Очищающий огонь. Часть 2. Пламя расширяется

«Значит, война, – размышлял Рей. – Жлобы станут поджидать меня где-нибудь в укромном уголке и нападут из-за спины, как на Роне. Так обычно случается, когда сталкиваются две сильные личности, не сумевшие договориться».

Но Рей ни о чём не жалел. Он никому не позволял унижать себя. А ещё у него была надежда, что конфронтация с авторитетом поможет ему сблизиться с кем-нибудь из разумных людей, у кого, возможно, уже продуман план побега.

Рей взял полпорции какой-то бурды, похожей на кашу, поскольку его желудку требовалось постепенно привыкать к новой пище, и позавтракал. Он хотел показать, что угрозы на него не действуют, и нервишки не пошаливают. Покончив с едой, Рей направился в камеру.

Рею запомнилась первая рабочая смена, поскольку остальные, похожие друг на друга, слились в один сплошной поток.

Грязная ржавая клеть долго опускалась по главному стволу шахты. Он насчитал больше десятка уровней. Судя по многочисленным ответвлениям и обустроенности штреков, добычей породы тут занимались давно.

Клеть остановилась на самом нижнем горизонте. Потом заключённые пересели в вагонетки, и на них поехали дальше. Из разговоров сокамерников Рей узнал, что в этом штреке порода залегала узким пластом, около метра толщиной. Вскоре обещали начать разрабатывать более глубокий уровень. Там уже велась подготовка.

Штрек встретил Рея спёртым воздухом со специфическим, довольно неприятным ароматом. Так пахла добываемая порода. Между собой узники называли её шрейка.

– Тут что, плохая вентиляция? – закашлявшись, спросил Рей у сокамерника Форса, низкорослого крепыша.

– Терпи. Привыкнешь, – ответил тот, перекрикивая стук колёс вагонетки. – В подаваемый воздух добавляют особую смесь. Она не позволяет воспламеняться породе. Иначе любая искра вызвала бы взрыв.

Пошатываясь на стыках, в неярком свете фонарей Рей видел чёрные стены, низкий потолок и многочисленные бетонные распорки. Так выглядели шахты во всех мирах, где ему доводилось побывать. Но запах вызывал спазмы в желудке.

Когда Рей вышел из клети в штрек, то невольно опустил голову. Так здесь ходили все. Люди постоянно чувствовали над собой огромную массу грунта, слышали, как трещат распорки, поддерживающие низкие своды и ожидали, что на голову обвалится порода. Рей заметил, как все притихли. Узники боялись подземелья, и потому перед спуском желали друг другу: крепкой кровли, лёгких метров и чтобы количество спусков всегда равнялось выходам на-гора.

От центрального ствола шахты в разные стороны расходились штреки, иногда прямые, но чаще петлявшие. Ведь они следовали за породой.

Рей прикинул, что до забоя узники добирались минут тридцать, и на обед вряд ли поднимутся наверх. И не ошибся. Смена продолжалась шесть часов. Больше люди просто не выдерживали. В атмосфере шахты было мало кислорода. Насыщенный парами воздух удушал, и к концу было ощущение, что лёгкие разрываются. Некоторые падали в обморок. Товарищам приходилось оттаскивать бедолаг к аварийному шкафу и надевать маску с дыхательной смесью.

Рею выдали отбойный молоток старинной конструкции, приводимый в действие сжатым воздухом. Странно было в век космической цивилизации видеть подобное древнее орудие. Возможно, оно тут работало со времён, когда закладывалась шахта. Молот был довольно тяжёлым и неудобным. Старший показал, как им пользоваться, и Рей принялся осваивать новую для себя профессию. Ему позже объяснили, что добывать руду по-другому в подобных условиях невозможно. «Да и нецелесообразно, – подумал он. – Чем бы ещё власти занимали узников?»

Охраняли заключённых солдаты в боевых скафандрах. Они были вооружены нейропистолетами, которые не убивали, а парализовывали часа на два. Место, куда попадал заряд, по словам товарищей, потом долго болело. Но бойцы здесь были скорее для поддержания надлежащей атмосферы. Никто тут не поднимал бунт и не выказывал неповиновения. По словам сокамерников, недовольные сразу попадали в карцер, где Рей провёл месяц. Ему не хотелось бы туда возвращаться.

Руководили в шахте горные инженеры. Они были вольнонаёмными и работали по годовому контракту. Но некоторые оставались и дольше, поскольку тут им прилично платили. Специалисты, как и солдаты, ходили в полностью закрывавших тела биокостюмах, а дышали чистым воздухом из заплечных баллонов. Им ведь ещё предстояло вернуться в миры с благоприятными условиями, в отличие от тех, чья жизнь фактически ничего не стоила.

