- -
- 100%
- +
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
Главный редактор: Яна Грецова
Руководитель проекта: Дарья Башкова
Арт-директор: Юрий Буга
Редактор: Марина Кокта
Корректоры: Зоя Колеченко, Ольга Улантикова
Дизайн обложки: Денис Изотов
Верстка: Кирилл Свищёв
Фотография на обложке: Милева Марич и Альберт Эйнштейн, 1912, библиотека Швейцарской высшей технической школы Цюриха
Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®
© Slavenka Drakulić and Fraktura, 2016.
All rights are represented by Fraktura, Croatia
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026
* * *
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
На кухне
1914
Милева сидит за кухонным столом. Лето. Раннее утро. Через открытое окно проникает ночная прохлада.
Она ладонью разглаживает исписанные от руки листы бумаги. Знает, что они от Альберта, но переворачивает их и изучает подпись, словно все еще не веря, что он мог что-то такое написать. Хотя ей и трудно поверить, она слишком хорошо знает почерк своего мужа: наклонные буквы, характерные витиеватые L и N. В его почерке так много завитков, что даже фальсификатору было бы трудно его подделать. Если бы Альберт подписался только буквой А, она бы все равно поняла, что это от него. Она получила достаточно его писем, много раз видела, как он вычурно подписывается. Глядя на послание, полученное вчера, она не ощутила, что в какой-то момент он остановился и засомневался. Напротив, почерк ровный, рука уверенная. Милева узнала даже синие чернила, – она приобрела их для него в Цюрихе, в писчебумажном магазине, где обычно покупает бумагу в пачках и школьные тетради для Ганса Альберта.
Она читает письмо, которое вчера принес коллега мужа – Фриц Габер[1]. Альберт, как настоящий трус, не осмелился вручить его лично.
Берлин, 18 июля 1914 года*[2]
Условия:
A. Ты будешь заботиться:
1) о том, чтобы моя одежда, нижнее и постельное белье всегда были чистыми;
2) о том, чтобы я получал трехразовое питание у себя в комнате;
3) о том, чтобы моя спальня и кабинет содержались в порядке, а особенно, чтобы моим столом не пользовался никто, кроме меня.
B. Ты откажешься от всех личных отношений со мной, если только это не потребуется по социальным причинам. Особо ты будешь воздерживаться от:
1) моего общения с тобой дома;
2) совместных путешествий.
C. В отношениях со мной ты будешь придерживаться следующих правил:
1) не будешь ожидать от меня близости и не будешь меня ни в чем упрекать;
2) перестанешь со мной разговаривать, если я тебя об этом попрошу;
3) немедленно и без протестов покинешь мою спальню или кабинет, если я этого потребую;
4) не будешь подрывать мой авторитет перед нашими детьми ни словами, ни действиями.
«Это просто письменное подтверждение ситуации, в которой я оказалась, – думает Милева. – Если не соглашусь на эти унизительные условия, то совместной жизни придет конец».
Она кладет бумаги на стол и подходит к окну. Опирается на деревянную раму. Затем касается пальцами стены, как будто боится упасть. Чувствует необходимость дотронуться до чего-то прочного и неизменного. Словно ей требуется подтверждение, что она здесь, что жива. Сознает, что в ночной рубашке и с растрепанными волосами выглядит жалко. Но на кухне пока нет никого, кто мог бы увидеть, как она неуверенно двигается и часто моргает, пытаясь сдержать слезы. «Я больше не могу плакать, – говорит она себе. – Мне надо взять себя в руки и решить, что делать».
Милева глубоко вдыхает утреннюю свежесть. Окно кухни выходит во двор. Берлинский серый – так она называет мрачный цвет фасадов, улиц, дворов. В этом городе ей не хватает вида на горы и зелень, к которым она привыкла в Цюрихе. Ей не хватает света. Ей не хватает воздуха. Запах вчерашнего ужина – жареных сосисок и картофельного салата – все еще тянется по кухне. На плите жирная сковорода и фарфоровая миска с остатками еды. Хлеб на столе зачерствел. Служанка Фрица и Клары[3] Габеров – друзей, к которым она с мальчиками приехала дней десять назад, – еще не пришла. Милева и сама могла бы вчера вечером убрать еду в кладовку. Но не было сил. Сломленная «Условиями» Альберта, она настолько ошеломлена, словно ее только что сильно ударили по голове. «Так наверняка чувствует себя боксер после боя», – думает она.
Когда вчера вечером она прочла это его «письмо», то поначалу изумилась. Потом у нее случился приступ смеха. «Условия» Альберта напомнили ей предупреждения, вывешенные в деревенских кондитерских: «Не причесываться!», «Не плевать на пол!». Наверное, совершенно бесполезные, поскольку посетители, для которых они предназначены – те, кто испытывает соблазн достать расческу перед зеркалом в кондитерской или плюнуть, – в большинстве своем не умеют читать. Сама она смогла в этом убедиться, когда летом заглянула в такую кондитерскую, единственную в Каче – деревне, где находится имение ее родителей, – и увидела парня, поправляющего прическу перед зеркалом на стене, прямо рядом с письменным предупреждением.
Ей вспомнилось, как ее и подругу Десанку смешило объявление, висевшее в их школьном туалете. Там говорилось: «Мойте руки перед едой и после опорожнения тела». Их забавляло сочетание слов «еда» и «тело». Если кому-то из них нужно было отправиться в «одно место», как называли его тогда, они просто говорили: еда – тело.
«Эти "Условия" Альберта выглядят как предупреждение о еде и теле», – подумала она. «Дорогая Милева, просто мой руки как следует, не плюй на пол, не причесывайся в кондитерской, прикрывай рот рукой, когда кашляешь, не рыгай на людях, скрещивай ноги, когда садишься, молчи, пока к тебе не обратятся, и веди себя примерно, как хорошая девочка, тогда все будет хорошо», – сказала она себе. На нее напал истерический хохот, а потом она все не могла поверить, что Альберт написал это всерьез. Как он смеет выдвигать ей условия совместной жизни! Ей, Милеве, на которой он женат уже одиннадцать лет, матери его двоих сыновей! Гансу Альберту десять лет, а Эдуарду на днях будет четыре.
Она скомкала листы и бросила их на пол.
Смех помог ей лишь на мгновение, немного перевести дух. Милева не могла сразу принять тот факт, что его «Условия» реальны. Поняла это, только когда почувствовала реакцию тела. Только когда ощутила пустоту в груди, когда не смогла сделать вдох, когда сердце подпрыгнуло, как взбесившаяся кошка, выпустившая когти, чтобы вырваться из грудной клетки, когда почувствовала хорошо знакомую боль. Она знала, что именно эта боль – ее мера реальности, ее верное напоминание. Боль всегда появляется, когда по какой-то причине Милева отказывается принимать то, что с ней происходит. Ей едва удалось не погрузиться в состояние полной безнадежности. Боль предупреждает ее. «Пока мне больно, я, по крайней мере, знаю, что жива», – думает она, прислонившись к стене кухни.
Бессонная ночь осталась позади. Милева знает, что слабость, которую чувствует этим июльским утром, – всего лишь следствие вчерашнего шока. Слабость обычно предшествует приступу мигрени и тошноты. Головной боли она боится больше всего, потому что та по несколько дней держит ее в постели. Она уже чувствует, как тупая боль в затылке превращается в колющую и становится все сильнее. А после мигрени обычно надолго наступают апатия и оцепенение, которые ее ужасают. Ведь она не одна, у нее есть дети. Решение, которое ей сейчас предстоит принять, касается и их.
«Я не должна позволить себе сломаться. Надо что-то предпринять, чтобы не разболелась голова. Мальчики сейчас проснутся! Где же это новое лекарство, куда я его положила?» – думает Милева, нервно копаясь в сумочке. Достает два пакетика порошка и выпивает его, растворив в стакане воды. Затем вертит стакан в руке. Ждет, когда боль отступит, остановится перед препятствием, попадет в ловушку, которую только что расставило для нее лекарство. Не остается ничего иного, как сидеть и ждать, пока она не пройдет.
Вчера вечером, несколько раз прочтя дерзкое послание Альберта, она пожелала Габерам спокойной ночи и попросила Ганса Альберта помочь ей дойти до кровати. Клара принесла ей чай. Она тоже прочитала «Условия», но ей они совсем не показались смешными. Нет, особенно после того вечера, когда Милева с детьми появилась у ее двери. «Альберт снял квартиру, нам некуда деваться», – просто сказала ей Милева. Разумеется, Клара пригласила остаться у них с Фрицем. Дети были сонными, а Милева – бледной и растрепанной. По ее лицу Клара увидела, что та в полном отчаянии. Уложив детей, Милева рассказала, что поссорилась с Альбертом, потому что он снял квартиру. «Как он вообще мог снять квартиру, не сказав мне об этом? Альберт сделал это, чтобы вынудить нас вернуться в Цюрих», – сказала она Кларе. Она не стала вдаваться в подробности, даже в таких обстоятельствах оставаясь сдержанной. Не рассказала, как до нее дошли слухи, что Альберт влюблен в свою кузину Эльзу. Она слышала, что об этом говорят в Институте[4]; возможно, Фриц тоже слышал и рассказал Кларе. У Милевы не было сил упоминать об этом, как и о том, что она уже некоторое время подозревает Альберта в неверности. Клара не утешала ее, потому что знала: в этом нет смысла. Она просто держала Милеву за руку, а по щекам той текли слезы. Прикосновение руки Клары было теплым и уверенным. В тот момент Милеве не на что было опереться, кроме как на прикосновение почти незнакомой женщины.
Так они провели вечер, две женщины, одни на кухне. Между ними стол с тарелками и остатками ужина. И печаль, лежащая на них, как тяжелая мантия.
Милева снова подходит к окну и без сил опускается на стул, словно путь сюда от стола тянулся несколько километров. Ей понятно, что это всего лишь физическая реакция на психологический удар, полученный от Альберта. Она плохо себя чувствовала в Берлине еще до этого события, приехала сюда, потому что Альберт так захотел и у нее не было выбора. Девять лет он работал в Патентном бюро в Берне[5], после чего недолго был профессором в Политехникуме[6] в Цюрихе, а потом и в Праге[7]. И вот теперь наконец получил должность, которая позволяла ему уделять больше времени исследованиям и научной работе, а также обеспечивала более высокое жалованье: он стал членом Прусской академии наук, профессором и директором нового Физического института имени кайзера Вильгельма. Что она могла сказать, чтобы он отказался от предложения? Что ей и мальчикам будет лучше в Цюрихе? Что там она привыкла жить и чувствует себя более уверенно? Что мальчикам будет трудно освоиться на новом месте? Возможно, Альберт даже согласился бы с некоторыми из ее доводов, но, когда он сказал, какое жалованье ему предлагают, она не осмелилась возражать против переезда. Деньги им были нужны, а она не зарабатывала. У нее не было выбора. Ей пришлось последовать за ним.
Три месяца назад, переехав из Цюриха в Берлин, они нашли квартиру на Эренбергштрассе. Милева не сразу ее обустроила. У нее было ощущение, что они там временно, поэтому некоторые чемоданы остались нераспакованными. Все еще стоят в коридоре, рядом с ящиками с посудой и постельным бельем, загораживая проход в комнаты. Когда она делала замечания мальчикам за неопрятность, старший, Ганс Альберт, бунтовал. «Мы все еще переезжаем, мама», – говорил он.
Поначалу это ее беспокоило, и она упрекала себя, что у нее не хватило желания наконец-то обустроить новый дом. А теперь, прочитав «Условия» Альберта, она думает, что не сделала этого не потому, что у нее было дурное предчувствие. Но почему? В том, что Альберт часто отсутствовал, не было ничего необычного. Может быть, потому что он хмурился и его все раздражало? Даже приставания маленького Эдуарда, которого ласково называли Тэтэ[8], с вопросом, когда они вдвоем пойдут гулять. Еще недавно Альберт сажал его к себе на колени и терпеливо объяснял, как по небу движутся планеты, или рассказывал ему сказки. Теперь он просто грубо его обрывал. Искал отговорку, чтобы выйти куда-нибудь вечером. Возвращался поздно. Потом перебрался в другую комнату.
Настроение его быстро менялось. Обычно для Милевы это было признаком, что его что-то мучает, но на ее вопросы он не отвечал.
Она припомнила, что два года назад, после поездки в Берлин, он получил поздравительную открытку, которая вызвала у нее подозрения. Открытка была от кузины Эльзы Лёвенталь, и в ней не было ничего странного, за исключением того, что она никогда раньше ему не писала. Когда Милева упомянула об этом, Альберт не отреагировал с иронией, как обычно, а разозлился. «Какое тебе дело? Откуда ты знаешь, что она не писала мне раньше?» – рявкнул он. – «Альберт, почему ты так разговариваешь? Почему ты на меня кричишь?» – Она прикоснулась к его пиджаку, но он грубо ее оттолкнул.
«Какой же я была жалкой! Почему я думала, что такое с нами никогда не может случиться?»
Прочитав «Условия», Милева попросила Фрица передать Альберту, что согласна на все. Она понимала, что делает это от бессилия. Что ей остается? Какие у нее есть возможности? Нет ни денег, ни работы, нет и наследства. Милева и раньше чувствовала себя боксером на ринге, привыкшим получать удары. От рождения хромая, она терпела насмешки сверстников, а потом и других людей из провинции, когда захотела получить высшее образование, будучи женщиной. Терпела высокомерие матери Альберта, пережила потерю первого ребенка. В юности она часто злилась на себя, потому что привыкла молча сносить удары. Это означало определенную склонность к попустительству, пассивности. Склонность к капитуляции. Возможно ли, что и теперь она капитулирует перед болью и не ответит ударом на удар? Она просто струсит, как и Альберт?
А потом, закрыв за собой дверь спальни и оставшись в одиночестве, Милева почувствовала, как вся ее накопившаяся горечь превращается в гнев. «Так почему же я согласилась на такое унижение? Кто он такой, чтобы думать, что может обращаться со мной как с прислугой? Условия? Правила? Лучше бы он сам их сжег, чтобы не опозориться, если они попадутся кому-то на глаза. Воспитание не позволяет мне жить рабыней. Отец давал мне образование не для того, чтобы я стирала мужу белье и молча подавала ему еду!»
Этот поступок Альберта пробудил в ней нечто, чего она давно не чувствовала, – гордость. Словно она опять маленькая хромающая девочка, которая снова возвращается домой в одежде, испачканной грязью. На следующий день надевает чистое платье и идет в школу, где с теми же самыми детьми, которые вчера дразнили и били ее, сидит в том же классе, как будто ничего не произошло. Она не хочет показывать им, что они ее оскорбили. Просто она будет лучше их, лучшей. Она запомнила слова отца: «Ты должна найти способ показать им, чего ты стоишь».
В мужской гимназии в Загребе сверстники притворились, что не видят ее, когда она вошла в класс на урок физики, толкались и говорили ей гадости вполголоса. Однако в конце года у нее были самые лучшие оценки. На школьном балу она тщетно ждала, что кто-нибудь к ней подойдет пригласить на танец. А потом возвращалась домой, задыхаясь от слез. Но в следующий раз на танцах она играла на фортепиано, и все ей аплодировали. Когда она стала единственной женщиной, поступившей в Политехникум в Цюрихе, ее встретили те же взгляды, что и хромающую девочку. Словно она какой-то монстр, а не женщина. Тогда из глубины гнева в ней поднималось спасительное чувство гордости, и на мгновение она забывала, что иная и потому слабее.
Вот так будет и теперь. «Альберт, ты просчитался. На этот раз ты слишком далеко зашел со своими требованиями. Ты меня оскорбил, ты запятнал все годы, что мы провели вместе. Ты не заслуживаешь, чтобы я оставалась с тобой. Я ухожу от тебя, потому что ты больше не тот человек, которого я знаю», – вот что она ему скажет.
Она всю ночь не сомкнула глаз, лежа рядом со спящими мальчиками. На чужой кровати, в чужой комнате, в чужом городе. Еще до наступления утра Милева решила, что вместе с детьми как можно скорее покинет Берлин. Вернется в Цюрих. Утешает, что Альберт, скорее всего, не захочет оставлять сыновей, – если это вообще может служить утешением. Что он будет с ними делать? Отдаст в школу с полным пансионом? Более того, она потребует от него пообещать, что он никогда, никогда не будет оставлять мальчиков со своими родственниками! Его матери Паулине будет нетрудно с этим согласиться, она из-за Милевы так и не полюбила внуков. Но Альберту будет не хватать прогулок с Тэтэ и походов в горы с Гансом Альбертом.
Милева больше не видит смысла находиться в Берлине. Она не сможет остаться, даже ради благополучия мальчиков. Не ценой выполнения его «Условий». Ни шок, ни слабость, ни надвигающаяся мигрень ее не остановят. Особенно после того, как за первым письмом тут же последовало второе, не менее отвратительное. В нем Альберт объяснял:
Я готов переехать обратно в нашу квартиру, потому что не хочу потерять своих детей и не хочу, чтобы они потеряли меня, это единственная причина. После всего, что произошло, о дружеских отношениях не может быть и речи. Это будут лояльные деловые отношения, личные аспекты должны быть сведены к минимуму. Взамен заверяю тебя, что буду вести себя подобающе, так, как вел бы себя с любой другой посторонней женщиной. Моего доверия к тебе достаточно для таких отношений, но только для них. Если ты так жить не сможешь, то я приму необходимость развода*.
Она провела ночь, размышляя над его словами. Так подробно и тщательно разработанные условия совместного проживания, которые он ей выдвинул, были действительно унизительными. И все же казалось, что они предназначались не только ей и не были исключительно личными. Альберт как будто обобщил и показал, как живут другие женщины, зависящие от мужей. Существовали жесткие социальные правила поведения, определяющие баланс сил, хотя они не были сформулированы столь грубо. В ее окружении было мало исключений, мало женщин, которые нарушили эти правила и стали независимыми. Даже в Берлине такие женщины, например Клара, были исключением.
Почему же Милева верила, что она одна из них? Может быть, потому, что принадлежала к первому поколению женщин, получивших высшее образование? Она думала о своей матери Марии, у которой не было возможности окончить больше четырех классов начальной школы. И что еще хуже – она даже не считала, что имеет право на большее. И об учительнице Смиле из школы в Руме, благодаря которой она и сама захотела стать учительницей. «Милева, ты любишь читать и быстро учишься, будет печально, если ты не получишь образования. Знания – это единственное, что стоит копить, единственное, что мы заберем с собой в могилу», – сказала она. Милева помнит, что слово «могила» заставило ее вздрогнуть. Но, возможно, именно поэтому ей запомнился тот разговор и она пересказала его своим родителям. Мать взволнованно сказала: «Мица, учительница права, я не смогла учиться дальше, но ты можешь». Тогда Милева впервые услышала от матери о ее желании получить образование, впервые ее мать дала понять, что иногда чувствует себя менее достойной, потому что не осуществила свое желание. Но Милева отгоняет мысли о ней именно потому, что вспоминает, как сама не воспользовалась возможностью, и ее отказ от получения диплома был для матери, возможно, более болезненным, чем для отца.
Спустя годы, поступив на физический факультет Политехникума в Цюрихе, она была благодарна своей учительнице и отцу, Милошу, который отправил ее в гимназию и даже сумел добиться для нее разрешения посещать уроки физики в Королевской гимназии в Загребе, предназначенные только для мальчиков. Она все еще помнит изумленные взгляды, когда впервые появилась в дверях школьной лаборатории. Теплым берлинским вечером она содрогнулась от воспоминания об одиночестве, о том, как сидела отдельно от группы юношей и слушала лекции. Иногда ей снилось, как она входит в аудиторию и никто не оборачивается, потому что ее никто не видит. Она пытается им что-то сказать, кричит, плачет. Никто не слышит.
Ей понадобилось немало сил, чтобы приходить на каждый урок и не бросить учебу. Она упражнялась в безразличии. Ее увлечение физикой было слишком велико, чтобы уступать тем, кто был хуже нее, сдаваться из-за посредственностей, которые считали себя лучше только потому, что родились мужчинами. А она, в отличие от них, благодаря своей успеваемости даже была освобождена от платы за учебу.
Позже она гордилась тем, что стала студенткой факультета математики и теоретической физики – единственной девушкой на своем курсе и одной из немногих в Европе. Что ее довело до ситуации, в которой она оказалась, – без диплома, без работы и на самом деле без мужа? Виной ли этому ее мальчики? Ганс Альберт, теперь уже школьник, и маленький Тэтэ, который сейчас прижимается к ней во сне? Дети стали для нее оправданием, чтобы упустить шанс закончить учебу и устроиться на работу? Да, это так, она знала. Но не двое мальчиков, прижавшихся к ней, а девочка, о которой никому нельзя было знать. При мысли о первом ребенке, которого она бросила и о существовании которого никто из друзей не знал, Милева чувствует, как задыхается, словно все, что она сейчас переживает, послано ей в наказание.
Второе письмо от Альберта, которое Фриц принес позже тем же вечером, показалось ей более личным и потому еще более жестоким, чем первое. Альберт употребил слово посторонняя, которое, как ему было известно, ранит ее сильнее, чем любое другое. Он пишет, что будет относиться к ней, как «к любой другой посторонней женщине». Не предлагает даже дружеских отношений, а только деловые. Очевидно, в обмен на то, что он будет ее содержать, ей придется выполнять определенную работу, а именно вести его домашнее хозяйство и заниматься детьми. Как любой домработнице, которую он мог бы нанять за ежемесячную плату. Он действительно думает, что его предложение корректно и великодушно? Или намеренно ее оскорбляет, потому что на самом деле хочет от нее избавиться и просто нашел для этого легкий способ? Сформулированное таким образом, на бумаге, его решение кажется более реальным. Это как с идеями: они становятся яснее, если их записать. Но он забыл, что люди – не идеи и что слова, обращенные к ней, могут иметь последствия. Он вообще такое понимал с трудом. Оскорбив кого-то своей «шуткой» или ироничным замечанием, он всегда удивлялся, почему человек разозлился. Сказав ее подруге Хелене, что будущий муж той – скучный толстяк, он не понял, что оскорбил их обоих, и потом ему пришлось извиняться. Она не знала, сумела ли Хелена простить его, хотя Милева уверяла ее, что он не имел в виду ничего такого, и даже заставила его попросить прощения. Милева была его однокурсницей в университете. Его напарницей. Любовью всей его жизни. Потом женой и матерью его детей. А теперь она стала той, кого он называет посторонней женщиной. В этих словах есть что-то, что по-настоящему глубоко ранит. Даже сильнее, чем все его условия и правила. Она знает его с семнадцати лет, когда у него только начали пробиваться усы. Знает, что за его непристойным поведением и насмешками скрывается неуверенность. Он был неловким, неудачливым мальчиком, который нашел в ней защитницу. Никто и никогда не был ему ближе, чем она. Ни сестра Майя, ни мать Паулина.
«Могут ли люди, прожившие вместе столько лет, действительно стать друг другу чужими? Может случиться так, что они перестанут ладить друг с другом, что в их жизнь войдут другие люди и изменят ее, но не станут же они чужими совсем. Они могли бы стать даже врагами, как сейчас, но не чужими», – думает Милева, придвигаясь ближе к краю кровати, чтобы освободить больше места для мальчиков.