- -
- 100%
- +
Встал я с первыми лучами света, пробившимися из узкого окошка, и на цыпочках прошел через спальню, где на сбившихся простынях еще спала Азанет. Темные волосы ее разметались по подушке, губы приоткрылись, словно зовя к поцелую, и я не сдержался. Влекло. Сел на край постели и быстро, словно боясь спугнуть момент, поцеловал ее, будто клюнул, а затем, осмелев, впился губами, задержавшись, не в силах оторваться и чувствуя дремотный, сладкий запах ее кожи. Она проснулась, пару секунд еще отвечала на мой поцелуй, но потом пришло осознание, оттолкнула резко, с силой:
— Выйди! Выйди немедленно!
Я подчинился, ушел в гостиную и встал у двери, часто дыша. Кровь ударила в голову — и стыдно, и досадно быть отвергнутым. Стук колен об пол. Азанет молится, но до меня доходит лишь одна фраза: «Ведь я жена ему!» «Кому жена? Тому пришельцу?» — Все перемешалось в голове, мысль, что Азанет может уже принадлежать кому-то другому, ревностью, словно острым ножом, входит в сердце.
Спустя некоторое время она вышла как ни в чем не бывало, лишь глаза раскраснелись от слез, но бодра, весела и нарочито радостно говорит:
— Пойдем гулять! — Не дожидаясь ответа, схватила за руку и потащила к выходу.
— Да я же не одет! — подхватывая ее настроение.
— На, одевайся! — И протянула через мои бедра кусок материи. — Это все, что тебе здесь нужно…
Время потянулось как сладкая патока. Шли дни, и мы больше не возвращались к поцелуям или проявлениям чувств, в основном гуляли по городу, и Азанет знакомила меня с местными достопримечательностями, устройством города и людьми. Много смеялись, много дурачились, а по вечерам, беседуя томно и сокровенно, узнавали друг друга, и все бы хорошо, но я был уже влюблен. Воображение рисовало другие картины, ведь в пылу молодости мне было мало дружбы. На прогулках ее ладонь в моей руке жгла огнем, а от взглядов, которые она бросала на меня украдкой, на душе пели птицы. Я чувствовал, что она также ко мне неравнодушна, но что-то мешает. Ощущалась во всем ее хрупком существе какая-то недосказанность, продуманность движений и опаска.
— Азанет, откуда ты знаешь русский язык? — спрашивал я.
— Меня учили ему с детства… — отвечала она и переводила разговор на другую тему.
Погода в городе стояла всегда одинаковая, не жаркая, не холодная, и мы, праздно бродяжничая по улицам, всегда заходили в храм, где вставали на колени и молились. Не знаю, о чем молилась Азанет, я же молился о сближении с ней. Все мое естество горело, задыхалось от ее близости, ничего я уже не видел вокруг, только устремленные ввысь глаза, колышущуюся в волнении грудь и нежные губы, беззвучно шепчущие молитву. Не припомню, сколько времени мы так жили, но в какой-то момент то ли луна встала в такую фазу, то ли терпение мое лопнуло, но я решился на разговор.
Как всегда, вечером, сидя на кухне, попивая вино и разговаривая обо всем на свете, я заметил, что Азанет выпила особенно много и от этого особенно хороша, а еще — что горят ее темные глаза внутренним огнем уверенности, что она любима… Краска то и дело приливает к ее щекам, и я смотрю на нее во все глаза, потом хватаю ее руку и прижимаю к губам. Она краснеет еще больше, пытается ее выдернуть, но я держу крепко, боясь снова быть отвергнутым, и от этого страха, отводя глаза, шепчу:
— Азанет, что мешает нам быть вместе? Ты замужем?
Она все же выдернула руку и вскочила, отвернулась к стене, а фигура ее выдает напряжение. В отчаянии я упал на колени:
— Не мучай меня, прошу, скажи, ведь я люблю тебя!
Азанет повернулась медленно, будто нехотя, посмотрела холодно, а в глазах огонь:
— Встань!
Но я схватил ее за платье, от нерешительности неся околесицу, такую, какая может прийти на ум только в юности, рожденная не растерянным еще романтизмом:
— Азанет, будь моей женой! Если ты замужем, разведись, ведь разводятся же пары… или оставь в покое… иначе зачем мне все это? Зачем все эти прыжки во времени…
Она не дала договорить, вдруг обмякла, выдохнула и упала на колени тоже. Рука ее потянулась к моим волосам, она утопила в них руку, притянула меня и прижалась щекой к моей щеке:
— Как же я скучала, Лёша! Я было забыла, какой ты… Но вот Создатель свел нас вновь! — Она дрожит, шумно вздыхает и говорит, каждым словом удивляя меня. — Завтра, завтра я пойду к нему… посоветуюсь, а пока, ох, глупая я, глупая, ведь знаю наперед, что ничего хорошего из этого не выйдет! Ты предашь меня рано или поздно…
От страсти и нетерпения я плохо слушаю ее. А зря! Но вдруг она вскочила, подняла меня с колен и проговорила, утирая слезы:
— Иди, оставь меня пока, завтра все решится, а сейчас я хочу побыть одна… — и выпихнула меня из дверей. — Одна!
В отупении, снедаемый злостью на свою слабость и ревностью, я присел на пол, облокотившись на дверь. Там, за ней, Азанет молилась, а в моей голове больше вопросов, чем ответов. «Азанет знала меня раньше?» «Кто ее муж, если такой имеется?» «Если это пришелец, то зачем ей идти к нему? Да еще и за советом?» Мозг мой лопался от мыслей, душа разрывалась на части от любви, а тело ныло, будто от тяжелой работы, и я прополз на тюфяк, чтобы забыться тяжелым сном.
Мне снилась Азанет. Она звонко смеется в тощих руках Пришельца, а он сидит на огромном троне и держит ее, словно младенца. Лицо его сине-голубое, не выражает эмоций, она же обнимает его крепко за шею и покрывает поцелуями его лицо, глаза, нос, губы, вытянутый, высокий лоб. Она смеется и шепчет ему слова любви, а я в гневе. В ревности и оскорбленном самолюбии хочу убить его и вытягиваю уже руки вперед, собираясь задушить, вцепиться в это наглое, страшное лицо. Он смотрит, словно ухмыляясь, а я не могу сдвинуться с места. В бессильной злобе кричу, зову любимую, но ни звука не слышится из моего разинутого рта, и Азанет не слышит меня, а все крепче прижимается к худощавой фигуре, все жарче объятия и поцелуи. Пришелец же сидит как истукан, ни один мускул не дрогнет на его лице, лишь глаза потемнели, словно от боли. Внезапно он встает, держа на руках молодое тело, с тоской смотрит на меня, на Азанет и вкладывает ее в мои руки. Я держу крепко, словно хищник добычу, а она наконец увидела меня, смотрит нежно, с любовью — «Лёша!» — Поворачивается к пришельцу, словно прося прощения, тянет к нему жалобно руки. — «Лёша!»
— Лёша! — кто-то треплет мое плечо.
— Азанет! — Я открыл глаза и с тревогой всмотрелся в ее глаза, словно ища там следы своего сна, но они сияют.
— Лёша, я была у него, все в порядке, мы можем пожениться!
От радости сердце мое защемило, я тут же забыл свой сон, вскочил, схватил ее на руки и, словно пушинку, закружил по комнате, и мы смеемся счастливо, а через несколько дней — свадьба. Церемония прошла тихо и быстро, мы забежали в храм и так же быстро убежали, как только нас скрепили узами брака. Там мы впервые поцеловались и с той минуты не отрывались друг от друга. К моему удивлению, Азанет оказалась девственницей, и, лежа в ее объятиях, я недоумевал: «Была ли она замужем, и что связывает ее с тем существом?» Но молодость и страсть делали свое дело, я быстро забывал свои сомнения, отдаваясь только любви. Мы не ели, почти не спали, жили друг другом, дышали…
Азанет отдавалась мне целиком, без оглядки и утайки, словно боясь спугнуть что-то и желая продлить момент близости, испить его до дна. Я же изучал ее жадно, сантиметр за сантиметром, вдыхал ее, пил с нее, ел с нее, и не было даже секунды, чтобы я не коснулся ее кожи пальцами, руками, губами. Она вздрагивала, и мы растворялись в смятой от бессонных ночей постели снова и снова. А потом она спала — нагая богиня, блестящая от пота, невинная и обольстительная, таинственная и доступная, с рассыпавшимися, спутанными волосами, сладко пахнущая полевыми цветами. А я смотрел на нее с гордостью обладателя — «Моя!» — сам не веря себе, умилялся подрагиванию ее темных ресниц, разбрасывающих тени по векам, обнимал ее, снова будил, не в силах наполниться ею до конца, до дна испить свое счастье.
Проходили дни, недели, и я совсем забыл про Пришельца, про то, что он говорил, да и важно ли это? Не выходя из дома, мы только и делали, что валялись целыми днями в постели, лишь я и Азанет. Забыли мы обо всем, и я, и она. Но в какой-то момент пришлось вспомнить. Я увидел, что не стало в ней прежней легкости, словно ждет она чего-то, и ожидание это давит на нее изнутри, и на меня оно давило смутным предчувствием. Это беспокоило меня, и я стал приставать к ней с расспросами, но Азанет только улыбалась, смотрела на меня влажными, печальными глазами, обнимала, целовала и шептала нежные слова.
А в один из дней я проснулся и понял, что ее нет рядом. Постель еще сохраняет очертания тела, повсюду ее запах, но нет ее самой. Я походил по дому, поискал, мрачно кололо в области груди предчувствием, но вот хлопок двери — она! Смотрит с прищуром, заглядывает в глаза, будто стараясь найти ответы, мучающие ее, затем вздыхает протяжно, будто решаясь.
— Тебя зовут! — Она махнула рукой в сторону пирамиды. — Иди, я подожду тебя здесь... возвращайся! — И глянула так, что на душе стало жутко и пусто.
Глава 3
Я пошел. И, шагая по улице, видел, как изменился город: люди словно попрятались, вокруг тихо, лишь иногда случайный прохожий забежит в дом, озираясь и прикрывая плотно дверь за собой, да брякнет что-нибудь за ставнями. Базара нет, детвора не щебечет у озера, улочки выметены и будто звенят чистотой и безмолвием. Люди к чему-то готовятся, но к чему? Ступени пирамиды, крутые и опасные, и снова мне лезть по ним, но делать нечего, встаю на карачки и знакомым уже способом ползу, как паук. Меня ждут.
Существо не пряталось больше, и, глядя в его мутные глаза, чувствовал я ненависть и страх. Он же смотрел поверх меня через раскрытый проем на город, и вся его фигура напряжена до предела.
— Пришло время строительства пирамиды и исхода. Это то, ради чего ты здесь… — говорит он, снова выстреливая словами в моей голове.
— Не понял... я буду руководить строительством?
— Нет, строить будет вот это! — Он поднял палку, напоминающую скипетр, над головой. — Ну, и аборигены с поверхности, ведь давно пора им напомнить, что такое труд.
Я возмущен:
— А чего вы хотели? Столько лет кормили людей, конечно, они расслабились... а что за жертвы, кстати?
— Человеческие…
Я чуть не задохнулся.
— Человеческие? Люди ради вас убивали себе подобных?
Пришелец оторвал взгляд от города и уставился на меня с недоброй усмешкой в блеклых глазах. Стало не по себе.
— С чего ты взял, что кто-то кого-то убивал? Они отдавали право первой ночи со своими невестами, а также ребенка — первенца. Взамен получали беззаботную жизнь. Их все устраивало, и даже больше чем устраивало, они были счастливы, считая такую цену ничтожной, и очень огорчились, когда узнали, что их жертвы больше не нужны…
Он помолчал и снова уставился на город, а из дальнейшего его рассказа я понял, что…
На самом деле женщин с поверхности никто не брал силой, их же новоиспеченные мужья укладывали их, обкуренных наркотиком, на алтарь, что спускался вниз с помощью механизма и привозил в здание, которое Азанет назвала домом терпимости. Там, безо всякого насилия, им вводилось мужское семя и происходило зачатие, затем благополучно они возвращались обратно, вынашивали, и наступал черед путешествия младенца. Его также клали на алтарь, он спускался, но, в отличие от матери, не возвращался, а оставался в подземном городе. Здесь он жил в том же здании, только в другом крыле, рос, а затем его отселяли в свой дом.
— Азанет тоже? — не удержавшись, спросил я.
— Нет, Азанет другое…
— Но зачем вам это нужно? Первая ночь, первенец…
— Не знаю, поймешь ли ты? Впрочем, все равно расскажу, даже если не поймешь… пока… Началось все задолго до этого дня, много тысяч лет назад. На земле еще не было привычных тебе хомо сапиенс, а лишь прототип человека. Вы называете их неандертальцами, я же именую такое существо — Адам. Адам — грубый, неразвивающийся вид, не имеющий речи, не человек, почти животное, к тому же агрессивный… Ему нужна была Ева. И после тщательного отбора нескольких сот особей и сокрытия их в африканской пустыне с помощью мутогенов родилась Ева. Остальных пришлось убить, введя вирус, ведь, будто поняв, что Ева появилась ему на замену, Адам всячески пытался ее уничтожить и сделал бы это в конце концов — наделенная большим умом, Ева слабее физически. Так вот, после вымирания Адама остается новый, более совершенный вид человека. Теперь уже разумного.
Они не хотели жить в пещерах и научились строить дома. Не сразу, но пришло осознание уюта и тепла. Заниматься охотой и собирательством долго и не всегда удачно, потому освоили скотоводство и земледелие. Стали жить групповыми поселениями, вот-вот последует полное развитие. Но вдруг все остановилось — дальше прогресса нет! Даже колесо не изобрели! Проанализировал их состояние и понял: эти люди ограничены в эмоциях, замкнуты в рамках традиций и устоев, малодушны и руководствуются больше инстинктами. Совсем простыми: голод — поесть, жажда — попить, холод — согреться. А также инстинкт самосохранения и размножения. И вроде у них есть музыка, танцы, но примитивно, и только в ритуалах. Прожитый день ради прожитого дня, прожитая жизнь ради прожитой жизни. А вместо веры в Бога Единого понаделали себе идолов, каждый из которых покрывал какую-то их слабость. С этого начался их путь назад.
Работать им расхотелось, ведь божок плодородия, если его хорошо задобрить, и так даст урожай, а божок охоты, если помолиться как следует, поможет поймать дичь. К тому же истукана всегда можно наделить любыми человеческими особенностями характера, нет еды — серчает, есть — доволен… Не надо думать, не надо анализа… Постепенно окультуренные поля заросли сорняком, да и скотина повывелась — наступил голод. Никакие молитвы идолам не помогали им добыть себе пропитание. В ход пошли человеческие жертвоприношения и еще каннибализм. Пришлось устроить потоп. Снова отобрано несколько сот особей, и укрыты они в ковчеге…
Я вспомнил свой сон и в нем загадочную фигуру, перегоняющую Луну к Земле. «Да какое он имеет право решать, кому жить, кому умереть?» — Меня затрясло от негодования. — «Он вообще с другой планеты, а ведет себя словно хозяин!»
Пришелец посмотрел на меня грустно:
— Эти люди изначально были обречены. Им попросту не хватило бы творческого развития, смекалки что ли, чтобы выжить. И вот надо все начинать сначала, воспитывать как малых детей, шаг за шагом идти наверх, к светлому будущему…
Я хмыкнул, а про себя подумал: «Где-то я уже это слышал, но ничем хорошим это не закончилось!»
Пришелец, очевидно, читал мои мысли, потому что ответил:
— Ты прав. И здесь ничего не получилось. Они созданы заново, для них построены города, люди — человечество — в очередной раз пошло не по тому пути... В силу лености и предрассудков эти люди размножились, но… человек опять в ступоре, снова идолы, снова лень и отсутствие прогресса… снова, как по спирали, назад. Так можно бесконечно, но нашелся выход — новый мутоген. Он дает людям новые возможности — мыслить творчески, ценить красоту, развиваться духовно, созидать…
В пылу юношеского максимализма от всего услышанного мне хочется задушить его, но лишь спрашиваю:
— Но что будет с теми, что без нового гена — они будут истреблены? Как и предыдущие?
— К сожалению, да, этот подвид слишком жесток, глуп и ограничен, а потому опасен для нового человека. Ведь каждый последующий тип гораздо слабее и неприспособленней предыдущего, хотя и умнее.
— Но ведь можно как-то решить этот вопрос! Вывести людей тайно, ночью, поселить их где-то, где они будут в безопасности. Земля большая!
— Нет, новая Ева имеет один побочный эффект: люди, рожденные с этим геном, в основном светлоглазы и светловолосы — как ты. Выводить их, не избавившись от старого образца, слишком опасно… Старый подвид чует их за версту! Это уже пройденный этап…
— И что?
— Теперь поля твоей родины устланы холмами-могильниками. Выжить новому виду удалось только после полного уничтожения первородного населения.
Я злюсь:
— А вам никогда не приходило в голову, что все проделанное слишком жестоко? Возможно, не стоит вмешиваться в процесс эволюции и дать людям возможность развиваться самим? Наверное, это заняло бы больше времени, но зато обошлось бы без жертв!
Он злится не меньше меня:
— Эволюция — чушь! Все в мире циклично и рано или поздно возвращается к первоистокам. Это! — он указал длинным пальцем вверх, — тупиковая ветвь развития, убивающая сама себя, рано или поздно они вымрут и без вмешательства! И только убив их, можно дать шанс выжить новым людям, хомо сапиенс моралис, таким, как ты. Как Азанет…
Волной гнева захлестнуло меня, не было уже сил сдерживаться, особенно при упоминании имени жены.
— А вы у нас спросили? Нужна ли нам эта жизнь такой ценой?
Существо не стало слушать, посмотрело с жестким блеском в глазах:
— Не ты решаешь, и не я… Творец! Поэтому я начинаю строительство пирамиды, точно, математически выверенной конструкции для максимальной эффективности, там, наверху. На ее пике будет установлена верхушка с взрывателем, но взрыватель этот не такой, как ты привык понимать. Разрушений и погромов не несет он, а, действуя на ДНК, сжигает лишь человека… Не волнуйся, боль там секундная, их мгновенно сотрет в порошок, они мало чего почувствуют. Таким образом мы сотрем с лица Земли население Африки и Азии…
Я стою заторможенный, мне кажется, что все это не со мной происходит, и хочется ущипнуть себя. Словно издалека доносятся слова Пришельца:
— Твоя задача вывести народ из-под земли тогда, когда пылевое облако рассеется…
— А вы? Где будете вы?
Пришелец смотрит устало:
— Буду в эпицентре взрыва. Без меня ничего не получится, я детонатор…
Я брел домой в равнодушном отупении и с мрачными мыслями в звенящей пустотой голове. За плотно закрытыми ставнями новая Ева, новый генноинженерный эксперимент затаился в ожидании. Люди знают уже, что грядут перемены, грядет исход, и это страшит их. «Как я буду выводить их, ведь я даже не знаю языка, на котором они говорят? Сколько времени потребуется для постройки пирамиды, этой скрытой угрозы?» и «Почему существо с другой планеты так озабочено выживанием человечества? Даже ценой собственной жизни? Надо получше расспросить Азанет!»
Она ждала. С волнением, с покрасневшими от слез глазами бросилась ко мне в объятья.
— Прошу тебя, Лёша, не меняй ничего!
Я отодвинул ее в сторону, посмотрел ей в лицо, будто в поисках ответов.
— Кто он тебе, жена моя, и кто ты сама? Какую роль играешь здесь ты?
— Я такая же!… — высунула язык, на корне которого — диск, в точности как у меня. — Мне было пять, когда я чуть не проглотила его, и тогда впервые я попала сюда.
— Хм, значит, ты здесь не первый раз?
Она кивнула.
— Но больше ничего не могу сказать тебе… я поклялась…
Я приобнял ее, погладил по волосам.
— Ты не ответила мне на главный вопрос: кем для тебя является тот марсианин?
Она почему-то хмыкнула:
— Марсианин? Ну, пусть будет марсианин… Он дорог мне не меньше, чем ты, и доверяю я ему не меньше. И ты доверься… ради меня хотя бы…
Я поцеловал ее в щечку, и мы еще долго сидели, обнявшись, и я клялся ей в вечной любви, но думал о своем и вскорости озвучил свои мысли, все по той же причине молодости и пылкости порывов:
— Ведь можно же предотвратить это массовое убийство!
Азанет вобрала судорожно воздух и вскочила.
— Ты так ничего и не понял! Знаю, тебя не переубедишь… не в первый раз… потому будь что будет!
Ночью я не спал. Лежа в тишине и прислушиваясь к дыханию жены, обдумывал свои действия. Ни разу не видев людей с поверхности, не зная их, я уже жалел их, и в душе кипело возмущение. «Какие-то марсиане (я был убежден, что существо с пирамиды — с Марса, видимо, из-за сна, где он гнал Луну к Земле именно оттуда) убивают людей на Земле, на чужой им планете! На Марсе, наверное, всех уже прикончили, вот и лезут сюда! Захватчики! Колонизаторы! Называют людей так, не стесняясь — «подвид, тупиковая ветвь, подопытные!» Развели здесь ферму по выращиванию генофонда Земли! На Марсе надо было выращивать! Прикрывается Богом. Но Бог милосерден и никогда не допустил бы такого… убить население целого континента!» Сердце колотилось от возмущения и ухало при этих мыслях в ревнивом, горячем порыве убить того, кто занимал их.
Под утро я все же уснул, но поверхностно, полубредово, и приснились мне пирамиды, и хожу я вокруг них, а вокруг ни души, ни людей, ни огонька на горизонте, лишь ветер и нетронутые пески. Здесь давно не ступала нога человека. Я кричу что есть мочи, зову кого-то, но только завывание ветра в ответ. Я один. Вдали черная точка, приближается, превращаясь в легкую фигурку Азанет, я радуюсь, машу руками, бегу навстречу. Она не видит меня. Она слепа и глуха к моему зову. Она поет. Красиво, мелодично, выводит грустную песню. Кто-то с силой хватает меня за плечо и поворачивает. Азанет! Она же, только будто старше, лицо ее темно и зло. Кричит: «Ведь я же просила не менять ничего!» Я проснулся. Моя любимая, юная Азанет сидит рядом и поет. Голосок ее дрожит от слез, но она старается, и выходит очень трогательно.
— Ты плачешь? Перестань! — Я обнимаю ее, целую заплаканные глаза. — Скажи, что мне сделать? Ради твоей улыбки я готов на все!
Она помотала головой:
— Ничего не надо, просто люби, люби меня вечно…
Я снова клянусь ей в вечной любви, а в окно проглядывает новый день, и новые задачи ждут меня.
Прежде всего я намеревался посетить библиотеку, а Азанет, естественно, вызвалась проводить. Но, придя, я удивился, как мало здесь литературы, способной ознакомить меня с местными обычаями и культурой людей, которых, по убеждению Пришельца, я должен был выводить наружу. На кусках папируса и глиняных табличках нанесены письмена на незнакомом мне языке. Хотя в университете я и изучал типы написаний на языках древних цивилизаций, но этот видел впервые. Пришлось спросить Азанет:
— Кто это писал? — Она махнула в сторону пирамиды. — Он! Тогда понятно, на марсианском написано!
Стали доставать по очереди свитки.
— Это Библия — Ветхий Завет, псалмы, а вот и словарь!
Я посмотрел вопросительно, а Азанет возмутилась:
— Чего ты ждал? Их история только начинается, нет еще ни великих романов, ни од, и поэм нет. А вот это, — она махнула в сторону груды исписанного папируса, — все, что им нужно знать. — Протянула одну из табличек. — На, грызи гранит науки!
Мне стало смешно, я поцеловал ее белую ручку и принялся за обучение.
Каждый день в тиши библиотеки Азанет помогала мне во всем, подсказывала, тестировала, и скоро я выучил язык, к тому же, учитывая мои способности, для меня это не составило никакого труда. Я проштудировал то немногое, что было здесь, вдоль и поперек, но народ подземного города по-прежнему оставался для меня загадкой. Чужаком я чувствовал себя здесь и не понимал уже, зачем выбрали для такой ответственной миссии — вывести целый испуганный народ на поверхность — именно меня. Не было тогда для меня ответа на этот вопрос.
В один из дней, когда впечатление от разговора с Пришельцем уже почти стерлось и о миссии своей я уже и думать забыл и больше занимался Азанет, чем учебой, меня вызвали. Пришелец выглядел еще более уставшим, чем в день нашей последней встречи, но во взгляде ликование, а в руках устройство, похожее на скипетр.
«Пирамида почти достроена», — пронесся его голос в моей голове. Я удивлен. — «Пошли, покажу, как она строилась, знаю, тебе любопытно…»
Идем. «Интересно, сколько ему лет?» — думаю я.
— Я уже сбился со счета, — отвечает он, напоминая, что способен читать мысли.
«Надо аккуратней думать».
— Да, ты прав!
Мы выбрались на поверхность. Зимняя, пустынная ночь ледяными ветрами и небом, усыпанным звездами, встречает нас. В положенном месте белеет недострой. Там, внизу, я никогда не задумывался над тем, как истосковался по привычным вещам, что дарованы нам, живущим на земле. Природа, погода, какой бы она ни была, запахи, звуки — все для нас. «Интересно, там, на его планете, какое все?» — опять непроизвольно думаю я.
— Что «все»?
— Ну, пейзажи хотя бы.
— Сейчас на моей родине пустыня, почти как здесь, но когда-то все там изобиловало водоемами, растительностью, и полно было всякой живности... а еще зимой выпадал снег, а летом все расцветало и пели птицы…
— Что же случилось? — спрашиваю я удивленно.
— Катастрофа, но ты все узнаешь потом…
Я тут же делаю выводы.
— Значит, вы создаете теперь на Земле подобие своей планеты?
— Всего лишь направляю человечество в нужное русло, создал все это не я…
Но меня уже не остановить.
— Да вы варвар! Грубо вторгаться в чужую экосистему, разрушать, уничтожать!.. Динозавров тоже вы истребили? — Во взгляде Пришельца усмешка. — Кстати, а почему вы в одиночестве? Где ваши собратья по разуму?