- -
- 100%
- +
ПРЕДИСЛОВИЕ
Для восприятия полной картины надо найти причину, а следствие не заставит себя долго ждать. Ведь вся наша жизнь — сплошная череда причинно-следственных связей. Любое движение, поступок или слово ведет к следствию. Сейчас, когда я пишу, понимаю это. А в том далеком 1993 году мне всего десять лет, и я несусь на рынок за водкой для родителей. Худенький, нестриженый и грязный, в огромной отцовской куртке из потертого кожзама, ежедневно избиваемый и по три дня не кормленный, но ничем не отличающийся от большинства своих сверстников.
Хватало в то переломное время всякого. Постсоветская разруха, приведшая к тяжким последствиям… Да что говорить, страшная пора, беспощадная, анархическая. Где супротив коллективизма и дружбы народов выставлялась вперед разобщенность, где каждый сам за себя, наглая обособленность, сметающая преграды, идущая по головам, не знающая морали и границ. Стоит ли говорить о вылезших из ниоткуда «малиновых пиджаках», разборках, путанах, беспризорниках и повальном затуманивании обществом своих мозгов алкоголем и наркотиками? Думаю, не стоит. Потому как речь пойдет не об этом. И повествование вовсе не о лихих девяностых. Хотя употребление моими родителями алкоголя сыграло здесь самую что ни на есть решающую роль.
Но начну я с преступления. Преступления, которого могло и не случиться, если бы не щенок. Но в первую очередь нехватка денег, данных отцом на спиртное, поскольку цены в девяностые росли каждый день, а вернуться домой с пустыми руками — страшнее смерти. И вот сижу я на ступенях убогого чипка, что заполнили тогда рынки, и смотрю на себя в витрину — голодный белобрысый волчонок с вытаращенными, напуганными, блеклыми глазенками, взъерошенный и поливаемый промозглым дождем со снегом. Я в отчаянии всматриваюсь в лица прохожих, но они сухи и враждебны.
Люди плывут мимо тусклым безрадостным потоком, уткнувшись взглядами себе под ноги и лишь изредка поднимая глаза, а в них — вопрос: «Как так получилось, что мы в беде? Мы голодны и обездолены?» Но нет сейчас для них ответа. Все одинаковы. И, несмотря на напускную веселость подвыпивших, зазывающих к себе торговцев, несмотря на потоки музыки из хаотично натыканных тут и там ларьков и танцующих вокруг них алкашей, все хмуро, напряженно, нервно. К любому из толпы поднеси спичку — и будет взрыв.
Ноябрьский ветер гонит рябь по лужам и пронизывает насквозь через тяжелую, набрякшую от воды отцовскую куртку. Ноги в старых кедах промокли, но я ничего не чувствую. И дрожу не от холода, а от страха. Ведь не зажили еще раны от предыдущих приступов отцовской «любви к воспитанию». Под глазом синяк, в ушах — звон от оплеухи, и зад саднит от недавнего пинка «для ускорения». Странно, но мне не жаль себя. Я давно привык так жить. Для меня голод и холод не так страшны, как побои, а побои не так страшны, как детский дом.
В последнее время мне напоминают об этом месте постоянно. Меня пугают им родители, друзья родителей и мои друзья-беспризорники, уже там побывавшие и успешно сбежавшие из застенков. При слове «интернат» глаза их округляются в страхе. А поскольку я мал и лишен пока навыков зрелого анализа, то представляется мне это заведение чем-то вроде пыточной. Лучше уж побои и лишения, чем туда!
Однако сиди не сиди, а надо возвращаться домой. Одна только мысль о реакции отца на то, что я не принес ему «лекарство», как он называл спиртное, вгоняет в ступор, и поэтому я не могу сдвинуться с места. Из забегаловки доносился запах выпечки и жареной капусты. Я втянул его ноздрями, закрыл глаза и побренчал мелочью в кармане. «Эх, были бы эти деньги мои! Я бы купил беляшей…»
Воображение тут же нарисовало картины из прошлого. Из времени «до». Праздничный стол, заставленный советскими деликатесами: оливье, шпроты, печеная курица с картошкой. Такими понятными тогда и такими недосягаемыми в эту минуту. Грезится мне торт, что выносили в конце, после того как все уже наелись, что резали скрупулезно и филигранно и раздавали по головам. А места в животах уже нет — все сыты. И значит, большую его часть соберут с тарелок и отправят в холодильник, чтобы полакомиться завтра. И от этого предвкушения даже спать ложиться как-то радостней.
Не открывая глаз, я нащупал на своей впалой мальчишеской груди крестик, подаренный мне бабушкой. И пока мысли мои направлены в сторону торта, пока еще не омрачены безысходностью ситуации и осознанием предстоящей встречи с отцом — я молюсь. Делать этого я особо не умею и не имею еще никакого понятия о Боге и вере, а потому просто загадываю желание, в конце обязательно «Аминь» и поцелуй.
И загадал я тогда, насколько помню, торт и беляшей, что своим ароматом сводили мой пустой желудок с ума. А когда открыл-таки глаза, передо мной уже сидел он. Щенок. С этого момента и затикала бомба. И была в этом предпосылка к преступлению. Щенок — черно-белый, крупный, обычная дворняга, коих не счесть. Хвост у него толстый и крючком, но, кроме хвоста, ничего больше толстого — кости, обтянутые кожей, мокрой кожей, плешивый, и лапа подбита. То и дело он наклонялся полизать ее, а полижет — и прижимает заискивающе уши, смотрит слезящимися выпуклыми глазами, будто плачет, и елозит по грязи своим толстым хвостом. Я погладил его, а зря, не надо было его трогать, надо было бежать домой, пока не поздно, пока я еще не обезумел, но поздно — погладил. Щенячий хвост забился, разбрызгивая вокруг жижу, а пес тихонько засвистел.
— Что? Голодный? Замерз? — спросил я.
Щенок привстал, прихрамывая, обернулся вокруг своей оси и ткнул холодным носом в мою руку.
Я вздрогнул и вздохнул:
— Нечем мне помочь тебе, самому не лучше…
Щенок задрожал и вскинул лапу мне на колено. Задел карман с деньгами — гулко брякнуло мелочью... Гулко брякнуло в моей голове, словно сигнал к действию — сигнал совершить поступок, за который потом расплата. Расплата, меняющая судьбу.
И то, что только брякало, засвербило навязчивой мыслью: «На бутылку не хватает, и так получать на орехи от отца… Я одинаково буду бит, так почему бы не за дело хотя бы?» К мыслям прибавились плачущие собачьи глаза и одурманивающие запахи из забегаловки. В минутном порыве бесшабашности и ослеплении разума в три коротких прыжка я преодолел ступени и достиг дверей кафе.
Забежал, тяжело дыша, высыпал мелочь на щербатое блюдце и, словно боясь передумать, прокричал:
— Мне беляшей! На все!
Продавщица выпучила на меня хмельные глаза и, жуя жвачку напомаженным ртом, пробурчала:
— Че орешь-то?
Не спеша пересчитав деньги, она хмыкнула, взяла салфеткой два беляша и протянула мне. Это немного разочаровало, но отступать некуда.
— Че орал?..
Щенок все еще здесь, передвинулся на мое пригретое место и лег, свернувшись калачиком.
— По-братски! Не обижайся, что мало…
Он не обиделся. Съел один из двух беляшей и смотрит влюбленными глазами. Второй быстро исчез в моем пустом животе, и все! Теперь домой! Но я уже жалею о содеянном, паника охватывает меня и тоскливо сосет под ложечкой: «Что же я наделал? Что же теперь будет?» Душа от страха ухает вниз и стучится сердцем в животе.
Я обхватил голову руками и зажмурился. Равнодушный ветер задувает в правое ухо, по спине бежит вода, меня трясет от холода и непонятного чувства стыда. Преступление, я совершил преступление! Вот оно.
— Эй, парень… — слышу я голос. — На, возьми!
Я открыл глаза и увидел своего отца. Это он — и не он. Рядом со мной отец, но моложе и без следов алкоголизма на лице. Я в недоумении. Но в руках у него пакет с беляшами, и он сует его мне.
— Не наелся ведь, возьми! Больше ничем помочь не могу, нельзя нарушать хода… Крепись, парень, дальше будет легче… — Он потрепал меня по голове, погладил щенка, а тот, словно узнал его, затанцевал, закружился и заскулил от радости. Затем незнакомец ушел, смешался с серой массой людей, будто его и не было. А я сидел, вздрагивая от неожиданности, словно увидел привидение, и оторопело ел беляши, не забывая подкармливать собаку, которая смотрела в толпу, выискивая глазами растворившегося в ней человека.
А дальше было убийство. Мое убийство. Сначала была дорога, увязавшийся за мной Дружок, как я окрестил щенка, вечереющие улицы города, от этого не становившиеся менее людными, холод, который не было уж сил терпеть, и дождь, который даже не думал прекращаться. Потом захламленная, провонявшая помоями и табаком прихожая. И моя слабенькая надежда на благополучный исход — ведь я ребенок и верю еще в чудеса. А вдруг забудут, куда меня посылали? А вдруг? Да и тот молодой человек, так похожий на отца, сказал, что будет легче. Но чуда не случилось, потому как потом был тот мой отец, что пьянь подзаборная и хочет похмелиться.
Из родительской спальни, хрипло кашляя, бормоча сквозь замятую бороду ругательства, водя красными глазами в полумраке квартиры и трясясь каждой клеточкой тела, он выполз и пошел ко мне навстречу с протянутой рукой, как бы собираясь взять то, чего так долго ждал. Но мне нечего было вложить в эту руку. От страха и предчувствия я сжался, втянул голову в плечи и зажмурился.
— Где? — прохрипел он так близко, что я почувствовал его зловонное, угарное дыхание.
— Я потерял деньги…
На мгновение разлилась тишина. Немая, пропитанная электрическим напряжением тишина. Я приоткрыл один глаз. Отец тяжело дышит, он не верит, он осознает. И в этот момент угораздило меня икнуть. А вместе с икотой, вероятно от ужаса ожидания расплаты, — отрыжка. Предательский дух только что съеденных беляшей невидимым лазутчиком залетел в ноздри отца. И он все понял.
— Жрал? — Он так близко, что борода его щекочет мое лицо, а я отстраняюсь, как привык поступать, когда он бьет меня, и смотрю будто со стороны. Слышу собачий лай — это Дружок почуял неладное и пытается защитить нас.
— Это еще что? — шипит отец и со всей своей непохмеленной силы бьет собаку в живот. Дружок визжит, прячется в ногах, я наклоняюсь, пытаюсь закрыть его собой.
— Он не виноват! За что?.. — закричал было я, но не успел продолжить, потому что прилетело мне в голову, да так сильно, что странно, как я еще остался в сознании. Я упал, а глаза отца совсем помутились, злобой перекосило его лицо, и через мгновение, когда гримаса стала больше походить на улыбку сумасшедшего, он продолжил методично, целенаправленно и медленно долбить в мою голову. Будто хотел расколоть ее и посмотреть, что там внутри. Я не кричу, только пытаюсь прикрыться руками, но это плохо помогает, ведь отец силен, несмотря на свое состояние, да еще и оттягивает мои руки, чтобы ударить в лицо.
Сквозь звон в ушах слышится шарканье. Как в тумане, словно привидение, выныривает из спальни мать. Ничего уже нет от нее прежней, полнотелой, цветущей, всегда наивно улыбающейся. Теперь она — изможденная непрекращающимися попойками баба, со всколоченными волосами, впалыми тусклыми глазами и обескровленным беззубым ртом. Она шамкает что-то в мою защиту, но бессильно, ведь так же боится попасть под горячую руку. Машет рукой и уходит на кухню, там включает воду, и слышится мне бормотание. Что-то вроде «не лезь!» и «убьет ведь пацаненка!»
Экзекуция надо мной продолжается. Здесь не избиение — здесь убийство. Детоубийство. И в глазах у меня от боли прыгают уже огненные мухи, и я уже готов, согласен умереть, лишь бы все скорей закончилось и меня оставили бы в покое.
Тревожный стук кухонной двери, и щуплая рука приятеля отца тянет несмело его рукав:
— Оставь его… есть еще денежка-то, во… смотри…
Отец медленно поворачивает голову, дыхание его прерывисто, немигающий, пустой взгляд выхватывает купюру, зажатую в дрожащей руке.
— Оставь его…
Отец и сам уже потихоньку приходит в себя. Он устал. И глядит с облегчением на банкноту, но кряхтит и в последний раз прикладывается к моей пробитой черепушке. Решающий, видимо, раз, потому что я теряю сознание.
Что-то холодное и мокрое тычется в меня. Дружок, выбравшись из угла, где он прятался все это время, поскуливая, слизывает кровь с моего разбитого лица. Взрослые уже забыли обо мне, и из кухни доносятся обсуждения, чего и сколько брать. Я едва приподнялся и уселся на пятую точку, облокотившись о стену. С равнодушием ощупал голову — лицо всмятку, голова трещит, и все в кровище. А еще сперло дыхание, и к горлу подкатывает тошнота. Я попытался встать, оперся на одно колено, и все вокруг закружилось, запрыгало, тошнота стала нестерпимой, и меня вырвало. Злополучными беляшами, минутной слабостью, моим преступлением, за которое теперь расплата.
Меня рвало и рвало, я заблевал все полы в прихожей. И опасаясь, что отец вместо тряпки, вытрет их мной или собакой, открыл дверь, и выполз на лестничную клетку. И щенок рвался наружу, будто говоря: «Бежим, хозяин! Уносим ноги отсюда!»
Идти мне некуда, но потребность в бегстве — есть. Да и оставаться после того, что случилось, не представлялось возможным. И потому, скрепя сердце и поддерживая руками голову, я встаю и бегу вниз, на улицу. Мысли лихорадочно крутятся в поисках выхода из положения. Кое-как я умылся из лужи и на подгибающихся ногах поплелся подальше от подъезда в сторону вокзала. Теперь должна быть встреча.
Небо клубится сизыми тучами, злой ветер гонит и сталкивает, превращая их в рыхлые комья. Темнеющий горизонт, мерцает лиловым и малиновым, угрожающе шелестят деревья. Я одинок, со мной только щенок, но и в нем нет поддержки. Он так же беззащитен и ранен, как я. Мимо снуют прохожие, и им нет до нас дела — время такое. По краю тротуара дома, в них загораются окна, но дома для нас пусты, а двери закрыты. Безразличное время, глухое и слепое к таким, как я.
Подземный город
Глава 1
2005 год. Время нового мира, зачатков нового формата жизни, время развития новых технологий, где за сверкающими витринами — мировые бренды, а люди на уикенд мотаются за границу. И модно здесь быть волонтером, ведь милосердие и жалость к менее удачливому ближнему — в приоритете, если не у каждого, то у многих. Всего двенадцать лет прошло, и вот тебе — Бог, вера, вот тебе благотворительные организации. Бомжи и беспризорники теперь редкие гости на улицах — прибежищем им стало сострадание человека. Повторюсь, не каждого, но многих. Коснулось это и моей семьи: после скоропостижной смерти отца мать надела юбку в пол, косынку и пошла в православие, а очень скоро, освоившись, и меня привлекла к посещению церкви. А я и не отказывался, всячески содействовал ей, благо не пила больше, да и ладно…
И в этом времени я — светлоглазый, высокий, бледный «ботаник», только выпустившийся из вуза, и горю нетерпеливым желанием работать.
— Поедешь в командировку? Готов? — спросил начальник отдела, промокнув платком потный лоб. — Фуф, жарища! — и погрозил кулаком сломанному кондиционеру.
У стены в ряд сидели четверо. Начальник махнул в их сторону.
— Вот твоя команда, будешь их стажером, так сказать... помощником по хозяйству. Они ребята опытные, подучишься пока, осмотришься…
Я сразу представил, как буду только и делать, что готовить еду и заваривать чай.
— Но у меня красный диплом... — начал было я, но начальник не стал слушать.
— Так ты едешь или нет?
Я кивнул.
— Вот и хорошо! Все, идите, знакомьтесь! — Он замахал руками в сторону двери. — Вылет в воскресенье, в десять утра. Билеты и деньги на довольствие у секретаря. Удачи! — и снова: — Фуф, ну и август!
Мы вышли из кабинета в прохладу коридора.
— Вано, просто грузин! — протягивая руку, представился самый молодой из четверки и улыбнулся белозубо. — А это Семен Андреич, Стас и Василий, просто русские! А вместе мы легендарная четверка мушкетеров! Ха-ха!
Тот, кого представили Стасом, длинный, сухопарый мужик с бородкой, шикнул:
— Шутка уже устарела!
Семен Андреич, мягкий, рыхлый, в мешковатом льняном костюме, добавил:
— Повысили его, вот и радуется, — и, глядя на меня: — Недавно еще на твоем месте был…
— Алексей! — сказал я и пожал руки своим новым знакомым. — А куда мы едем-то?
— Не едем, а летим! В Египет! Там под Сфинксом комнату нашли, надо осмотреть, запротоколировать, ковырнуть что-нибудь, пока власти Египта добро дают!
Говорили они по очереди — Семен Андреич, Стас и Вано, а Василий молчал. Я посмотрел в его сторону вопросительно.
— Мечтатель! — объяснили мне. — Ладно, пошли к секретарю оформляться.
Легко мы познакомились, и легко я стал одним из них. Хорошие ребята, поисковики, романтики, больные своим делом и заражающие окружающих, они были веселые и юморные. Выделялся только Василий — высокий, широкоплечий, с мужественным лицом, он мало говорил и всегда был задумчив, но я быстро привык и к этому. Эта четверка давно колесила по миру и имела за спиной такой багаж опыта и впечатлений, что не всегда могла держать его в себе. Все их разговоры по большей части состояли из баек, шутливых историй, а самое главное — мистики. Все, любой поворот событий, перекраивался в таинственную сказку, полную пришельцев, колдунов и заговоров. Но это только разговоры — на деле же они были настоящими профессионалами, фанатами археологии и высококлассными специалистами.
На сборы нам дали чуть больше недели. Я был в нетерпении и недоумении. Что же взять? Но энергичный Вано отдал мне свой дорожный набор — примус, набор котелков и складной мангал. Остальной инструмент в виде различных скребков, зубил, лопаток и кистей разных размеров мне выдали в конторе. Также объяснили, что руководителем у нас будет некто англичанин Ричард К., и велели слушаться его во всем. (А то знаю я вас, любителей обострять международную обстановку!)
Я уже предвкушал поездку и, вернувшись домой, опешил, когда плачущая мать подала мне повестку в армию. Надо было срочно что-то предпринять. Я понимал: если попытаться сделать освобождение по здоровью, что было реально, учитывая мой диагноз, связанный с той старой детской травмой головы, это займет кучу времени. Обследования, диагностика, анализы. Поэтому прежде всего я решил позвонить Вано — с ним мы сдружились особенно близко, видимо, из-за небольшой разницы в возрасте — и посоветоваться. Этот шустрый, живой малый найдет выход!
Вано на том конце провода сначала расстроился, а потом его осенило:
— Тебе к Григорьичу надо, он тебе практику поставит, будет отсрочка…
Так я и сделал. Съездил в офис и переоформился. Платить мне теперь будут меньше, но это не беда. Зато не в армию! К тому же я уже грезил поездкой, ведь никогда до этого момента не покидал России. А тут — ажно Египет! Я и раньше много читал о нем, и в университете изучал египтологию, но это лишь книги. Вживую хотелось посмотреть. Да и подмывало меня ехать туда, будто кто-то приказывает — «Поезжай! Ты непременно должен быть там!» Удивительно!
Не буду описывать путь, это долго и неинтересно, скажу лишь, что на место мы прибыли вечером, уставшие, голодные, и встретил нас местный гид, прекрасно говоривший по-русски. Он указал места в машине, сам сел за руль, и мы покатили. Я предполагал, что нас повезут сразу на место раскопок, и очень удивился, когда автомобиль остановился возле отеля.
— Надо выспаться!
— Отдохнуть с дороги…
— И поесть, все-таки инклюзив предполагает шведский стол! — Я поражался способности моих коллег договаривать друг за другом.
Отель был среднего звена, немного обшарпанный, с устаревшим интерьером. Номера также не выделялись из общего фона. Кровать застелена не новым, но чистым бельем, шкаф, тумба, телевизор и стол — вот и все нехитрое убранство. Молодой араб принес ужин, на удивление обильный и вкусный, я поел и лег спать. Несмотря на усталость, мне всю ночь не спалось, преследовало предчувствие — плохое предчувствие, — и наутро чувствовал я себя как разбитая телега. Друзья же выглядели свежими и отдохнувшими.
— Что, не спалось? — увидев меня, засмеялся Вано.
— А ты хорошо спал, когда впервые по заданию поехал? — заметил Стас и с высоты своего роста потрепал его по темным волосам.
— Ну, это когда было!
— Девочки, не ссорьтесь! — шутливо оборвал их Семен Андреич. — Поехали!
Мы залезли в желтый микроавтобус, и нас повезли на место работы. Ехали мы довольно долго. Я таращился в окно, пытаясь отыскать местные достопримечательности, но видел только отели разной степени благоустройства, высотные здания из стекла и бетона да ничем не примечательные дома местных жителей.
— Вот и Нил! — пихнул меня в бок Вано.
Я увидел главную реку Африки и пожал плечами:
— Ничего особенного, грязно…
— Дальше пойдут трущобы, там вообще смотреть нечего…
Промелькнули однотипные дома горожан, и вот наконец пустыня. Холмы, голубое небо, желтый песок. Приехали! В автобусе работал кондиционер, но было влажно и душно. Сейчас же, на выходе, меня обдало таким горячим воздухом, что я поперхнулся. Сказать, что было жарко, — не сказать ничего. Встретил нас мужик средних лет с седыми бакенбардами и трехдневной щетиной.
Он широко улыбнулся и по-английски сказал:
— Добро пожаловать! Следуйте за мной, я вас провожу.
Я знал английский, поэтому ответил:
— Здравствуйте, куда идти?
— Сейчас все объясню! — и он повел нас к Сфинксу. Еще издали я заметил возле его левой лапы что-то вроде строительных лесов. Англичанин говорил, а я переводил ребятам.
— Месяц назад один неудачливый турист провалился здесь под плиту. Все подумали, что ему конец, и каково же было удивление, когда из-под земли послышался крик в десяти шагах от места, где он исчез. Мужика с горем пополам достали. Вызвали нас, мы тут неподалеку в пирамиде работали, посмотрели, а там монолитный тоннель, узкий, конечно, но длинный, а в конце дверь цельногранитная. Ни ручек, ни выступов, ухватиться не за что. Ковыряли мы ее долго — ни в какую! Зазоров нет, в щель даже лезвие ножа не входит. Тут бы все и закончилось, но кто-то облокотился на нее — и она сдвинулась! Оказалось, вращающаяся конструкция. Мы поднажали, и нам удалось открыть ее. А за дверью огромная камера и еще три двери, но те не открываются, как мы ни старались. Пришлось вызвать специалистов из других стран, но никто так и не понял, как их открыть. Вспомнили про русских — не в обиду, друзья, вы знаете политическую обстановку. Вы парни смекалистые, на вас теперь вся надежда!
Так, за разговорами, мы подошли вплотную к деревянному ограждению. Все вокруг пестрело спекшимися от жары разного размера палатками, мангалами и разбросанными личными вещами работников археологии. Тут и там они сновали, суетливые, разнообразного вида и национальностей, несмотря на жару, готовили завтрак на костре, перекликаясь между собой на разных языках. Знойный ветер нещадно дул, поднимая вверх мусор.
— Вот где дружба народов! — сострил Вано. — А мы все Союз вспоминаем!
Англичанин посмотрел вопросительно, я перевел, он хихикнул и, выставив руку вперед, имитируя Ленина, пошел. Мы за ним. Подошли к могучей лапе Сфинкса. Огромная плита возле нее была отвернута и стояла вертикально.
— Тоже вращающаяся конструкция! — пояснил англичанин и посветил фонариком в проем. — Находка там, но это потом, сначала обживитесь…
Растянули палатку, установили мангал и сели возле, ожидая. Дышать было нечем, каждое движение сопровождалось волной липкого пота и одышкой. Мы взмокли. Через короткое время я начал ощущать на коже пощипывание, а пот, сбегая по лбу, затекал в глаза.
— Спрячься в палатку, не то сгоришь! — заметил мое состояние Семен Андреич. — Тебе все равно здесь оставаться…
— Как? — опешил я.
— Ты пока тыл прикрываешь, учись, студент, но не переживай, с тобой будет Вано. Если понадобитесь, позовем…
Потом старшие товарищи ушли, оставив нас заниматься хозяйством. Точнее, Вано должен был показать мне, что к чему на импровизированной полевой кухне. До вечера мы промучились от духоты. Нас одолевали мухи и потоки пота, о том, чтобы выйти наружу и заняться своими непосредственными обязанностями, и речи быть не могло, разговаривать также не было желания. Все существование сводилось только к борьбе с жарой. Я то и дело словно в спячку впадал, а когда выныривал — снова раскаленный воздух, снова мухи и пот.
Наконец стало темнеть, солнце, освещая небосвод багряным заревом, уходило, а вместе с солнцем постепенно это место покидал и зной.
— Интересно, что же там? — задумчиво проговорил Вано.
— Вот дождемся их и узнаем…
Вано вздохнул нетерпеливо:
— Ну сколько можно ждать! Эх, ладно, пойдем учиться прислуживать господам нашим, мать их ети…
Мы выползли. От песка исходит жар, как от нагретой сковороды, но в целом стало легче. Мягкий ветерок колышет палатку, воздух уже свежее, и назойливая мухота разлетелась по своим закуткам на ночевку. Развели костер, поставили котелок и наварили полевой бурды. Вскоре из-под лапы Сфинкса стали появляться люди. Они разбредались по своим стоянкам, где такие же, как мы, уже ждали их с ужином. А наших все не было. Вано тревожился и с надеждой вглядывался вдаль — по всему было видно, как ему хочется расспросить ребят. И вот показались знакомые фигуры. От радости Вано вскочил и побежал навстречу, и я вижу, как, поравнявшись с ними, он без умолку, возбужденно жестикулируя, задает вопросы, а они смеются: