Нувола

Глава 1. Крольчиха в шляпке

«Почему?»

Пушистые лепестки ушек вздрогнули и навострились, уловив нарастающий шум.

«Почему кролик?»

Шум приближался. Приближался к её норе...

«Это не жизнь. Одно сплошное выживание. Да и как только кроликам удаётся выживать в этом сыром осеннем лесу? Каждый день холодает всё больше, еды всё меньше. И что ещё хуже: для кого-то еда — они сами. Волки, лисы, совы и… Кто ещё может вести за мной охоту? О-ох, будто жителей деревни было недостаточно!»

Неведомый зверь остановился у её укрытия, да так резко, что в нору посыпались тухлые листья и комья чернозёма. Её сердце заколотилось — но не от страха, а от раздражения. Она с таким трудом вырыла эту нору минувшей ночью! Её белоснежные лапки стали серыми от земли. Что за бессовестный хищник посмел всё испортить?

— Лис! — донёсся отчаянный писк с поверхности. — За мной охотится лис! Прошу, помогите!

«Что поделаешь, лес полон лис, — подумала крольчиха. — И всем им, как ни крути, тоже надо выживать...»

— Может, уже угомонишься, мышонок? — фыркнул лис. — Посмотри-ка вокруг, перед тем как я откушу твою визгливую голову: ты просишь помощи у слабых, беззащитных созданий! Таких же, как ты сам.

«Но этот лис — другое дело. Он не голоден. Он просто тот ещё ★★★★★1».

— Я слышу и чую их всех, — зловеще произнёс лис и приблизил остроносую морду к оцепеневшему от ужаса малышу. — Никто из них не осмелится рискнуть шкуркой ради жалкого мышонка.

— Да съешь ты меня уже! — пискнул мышонок.

— Только попробуй.

— Что-что? — лис подмёл листья роскошным шафрановым хвостом, обернувшись на голос из норы. — Мне не послышалось?

— Нравится обижать маленьких, беззащитных зверьков, да? — укоризненно спросила нора. — Только на это и способен?

— А ну-ка повтори… — прорычал лис.

— Проблемы со слухом? — с издёвкой спросила нора. — После того, что случилось в курятнике фермера Морриса два дня назад?

— Откуда ты можешь знать о том, что случилось на ферме Морриса? — занервничал лис.

— Так я угадала — это был ты! — торжествующе воскликнула нора. — Дружище, да уже весь лес знает, как куры тебя…

— Закрой пасть! — ощетинился лис и сунул голову в нору по самые уши.

Мышонок услышал удивлённый возглас:

— Крольчиха?

И нора взорвалась. Лис взвизгнул от боли и умчался прочь, облизывая место, где раньше был его нос. Выбравшись на поверхность, крольчиха понуро оглядела то, что осталось от её убежища.

— Ну вот, опять, — пробормотала она, но тут же вспомнила про мышонка и приблизилась к пожухлым малиновым зарослям, из-под которых доносилось горькое попискивание.

Мышонок плакал, свернувшись в тёмно-бурый дрожащий комок.

— Эй… — крольчиха прикоснулась к нему лапкой.

Мышонок подпрыгнул и юркнул в малину. Теперь безутешный плач доносился уже оттуда.

— Малыш, лис убежал и ещё не скоро выйдет на охоту, — заверила его крольчиха.

— Он нашёл мою колонию... — жалобно пропищал мышонок.

— Кто-нибудь ещё выжил?

Вместо ответа мышонок слезливо пискнул. Крольчиха сочувственно опустила уши и устремила задумчивые красные глазки на редкие холодные соломинки восхода, сумевшие вырваться из-под сизой тучи, предвещавшей грозу.

— Идём со мной, — решительно сказала она.

— Куда? — потерянно спросил мышонок.

— Домой, — ответила крольчиха.

— Но твой дом разрушен… — напомнил мышонок, показавшись из укрытия.

— Эта нора? — усмехнулась крольчиха. — Я вырыла её наспех, чтобы переждать ночь, а наутро вернуться в мой настоящий дом, если только…

— Если только что?

— Ничего, — буркнула она.

Крольчиха была белой и пушистой. Но мышонок заметил, как она помрачнела.

— Эй, ты там, наверху, — донёсся хриплый шёпот из другой норы неподалёку. — Так что случилось с лисом на той ферме?

Всё вокруг стихло. Казалось, весь лес был заинтригован.

— Спросите у кур, — прозвучал туманный ответ.

И крольчиха с мышонком отправились в путь под неодобрительное, но тихое-тихое «У-у-у».

Мышонок следовал за своей спасительницей безмолвно и опасливо. Свалившееся на него несчастье было гораздо больше, чем он сам, но тревога шептала ему, что поддаваться горю не следовало. Следовало прислушиваться к малейшему шороху — ведь на него в любой момент мог кто-нибудь напасть. Тень от падающего кленового листа казалась ему парящим ястребом, мельтешившая в сухой траве куропатка — хорьком, а журчание ручья — шипением щитомордника.

— Меня зовут Нувола, — сказала крольчиха как бы невзначай. — А как зовут этого грустного мышонка? Ммм?

— Скуро, — буркнул мышонок.

Нувола понимала, что разговоры с ней вряд ли принесли бы ему утешение. Но утешать мышонка она не собиралась, ей и самой сейчас было непросто. Она превратилась в кролика. Она не знала, что стало с её домиком прошлой ночью. Ей было необходимо говорить о чём угодно и с кем угодно, лишь бы не думать об этом.

— Вот что я тебе скажу, Скуро, — голос крольчихи стал серьёзным. — Этот гадкий лис наговорил тебе ерунды. Ты вовсе не жалкий. Ты очень храбрый мышонок.

Скуро устремил на крольчиху непроницаемо тёмные глазки, в которых, тем не менее, отчётливо читалось: «Издеваешься?»

— Я… — смутилась Нувола, но тотчас же нашлась: — На твоём месте я бы точно убежала при первой же возможности. Не стала бы следовать за странной белой крольчихой, способной дать отпор лису.

Скуро промолчал. Он не мог не согласиться с тем, что Нувола была странной. Она одолела лиса, которого даже медведи обходили стороной. Да ещё и таким необъяснимым образом! Кроме того, он несколько раз видел, как Нувола пробовала ходить на задних лапах. Получалось у неё не очень.

«Либо это бешенство, либо Нувола — фамильяр ведьмы, которая живёт в нашем лесу», — насторожился Скуро.

— Сколько тебе лет, Скуро? — спросила крольчиха, тщетно пытаясь найти неподозрительную тему.

— Сколько мне лет? — растерялся Скуро. — Мне недавно исполнилось четыре…

— Четыре года? — покачала головой крольчиха. — Такой маленький, а уже пережил столько лишений…

— Мне четыре недели, — нахмурился Скуро.

Нувола не обратила внимания на его замечание. Она подняла уши и села на задние лапы, превратившись в напряжённую белую струну. Она пристально смотрела в одну точку. Скуро — на линию, что тянулась через мостик, гнувший деревянную спинку над резвившимся на окатанной гальке ручьём. За мостом, на поросшем папоротником берегу, рос дуб, да такой огромный и пышный, что мышонок не сразу заметил дом, гнездившийся меж его корней. Похоже, что давным-давно чудовищный удар молнии расколол исполина надвое. Но дуб каким-то чудом выжил. И теперь склонялся своей лучшей половиной к крыше, напоминавшей слуховой рожок, упавший на скорлупу округлых известняковых стен. Бирюзовые от патины медные чешуйки черепицы неприязненно топорщились, и для Нуволы не было секретом, почему: вчера ночью в дом нагрянули незваные гости. И, судя по вьющемуся над трубой белому дыму, уходить они не спешили.

— Мой домик цел. Я думала, они его сожгут… Что же они задумали? — настороженно прошептала Нувола. — Решили дождаться моего возвращения?

Воздух укутался в оглушительный раскат грома.

— Скуро! — позвала мышонка Нувола, не обнаружив его поблизости. — Ау?..

— Не приближайся ко мне, фамильяр, — донёсся голосок Скуро из-за булыжника у моста.

Крольчиха недоумённо склонила голову набок.

— Кто-кто?

— Взрываешь норы, ходишь на двух лапах, говоришь странные вещи… — мышонок поёжился под тяжёлыми каплями дождя. — Ты прислуживаешь ведьме!

Крольчиха усмехнулась и всплеснула передними лапками:

— Что ж… сдаюсь. Ты меня раскусил. Но почему ты прячешься? Неужели боишься моей хозяйки?

— Матушка рассказывала, что ведьма забирает мышат из нор, если они себя плохо ведут. А потом готовит зелья из их шкурок!

Если бы гром не приглушил безудержный зловещий хохот Нуволы, Скуро тут же бросился бы наутёк.

— Не обижайся, малыш, но твоя матушка была той ещё сказочницей, — сказала крольчиха, запыхавшись от смеха.

Скуро хотел возразить Нуволе, но... вспомнил другие рассказы матушки. О маленькой мышке, которая не слушала матушку и выпрашивала у белки орешки: белка рассердилась и отгрызла мышке хвост. О мышатах, которые не слушали матушку и громко пищали: бурундук услышал их, спрятал мышат за щёки и унёс в свою нору. О мышонке, который не слушал матушку и бегал под дубом: сойка уронила на непоседу жёлудь, и он умер. Страшные истории, на которых Скуро был воспитан, почему-то уже не казались ему такими правдоподобными. Вместе с тем самой неправдоподобной ему казалась история, в которую он ввязался сейчас.

— Взгляни-ка на это, Скуро, — сказала Нувола, когда они остановились у замшелой дубовой двери домика.

Крольчиха потопала задней лапой по дорожке из белого вещества, уже начинавшего таять под натиском растущей у входа лужи.

— Соль! — прыснула со смеху Нувола. — Её рассыпали жители деревни. Недотёпы, они всё ещё верят, что от ведьм можно защититься с помощью подобной ерунды.

— Чем жителям деревни насолила ведьма?.. — робко спросил мышонок.

— Я как раз собираюсь расспросить их об этом поподробнее, — со вздохом сказала крольчиха. — Они поджидают мою хозяйку в доме.

— Тогда, может, мы тоже её подождём? — попятился от двери мышонок.

— Она улетела в Литлпит за травами, — выкрутилась Нувола. — Пока хозяйки нет, я за неё. Следуй за мной. Тише мыши. Хорошо?

Скуро кивнул. Обогнув домик, мышонок и крольчиха прокрались через приоткрытую, не до конца выломанную заднюю дверь, негромко пожаловавшуюся хозяйке на покосившуюся створку.

Оказалось, что возвращения Нуволы ждал только один человек: детина, дремавший у камина в её любимом плетёном кресле из ивовой лозы. Его звали Вилли Зудсторм. Или как он сам себя звал — Землекоп Вилли Зудсторм. Вилли любил ямы и любил их копать, но почти всю прошлую ночь ему пришлось закапывать тех, кто ему за это платил. И сейчас, даже во сне — возможно, самом безмятежном сне в своей жизни2 — он крепко прижимал к себе лопату, которой ему было велено выкопать самую-самую глубокую яму для ведьмы, устроившей чудовищный пожар в деревне Гримснест. Отец Цистус — настоятель деревенского храма, до вчерашнего вечера управлявший сиротским приютом «Минотавр», — основательно подготовил Вилли к сражению с нечистой силой. Настоятель не пожалел соли и подарил Вилли красивое ожерелье из головок чеснока. Ещё отец Цистус вручил Вилли мелок, которым землекоп нарисовал круг на дощатом полу домика. Правда, Вилли не окружил им себя, а накорябал его рядом с креслом. И добавил к кругу лучики, чтобы он был похож на солнышко.

— Ох, Вилли, — покачала головой крольчиха. — Как они могли так с тобой обойтись? Бросили здесь совсем одного...

— Ты прогонишь его, как злого лиса? — напряжённо спросил мышонок.

— Что ты, Скуро, — махнула лапкой Нувола. — Это же Вилли. Только взгляни на него, у меня лапа не поднимется причинить ему вред.

— Тогда что мы будем делать?

— Искать красную шляпку.

Поиски шляпки не клеились. В домике царил самый настоящий погром. Нувола то и дело отвлекалась и всхлипывала, подавленно осматривая руины некогда уютного жилища.

— Зелья, котелки… — вздыхала крольчиха, перебирая лапками клочки и осколки. — Растения, коллекция призраков… Любимый сервиз! Ох, Скуро, только посмотри, что они сделали с книгами! Не пощадили ни один свиток, ни один гримуар!

— Сокрушаешься так, будто все эти вещи принадлежат тебе, а не ведьме, — пробормотал Скуро, безуспешно высматривая шляпку в волшебном бардаке.

Сетования Нуволы становились всё более разгорячёнными, Скуро убеждался в том, что крольчиха что-то недоговаривала, а Вилли… нехотя просыпался: слух у него был чуткий, как у крота.

— Я этого так не оставлю! — плаксиво провозгласила крольчиха, окончательно разбудив Вилли. — Когда я верну себе прежний вид, жители Гримснеста поплатятся за то, что сотворили с моим домиком!

— Нувола, — пискнул Скуро, метнувшись за опрокинутый котелок, — обернись!

Но поглощённая обидой крольчиха не замечала приближения опасности.

— Неблагодарные! — причитала она. — Когда в следующий раз кто-нибудь из них прибежит ко мне за зельем от кровавого поноса, я просто возьму и… Ах!

Нувола едва успела увернуться от лезвия лопаты и, развернувшись в прыжке, приземлилась на груду израненных книг.

— Вилли! — вскрикнула крольчиха. — Это же я, Нувола! Помнишь, как я вылечила твою грыжу? А как спасла тебя от простуды прошлой зимой? Вилли?..

— Кроличий суп… — с аппетитом протянул Вилли, занеся лопату над головой.

Нувола отпрыгнула в сторону. Лопата обрушилась на растерзанный гримуар «De cavernis talpinis». Взметённые ударом страницы обратились в рой солнечных зайчиков и накинулись на обидчика. Вилли ревел и отмахивался от них, как медведь, потревоживший осиное гнездо, но его лопата была бессильна против неуловимых бликов. Их ослепительные всполохи облепили Вилли с ног до головы и стали последним, что землекоп увидел в своей жизни. Потерявшись в пространстве, он жалобно выл и метался по домику, пока не врезался в последний уцелевший шкаф с зельями, стоявший у камина. Лишившись чувств, Вилли рухнул на пол. Шкаф отдал последний салют из битого стекла и смешавшихся зелий — и низвергся на землекопа.

— Ох, Вилли… — сердобольно произнесла Нувола и отвела взгляд от печальной картины.

— Досталось ему... — тихо пропищал Скуро.

— Сейчас бы тарелочку кроличьего супа...

В домике повисло неловкое молчание. Снаружи сверкнула молния. Гром устало попросил её больше так не делать.

— Я хотела сказать, — нервно протянула Нувола под напором взгляда Скуро, — морковный суп был бы сейчас очень кстати.

Это была последняя попытка отложить необходимость объяснить мышонку всё, с самого начала. Крайне неудачная.

— Ты не кролик.

— Оговорилась, с кем не бывает!

— Ты не кролик! — повторил Скуро с твёрдостью, которой Нувола от него не ожидала.

— Я не кролик, — стыдливо признала Нувола. — Я ведьма. И я в большой беде.

— Ведьма... — трепетно вымолвил мышонок. — Ты же не...

— Я не буду готовить зелье из твоей шкурки, — упредила его вопрос Нувола. — Ты волен уйти, если желаешь. Или... узнать правду.

Она отступила в сторону, явив взору мышонка остроконечную шляпку из красного рами, притоптанную к полу отпечатками больших сапог. В следующий миг крольчиха шмыгнула в неё.

— Нувола! — крикнул мышонок ей вслед.

Он нерешительно заглянул под поля шляпы, но не увидел ничего, кроме пузатых складок ткани. Крольчиха исчезла.

— И где же она?.. — спросил Скуро. — Где правда?

— Тебе решать, — донеслось из глубины шляпки.

Глава 2. Мышонок в шляпке

Мышонка охватило замешательство. Все лесные звери, включая хищников, предпочитали обходить домик ведьмы стороной. Однако чутьё Скуро, коим были наделены все мыши, кричало ему, что один из хищников находился в непосредственной близости от него. И когда мышонок пробрался внутрь шляпы, чутьё недовольно шепнуло: «Я же говорило». Скуро медленно полз по бездонной тулье подкашивающимися от страха лапками. Нуволы и след простыл, и мышонок не мог отделаться от мысли, что ведьма одурачила его, чтобы скормить своему волшебному головному убору.

— Вот тебе и правда, — посетовал он на себя. — У лесного мышонка одна судьба: быть съеденным. Не лисом, так шляпой...

— Вообще-то она питается межпространственной молью, — прозвучал возмущённый голос Нуволы где-то рядом. — Ты чего так долго? Я уж думала, ты в лес вернулся.

Мышонока обняла мягкая непроницаемая темнота. Он попытался сделать ещё один шажок и, убедившись в том, что непреодолимая невидимая преграда не пропустит его вперёд, покорно отступил.

В глазах Скуро вспыхнули отражения красных искр, очертивших на внутренней подкладке шляпы контуры дверцы размером с заплатку. Дверца отворилась со скрипом многовековой замковой двери, пережившей не одну осаду, и, пропустив мышонка, захлопнулась у него за спиной, приняв размер, не удививший бы человека среднего роста. Но для Скуро дверь была столь исполинской, что мышонок едва не свернул шею, попробовав забраться взглядом на самую вершину массивной металлической рамы.

— Кхэм, — напомнила о себе Нувола.

Мышонок обернулся. На него смотрели две белые глянцевые туфельки с овальными носочками, одна из которых нетерпеливо постукивала по бордовому ковру.

— Выше, — подсказала ведьма.

Скуро пришлось встать на задние лапы, чтобы рассмотреть обладательницу высоких каблуков и пышного белоснежного кружевного платья, утяжелённого несколькими слоями рюш. Цвета боялись её, будто нетронутого холста: ни один не осмеливался притронуться к её коже, губам и, в особенности, кудрям, плотной тучкой вьющимся у неё над плечами. И лишь глаза цвета костяники, зияющие на припудренном восковой белизной лице, отличали её от ожившей мраморной статуи.

Пригласив Скуро в ледяную лодочку из ладони, Нувола посадила его к себе на плечо, и мышонок осмотрелся. О том, что они всё ещё находились в шляпе, напоминали разве что крылья межпространственной моли, кружившие вниз с деревянных нервюр низкого сводчатого потолка, да сладковатый травянистый аромат отвара мыльнянки, которым Нувола имела обыкновение мыть голову. Камин и небольшая чугунная люстра силились накормить каплевидную комнату тёплым светом, но большую его часть поглощали чёрные вельветовые занавески, скрывавшие окна с видом на искажённое пространство-время. Напротив камина грелся стол из красного дерева, застеленный антрацитовой скатертью. Компанию ему составляли диван и два кресла, обитые чёрным жаккардом.

— Нравится моя шляпка? — самодовольно улыбнулась ведьма.

— Здесь всё выглядит иначе... — только и вымолвил Скуро.

— Здесь всё выглядит так, как мне хочется, — объяснила Нувола. — Ещё будучи маленькой, я заколдовала эту шляпку. Я часто пряталась в ней, когда моя грё... одна вредная фея заставляла меня учиться. Всё, что ты видишь в шляпке, — иллюзия.

Нувола щёлкнула пальцами, и из вороха искр перед ней возникло псише.

— Но здесь я могу быть настоящей, — повертелась перед зеркалом ведьма.

Шляпка задрожала и закачалась из стороны в сторону, на несколько секунд превратив комнату в гремящий мебелью маятник. Нувола и Скуро удачно упали на диван.

— Что это было?! — пискнул мышонок.

— Шляпкотрясение, — просто ответила Нувола. — Время от времени такое случается. К этому привыкаешь, как к качке на море. Просто представь, что мы в каюте, где нам ничего не грозит.

Скуро ничего не знал о море. И ничего не знал о качке. Но он знал, что на столе появилось серебряное блюдце, полное семян, орешков, ягод и червячков!

Желудок Скуро замурлыкал.

— Угощайся, — сказала Нувола, опустив Скуро на стол. — Но помни мои слова про иллюзию. Еда не исключение. Как только мы покинем шляпу, ты снова проголодаешься.

Стоило мышонку прикоснуться к угощению — шляпкотрясение повторилось, заставив Нуволу вцепиться в диван, а Скуро — в скатерть.

— Ох и штормит её сегодня, — пробурчала ведьма.

— Нувола, — встрепенулось чутьё Скуро. — Твоя шляпка... куда-то движется?

— Так и есть, — сказала Нувола. — Шляпка умеет перемещаться по кротовым норам.

— Кротовым норам?

— Да, — кивнула Нувола. — Если мне нужно куда-то попасть, я прошу об этом шляпку, и тогда она исчезает в одном месте и появляется в другом. Если, конечно, хочет.

— И куда же мы... — серебряное блюдце вновь завладело вниманием мышонка, и, оборвав вопрос на полуслове, он набросился на еду.

— Туда, где меня расколдуют, — Нувола спрятала лицо в ладонях. — Боги... Это было так неожиданно. Я всегда ладила с жителями Гримснеста. И когда вчера ночью они обвинили меня в пожаре, я... — она стиснула свои кудри в кулаках и уставилась в потолок. — С чего они это взяли?

Скуро перестал жевать, ожидая, что ведьма скажет дальше.

— Вчера я отметила шестнадцатый день рождения в таверне «Ноздря орка», — пробормотала Нувола. — Я провела его одна, поэтому весь яблочный тарт достался мне. И весь эль, — не без удовольствия вспомнила ведьма, перед тем как снова нахмуриться. — По возвращении домой я была чертовски пьяна и тут же уснула. Проснулась только ночью, когда за дверью послышались гневные голоса жителей деревни. Они кричали, что... что я сожгла их дома, погубила много жизней... — Нувола взглянула на Скуро так пронзительно, что мышонок вздрогнул. — Я бы ни за что так не поступила! Ты мне веришь, Скуро?

— Я едва тебя знаю, — ответил Скуро, сыто умывая мордочку.

— Справедливо, — потупила взгляд ведьма.

— Но я уже не считаю тебя злодейкой. Злодеи не угощают мышей ненастоящей едой, — с благодарностью сказал Скуро.

При этих словах Нувола приободрилась, но мысленно пообещала себе, что когда-нибудь обязательно поведает Скуро о лабораторных мышах. Не сегодня.

— Когда я поняла, что происходит, — продолжила она свой печальный рассказ, — жители деревни уже пытались выломать дверь. В кромешной тьме я не нашла шляпку и кинулась к шкафчику с зельями. Я хотела принять зелье невидимости, — голос Нуволы истончился до комариного писка. — Но перепутала склянки! Вместо зелья невидимости выпила оборотное!

— Это плохо. Да?.. — промямлил Скуро, неумолимо погружаясь в сон.

Мышонок впервые увидел, как лицо ведьмы залилось краской.

— А ты как думаешь? Я, Нувола Уайлд, самая могущественная ведьма Фарпитсгейта, превратила себя в кролика! Да если слухи об этом поползут по стране, все эти завистливые невежды, смеющие называть себя ведьмами и волшебниками, поднимут меня на смех!

Нувола вдавила лицо в диванную подушку.

— Но сплетни — это ещё не самое страшное, — промычала она из-под всклокоченных кудрей. — Оборотное зелье очень мощное. Одной капли достаточно, чтобы обратить человека в какого угодно зверя на целый месяц. А я залпом выпила всю склянку! — ведьма издала мученический стон. — Если не найду способ расколдовать себя, лет сто проведу в таком обличье. Эти бесполезные лапы, этот нелепый хвост, уши... Какое унижение!

— Что же такого унизительного в лапах и хвосте? — осуждающе спросил Скуро сквозь сон. — И особенно в ушах...

— Не обижайся, Скуро, — тяжело вздохнула Нувола, отряхивая подушку от крыльев моли. — С ушами и хвостом я ещё могу смириться, но без рук мне не приготовить ни одного зелья. И ещё одна проблема: судя по тому, как вёл себя Вилли, люди не понимают, что я им говорю. Хотя... они и прежде меня не понимали.

— Белые ушки... Ба-бах... — пролепетал мышонок.

— Поэтому я обсуждаю свои проблемы с мышью, — тихо проворчала Нувола. — Кролик... Почему именно кролик?

— Шляпа? — прозвучал вопрос снаружи.

От голоса, который его задал, Нувола покрылась мурашками и подскочила на диване, а Скуро проснулся и прижал уши, превратившись в прежний ожидающий неприятностей комок нервов.

— Вы устроили весь этот шум из-за какой-то шляпы? — вопросил голос ещё раз.

Голос был женским. И низким, но наделённым такой истерической звонкостью, что от него инстинктивно хотелось держаться подальше, как от огромной весенней сосульки, готовой обрушиться на голову беспечного прохожего в любой момент.

— Но это та самая шляпа, госпожа Даст, — сказал робкий девичий голосок. — Вот, взгляните.

По кислому лицу ведьмы Скуро понял, что у неё не было ни малейшего желания покидать свою обитель иллюзий.

— Нувола, мы точно переместились куда надо? — прошептал мышонок, ощущая, как беспокойство снаружи нарастает с каждой секундой.

— Хотела бы я сказать, что ошиблась замком, — процедила Нувола и поплелась к выходу из шляпки.

Эта дистанция давалась ей тяжело. Каждый новый шаг Нуволы отчаянно желал оказаться на месте предыдущего. Скуро начал переживать, что за пределами шляпы его не ждало ничего хорошего. Однако неутешительные догадки страшили его не так сильно, как перспектива остаться в красной пожирательнице моли в полном одиночестве. Мышонок не мог быть уверен в том, что шляпка не попробует разнообразить свой рацион мелким грызуном. Поэтому он бросился вслед за ведьмой и прошмыгнул наружу за секунду до того, как дверь затворилась за ним со ржавым и тяжёлым скрежетом.

Глава 3. Центелла

— Признавайтесь, чья это шутка?! — прогремела фея Центелла Даст, указывая на красную шляпку левым мизинцем с длинным и острым ногтем3.

Шляпка, окружённая двенадцатью мечами, съёжилась под лезвиями, словно последний боровик на чемпионате грибников.

— Это не шутка, госпожа, — опять указала на очевидное седовласая помощница Центеллы. — Это шляпка госпожи Уайлд...

Помощницу звали Ликвириция. Заострённые уши и крупные крылья были при ней, но на фею она походила отдалённо. Ещё каких-то двадцать лет назад, когда Ликвириция только начинала работать у Центеллы, её сиреневые глаза светились наивностью и энтузиазмом, а чешуйки её крыльев переливались нежным лавандовым оттенком. Теперь же лицо девушки было бледным, как поганка, а её крылья стали серым тяжёлым балластом, ссутулившим её некогда воздушную стать. Бедняжка уже не помнила, когда летала в последний раз. Или уверенно смотрела в будущее...