Что здесь добывалось, инженеры не говорили, а породу называли просто рудой. Услышав её характеристики, Рей понял: тут были залежи монацита, из которого затем извлекали торий. Изготовленное из него топливо применялось в движителях грузовых звездолётов, поскольку оно давало большое количество энергии.

Переместив сознание в подпространство, Рей увидел необычные картины. В отличие от привычной тьмы межмирья, тут всё переливалось буйным разнообразием красок. Видимо, так в мире гела отражалась радиация, и она была довольно мощная. На её фоне овалы людей выглядели размытыми и нечёткими пятнами. Излучения меняли энергетическую окраску человека, нарушали его природный баланс, и организм постепенно умирал. Это было медленное убийство, взамен мгновенной казни.

Рею сразу объяснили: кто не работает, тот не ест. Заключённые трудились, стараясь выполнить дневную норму. За это им давали лучшее питание и лекарства, помогавшие хоть немного продлить жизнь. Так администрация поощряла узников за хорошую работу. Если звено две смены выполняло полуторную норму, то люди получали выходной. Поэтому сами заключённые следили за товарищами, чтобы никто не лодырничал.

Получив инструктаж от сокамерников, Рей понял, что не может их подводить, иначе за его жизнь никто не даст и четверть горбушки хлеба.

Как он не крепился, но к концу первой смены едва тащил ноги. После карцера организм ослаб. Направляясь к вагонетке, Рей потерял сознание, а очнулся уже в клети. Ничего не понимая, он оттолкнул поддерживавших сокамерников и чуть не упал. Руки тряслись от перенапряжения и непривычной вибрации отбойника. Впрочем, остальные чувствовали себя ненамного лучше.

После рабочей смены все принимали душ. Серая пыль забиралась везде, даже куда и не должна была попасть. Только глаза и зубы выделялись на чёрном осунувшемся лице. Когда Рей стянул робу, то не узнал собственное тело. Оно исхудало после карцера, и острые рёбра торчали из-под посеревшей от пыли кожи. Мышцы утратили красоту и рельефность и дрябло висели на кости. Рассматривая окружающих, он заметил, что все здесь такие же.

– Крепись, привыкнешь, – сказал Глинд. Это был среднего роста пожилой мужчина c ёжиком волос на макушке. – По прибытии все мы проходили через карцер. После него уже не будешь ерепениться. Ты не усердствуй сейчас в работе, не то надорвёшься и отправишься на третий этаж. Так называется кладбище, мимо которого спускается клеть. Мы постараемся за тебя, но потом будешь отдавать долги. Ты сегодня работал хорошо, но без привычки быстро загнёшься.

Рей ничего не ответил, продолжая рассматривать себя. До такого состояния он ещё не доходил. Затем перевёл взгляд на товарища, мывшегося в соседней кабинке.

– Как отдавать? – поинтересовался Рей позже, имея в виду долги.

– Отработаешь за кого-нибудь, – ответил старший камеры. – Все мы иногда болеем и бываем не в состоянии выйти на работу. Но не страдать же из-за этого другим.

– Понятно, – выдохнул Рей. Больше он ничего не сказал, но остался благодарен за совет и помощь.

После душа узники побрели в столовую на обед, а затем в камеру спать, поскольку все были измотаны и едва плелись по лестницам барака. Тюремные власти не ограничивали людей во сне. Администрация получала выгоду от труда заключённых, и потому давала работникам отдыхать и восстанавливать силы. Но к следующей смене требовалось ещё подготовить спецовку. Не будешь же на себя натягивать грязную тряпку.

Для Рея потянулись изматывающие дни. Работа и отдых следовали друг за другом беспрерывной чередой. Когда попадался толще пласт, бригада делала полуторную норму. Но чаще едва дотягивали до нужного количества вагонеток. Люди не ленились, но у всех бывают спады и подъёмы. Рей привыкал к работе. Теперь его рацион был не такой скудный, как в карцере, и силы постепенно возвращались.

В благодарность за доброе отношение Рей очистил геломеста сокамерников от астральных сущностей, и те стали чувствовать себя бодрее, что сказалось на работе. К их бригаде не придирались, и никто не устраивал разборки. Все слышали предупреждение Дина Боона авторитету, когда он пообещал сразу убивать, поэтому узники не нарывались.

Ни стукача Хукка, ни его прихвостней Рей не встречал ни в шахте, ни в столовой. Возможно, те работали в другом месте. Но он не сомневался – их пути обязательно пересекутся. Не таким был Хукк человеком, чтобы забыть брошенный ему вызов.

– Сегодня идём прощаться с Ретелем, – сказал однажды Глинд. Уже прошёл месяц после разговора с авторитетом.

– Кто он? – Рей впервые услышал это имя.

– Из камеры нижнего уровня, – пояснил Форс.

Бригада ехала на вагонетке, и её мерное покачивание убаюкивало вымотавшихся узников.

– Отсюда не выпускают, – заметил Рей. – Значит, он умирает.

– Да, – кивнул Глинд, сидевший на добытой породе справа. Тут был закон – вагонетка пустой не возвращается.

– Надо попрощаться с Ретелем, – продолжил старший. – Он ветеран-долгожитель на Тригоне. Мало кто выдерживает здесь пять лет. Обычно пара годков – и тебя переселяют на третий этаж. Я слышал: фиолетовокожие уроженцы планеты Фуна устойчивы к радиации. Возможно, потому Ретель и протянул столько.

– Его убьют?

– Он купил билет на тот свет, – бросил Форс, сидевший напротив. А увидев в глазах Рея вопрос, пояснил: – Однажды настаёт день, когда ты уже не можешь терпеть боль. Начальство придумало выход. Покупаешь у врача таблетку быстродействующего яда и отправляешься на третий этаж. Но за неё нужно отработать шесть смен.

– На Тригоне ни один заключённый не избежит подобной участи, – произнёс сокамерник Вентир сидевший возле Форса. – У каждого постепенно иссякают силы. Никто не станет кормить тебя за свой счёт, терпеть вонь твоего разлагающегося тела и стоны, мешающие спать.

– Поэтому лучше самому уйти, пока ещё можешь заплатить за смерть, – резюмировал Форс. – Тогда тебя похоронят и даже поставят памятник – небольшую плиту с выбитым именем. Я был на третьем уровне и видел там эпитафии. Всё же приятно думать, что хоть кто-то прочтёт твоё имя на могилке.

– Но ведь не каждый может купить смерть. – Рей пытался разобраться в тюремных законах.

– А альтернатива – сдохнешь, как животное, – ответил Вентир. – Если сядешь на шею сокамерникам, тебя просто зароют где-нибудь в шахте. Такое случается. Заключённые порой не возвращаются после смены. Их, конечно, ищут, но не находят. И тогда говорят, что человека похитил злой дух Тригона – Гзурд. А он ненавидит людей. Я слышал: этот демон забирает души и мучает до скончания времён.

После обеда Рей вместе с товарищами отправился на церемонию прощания с Ретелем. Тюремные власти разрешали в таких случаях свободный проход по блоку. К камере подтягивались заключённые с других уровней, и возле неё было уже многолюдно. Не все могли войти, поскольку внутри толпился народ, поэтому узники заглядывали через головы коллег. Уставшие после смены мужчины, лично не знакомые с Ретелем, предпочитали не дожидаться окончания церемонии, а, попрощавшись, отправлялись спать.

Рей хотел иметь представление о местных обычаях, и ему удалось пробраться в камеру, когда из неё вышло человек десять. У кровати умирающего стояли калеки с потухшими глазами и ввалившимися щеками. Все они были знакомы и выглядели примерно одинаково – лысая голова, кожа да кости. Трясущимися руками преждевременно одряхлевшие узники прикрывали грязными спецовками язвы и другие изъяны тела. Многим из них вскоре предстояло тоже последовать в мир иной.

Вонь от больных, толпившихся в камере, была удушающая. Но после воздуха шахт она не казалась ужасной. В узкий проход между койками опять набилось человек двадцать. Мужчины стояли вплотную и перебрасывались словами. Близился роковой час Ретеля. Принятое им обезболивающее заканчивало срок действия, и он из последних сил сдерживался, чтобы не орать.

За прошедшие годы болезнь съела мужчину. Его тело разлагалось и воняло тошнотворной мерзостью. Кожа уже не прикрывала лицевые кости, и они белели над и под глазами. Невыносимые боли изматывали Ретеля. Последние дни он работал в забое за наркотики, позволявшие забыться от изнуряющих мук.

Таблетку смерти положили на тарелку, стоявшую на груди эрунго. Так здесь называли самоубийц. Как объяснили сокамерники, в тюрьме был особый ритуал ухода в страну смерти. А люди суеверны, и никому не хотелось навлекать на себя проклятия. Кроме того, за происходящим следил врач. Он смотрел, чтобы никто не украл заработанную умирающим дозу яда.

– Ретель, пора, – услышал Рей знакомый голос авторитета. – Не терпи, уходи. И мы помянем тебя.

– Да, – проскрипел эрунго. Было заметно, что каждое слово он вымучивал. – Я хочу сказать… напоследок… Я сюда попал за убийство дзугов. От моей руки погибло сорок тварей. И я горжусь этим… Суд оккупантов приговорил меня к работам на Тригоне. Так я оказался здесь… А тут я убил двух человек… Я им отомстил за… Неважно… После амнистии, когда Империя обрела свободу, меня тут оставили… Такие мои грехи… Люди, простите Ретеля.

– Да будет так, – произнёс кто-то. В религии Империи не полагалось священнослужителя к ложу умирающего, и потому нужные слова говорили присутствующие.

Трясущейся рукой Ретель взял капсулу с тарелки и поднёс к лицу. Из-за тремора он несколько раз промахивался, а когда, наконец, смог дотянуться ко рту и попытался взять кругляшок губами, тот выскользнул из его непослушных пальцев на одеяло и затем скатился на пол.

Народ отпрянул, и никто даже не пошевелился, чтобы поднять капсулу. Брать её имел право только врач. Независимо от обстоятельств любой давший человеку яд мог считаться убийцей. А ещё это было плохой приметой. Узники верили, что подавший таблетку эрунго сам вскоре последует за ним.

Мужчины безучастно наблюдали, как Ретель, поскуливая от боли, перевернулся на кровати, пытаясь дотянуться до капсулы. Эрунго должен был сам, без чьей-либо помощи, взять её и проглотить. Но та закатилась далеко.

Ретель перегнулся через край кровати и, не удержавшись, свалился на пол. Крик боли резанул по напряжённым нервам, и столько в нём было страдания, что Рей непроизвольно вздрогнул.

Со своего места у двери он плохо видел происходящее внутри, но отчётливо слышал. Когда Ретель, наконец, умолк, все облегчённо вздохнули и повернули к выходу. Увлекаемый толпой, Рей вышел из камеры и лишь тут смог остановиться. А мимо шли заключённые как уже знакомые, так и те, кого видел впервые. В бараке было пять этажей, и узники, разбитые на звенья, встречались лишь с теми, кто трудился в одном забое. Они же вместе посещали столовую.

– Ты не доживёшь до этого дня, – услышал Рей. Повернув голову, он увидел проходившего мимо авторитета. Хукка сопровождала банда жлобов. Прокладывая дорогу главарю, те грубо расталкивали узников.

– Мы вместе поселимся на третьем этаже, – парировал Рей. – Я предупреждал: ты пойдёшь первым.

Авторитет был уже далеко и ничего не ответил. А заключённые продолжали расходиться.

– Пошли отсюда, – произнёс стоявший рядом Глинд. – Всё закончилось.

– Иди, – бросил Рей и вернулся в камеру. Он хотел посмотреть, что стало с Ретелем.

Мёртвый эрунго лежал на полу вниз лицом. Где он нашёл капсулу, там и встретил смерть. Никто не подошёл к нему, чтобы перевернуть и положить обратно на койку. Для этого была специальная команда. Но прежде врачу надлежало засвидетельствовать смерть, чем тот и занимался.

По некому велению сердца Рей заглянул в подпространство.

Душа Ретеля покинула тело и зависла над ним в виде маленького комочка энергии, слабо пульсирующего во тьме. Она заметила гела, парившего рядом, и устремилась к нему. А в следующий миг пространство развернулось, и возник тоннель белого света, о котором рассказывают умирающие. Душу буквально втянуло в него.

– Ему позволили ещё раз возродиться, – поделился гел. – Когда открывается высший мир, из тоннеля исходит поток доброты, радости и любви. Сейчас был только свет. Эта душа не готова подняться выше, и ей дали возможность попробовать снова.

– Но ведь Ретель убийца. Сам признался.

– Не каждое преступление строго наказывается. Воина, сражающегося за свободу народа, или защитника слабого, не рассчитавшего силы, нельзя сравнивать с маньяком, причиняющим другим муки ради своего удовольствия. Таких не пускают в тоннель. Их ожидает иная участь.

– А меня что ждёт? Мне ведь тоже приходится убивать.

– Воина кристаллоида будут судить за его поступки. Ты должен всегда отдавать себе отчёт. Любое насилие – это преступление. Но иногда высшие сами избавляются от собственных неудачных творений. Такова цена проб и ошибок, которых никто не может избежать. Но ещё случаются и вмешательства тёмных сил, стремящихся к безграничному хаосу.

– Не пора ли и мне отправиться за Ретелем? Я не знаю, как выполнить задачу, поставленную эстолом. