Голова

Я не помню, чтобы кто-то называл его по имени, всегда только Голова – среднего роста, квадратный, с широкой шеей и плечами, неповоротливый мужик двадцати двух лет. Не парень, не юноша, не молодой человек, а мужик, такой, знаете, в тельнике, фуфайке и ушанке с развалившимися по сторонам ушами. Как он поступил, никто не знает, также загадкой осталась сказочная история получения им школьной медали за отличие в учебе. Он довольно быстро освоил роль нашего старшего товарища и практически сразу был назначен командиром одного из отделений.

Женька

Ему было 16 лет, он оказался самым младшим на курсе, очень скромный, порядочный парень, в силу своего прекрасного домашнего воспитания и спокойного характера, отзывчивый, трудолюбивый. Он был всегда и во всем образцово-показательный курсант, всегда подтянутый, опрятный, хорошо учился, никогда не включал заднюю, когда нужно было драться. Практически сразу мы вместе отобрались в сборную института по легкой атлетике, тренировались и выступали на соревнованиях. Если я мог выбрать, с кем из взвода идти в наряд, я всегда звал его. Он был из тех, с кем «можно идти в разведку». Когда за неделю до выпуска он разбился на машине, возвращаясь рано утром из увольнения, я, как и многие, кто его хорошо знал, с горечью и обидой смотрел, как закапывают его гроб. Я не мог поверить, что так бывает, что хороший человек, не успевший ничего в этой жизни, без причины исчез. Гораздо позже, когда «привык» хоронить близких и знакомых, я постепенно осознал, что нет никакой справедливости и Божий промысел – душевная сказка для успокоения обреченных и страдающих. Женька не был другом, он был близким, таким, как почти все мои одновзводники, с которыми я пережил два самых главных года своей жизни.

КМБ

Август 98-го выдался жарким. Открытые окна в помещениях казармы не спасали, выданная нам на время КМБ поношенная форменная одежда, «снятая с мертвого дембеля», больше походила на брезентовую от пота и проступившей соли робу непонятного пепельно-серого цвета, ранняя утренняя прохлада и вечно ледяная вода в коллективном умывальнике были единственными источниками свежести. Вообще, эти две недели так называемого курса молодого бойца представляли собой комплекс изощренных издевательств, лишенных здравого смысла и совершенно не связанных с будущей учебой и тем более профессией сотрудника правоохранительных органов. Единственная цель КМБ – сломить волю вчерашних школьников, перемешать их в серую податливую массу и вылепить из нее то, что захочется командному составу, играя на самых простых и жизненно важных инстинктах, человеческих слабостях и эмоциях. Убрать из человека личность, сразу, быстро и желательно безвозвратно.

Всех поступивших разделили на три взвода по направлениям подготовки: участковые, опера, следаки. Общая численность курса составляла порядка восьмидесяти человек, в третий следственный взвод поместили два отделения девушек и девять парней. Девушки находились в казарме только на КМБ и еще один раз в период обучения их «закрывали» на казарму в качестве наказания за какой-то залет, но их нахождение в расположении привело к ночному штурму кубриков, и руководство приняло решение отказаться от идеи нашего совместного проживания. Девушки убывали после учебы вечером домой и возвращались к утреннему построению.

«Кууууурс, подъеооооом!» – эти два слова, как набат, раскатисто звучали в ушах каждое утро и зачастую ночью во время тревоги. Каждый дневальный кричал по-своему, это был не просто крик, а его ритуал, его бенефис, его клич – особенная интонация, особенное эхо, отзывавшееся в самом сердце даже глубоко спящего курсанта, отражалось от оконных стекол мерзким дребезжанием. Второй дневальный свободной смены энергично прохаживался вдоль свежевымытой взлетки, распахивал двери всех кубриков настежь, впуская внутрь утренний воздух и дублируя команду подъем. «Построение на плацу через… пять минуууууут! Фоооорма одежды номер двааааа!» А затем движения, отработанные до автоматизма, – одеяло от себя на спинку кровати, ноги вниз, форма слева на табурете, обулся и ты уже идешь, еще толком ничего не видишь, но уже идешь, потому что в ушах – «Построение на плацу через… три минуты!». Три минуты – это много, ты знаешь, что есть минута на туалет, минута на два пролета лестницы и крыльцо, и минута на поиск своего места в строю. Три минуты – много, я осознал это в полной мере за две недели КМБ. Три минуты сна – бесконечно много, три минуты с сигаретой в курилке бесценны. Но только не для выпускника школы, который еще месяц назад не имел привычки носить часы.

«Становиииииись!»

«Равняяяяяйся!»

«Смиррррно!»

Каждое утро про себя я повторял одно и то же раз за разом: «Боже, если ты есть, дай мне сил все это выдержать! Просто нужно потерпеть, немного потерпеть! Немного…» А на самом деле много, очень много. Я вот думаю, что нас заставляло это все переносить? Кроме как врожденным долготерпением не могу себе это поведение объяснить. Все-таки есть такая черта в русском человеке – терпеливость, дремучая, как непроходимый лес, твердолобая терпеливость. Хорошая черта или нет, сложно сказать, но тогда мне это помогло, а еще помогала мысль о том, что кому-то сейчас еще хуже, тому, кто не поступил в институт, а пошел служить срочную в армию или, того хлеще, на Северный флот, стеречь арктические рубежи нашей необъятной.

Постель

«Товарищи курсанты! Это ваша постель, это шедевр инженерной мысли, это совершенная модель малой архитектурной формы, это ваша обитель, ваша зона ежедневной ответственности, осквернение которой в дневное время любой частью тела подобно смертному греху! Запомните! Главное – это подматрасник, от его упругого натяжения по четырем углам зависит ваша судьба на ближайшие два года!» – Артур объяснял доходчиво, последовательно демонстрируя идеальную заправку кровати, стоя на взлетке так, будто он был экскурсоводом краеведческого музея. Артур – это наш комвзвода на время КМБ, старлей с опытом службы в кремлевском полку и поставленной для главного в стране почетного караула растяжкой ног с вывернутыми донельзя коленными суставами. Строевой шаг в его исполнении был безупречен.

Кровать с металлической скрипучей решеткой стала первым дебильным тренажером долготерпения и одновременно причиной бесконечных отказов в увольнении за пределы института для многих из нас. Обязательным атрибутом качественной заправки служил кантик – внешняя угловая кромка шерстяного одеяла, нужная кондиция для которой достигалась с помощью «лыж» и энергичных движений кистей рук. Однако у каждого курсового офицера было свое представление о том, что такое угол в 90 градусов, поэтому кровать перестилалась бесконечное количество раз круглосуточно. Через несколько месяцев я и мой боевой товарищ Мигель получили от родственников в качестве материальной помощи два сбитых под размер кровати деревянных щита, которые кардинально решили проблему подматрасника и болей в пояснице от сна в позе оглобли.

Постоянные подъемы-отбои в ночное время; эвакуации при «пожаре» с выносом на плац ВСЕГО (вплоть до тумбочки дневального), что представляло, по мнению Пэйна, ценность для родины и отечества; марш-броски по проспекту Щорса и окрестностям с голым торсом и (или) в противогазе и многие другие публичные, систематические издевательства такого рода не заслуживают особенного внимания читателя, в силу своей дремучей примитивности и рефлекторной повторяемости уже ко второй неделе КМБ. Но были и нюансы. Мой первый и последний суточный наряд по курсу в качестве дневального оказался чем-то вроде инициации в секте почитателей макаронного божества.

Помню, как я стоял на посту дневального в свою смену. Стоял идеально, как гитарная струна. Даже когда никто не видел меня, я стоял будто у могилы неизвестному солдату в Александровском саду Кремля. И даже ночью я стоял как охотничья собака на болоте, подгибая поочередно то одну, то другую ногу, изредка опираясь о стену пятой точкой. Моя смена была такой бесконечной, что я забыл, который час. «Четыре» – подумал я и не ошибся, настенные часы показывали ровно четыре утра – стояла тишина, и только крики птиц за окном и пещерные отзвуки храпа курсантов заставляли вздрагивать. Как только я решил, что можно присесть на корточки и тихонько подремать, в этот самый блаженный миг предвкушения желанного сна и одиночества, из кабинета начальника факультета выскочил командир взвода, капитан СОБРа Витя Радько.

Витя отличался от остальных курсовых, да и всех других окружающих нас офицеров – он был какой-то настоящий, эдакий офицер СОБРа из фильма Невзорова «Чистилище». Нужно сказать, что он был реальным участником событий в Чечне на площади «Минутка», получил контузию и остался при этом в ладах со своим рассудком. Начиная с 10 ноября 1998 года и вплоть до выпуска я, Серега Горбатых и Денис Гоненыч постоянно участвовали в алколекциях капитана Радько. Я только сейчас отчетливо понимаю, что он был истинным представителем настоящих офицеров той поры – немногословный, скромный, сильный и добрый, всегда подтянут и готов действовать. После того, как фактически разогнали РУБОПы и СОБРы, он еще долгие годы не мог найти себя на профессиональном поприще.

– Не спишь, боец? – спросил Витя.

– Никак нет, тащ капитан! – отрапортовал я, вытянувшись по стойке смирно.

– Молоток! Я думал, спит наряд! А вы ничего, держитесь! – как обычно спокойно сказал он и скрылся за дверью кабинета.

Через десять минут он вернулся и поставил передо мной на тумбочку дневального стакан горячего чая и положил три конфеты «РотФронт».

– Нормально все будет! Не переживай! – подбодрил Витя и удалился теперь уже до самого подъема.

А я и не переживал особо, до тех пор, пока не получил команду дежурного – вычистить все писсуары и о́чки после убытия личного состава на занятия. А восемьдесят человек личного состава на пять писсуаров и столько же чаш Генуя – это, я вам доложу, тот еще свинарник. Но приказ есть приказ, и я их чистил. О! Я чистил их с особым усердием, как будто от этого зависела судьба рода человеческого. Не знаю, откуда это возникло во мне, я прежде был брезгливым парнем, но все-таки с советским дворовым детством и воспитанием. Отпидорив санузел до блестящего состояния, я получил благодарность от Пэйна, которому как нельзя кстати приспичило посетить «музей моей трудовой славы» по малой нужде, и назначение командиром второго отделения второго взвода. Это был мой последний наряд на службу в качестве дневального.

Одиночество и власть

Самая большая ценность для курсанта – это не отпуск или суточное увольнение и даже не досрочная сдача сессии. Самая большая ценность – это побыть с самим собой наедине и не во время сна. Неважно, что ты делаешь, – составляешь витраж для окон столовой, которая никогда не построится, или просто куришь в курилке, главное – побыть одному; такую роскошь курсант мог позволить себе крайне редко. Постоянно вокруг тебя одни и те же персонажи. Порой казалось, что ты участник бесконечного представления какого-то цирка жертв Компрачикоса.

Как даже самая мелкопоместная власть меняет человека? Казалось бы, ответ очевиден: портит она человека, портит, как ни крути. А с другой стороны, смотря какая власть: вот власть над 400 курсантами – это то же самое, что власть над одним отделением курсантов? Выходит, что нет, и дело даже не в количестве подчиненных, дело в том, насколько внимательно и близко ты знакомишься с условиями их жизни и службы. Живешь ты среди них: ешь, спишь, учишься, борешься с маразмом курсовых офицеров, сопереживаешь горю и делишь радость, все делаешь вместе – не отделяешь себя от них, не превозносишь, и власть твоя не для тебя получается, а для удобства твоих товарищей по службе – просто одному ходить по кабинетам и представлять общие интересы отделения удобнее, и все. А вот, если у тебя 200 или 400 курсантов, тут в проблемы каждого не вникнешь, тут нужно уметь подбирать и слушать младших командиров, но и самому существовать в тех же условиях, что и личный состав. Тогда основанием такой власти будут общий интерес, общее стремление сделать вокруг себя хорошо, и задачи по службе решаться станут однозначно лучше. В противном случае появляется та самая медная труба, через которую выдувается из командира человечье. В силу воспитания или каких-то врожденных качеств, я не знаю, но просыпается это убогое псевдовеличие, и не человек уже перед тобой, на служение которого государство и народ надеется, а курсанты в нем отца-командира видят. Нет! Перед тобой Федор Михайлович Крузенштерн – человек и пароход. Смотрит он на тебя или, точнее, сквозь тебя и в упор не видит. Марианская впадина – меньшей глубины, чем складки на его напряженной физиономии. Я встречал много таких руководителей, но это случилось гораздо позже, а в нашем цирке их было двое – Пэйн и Кравец.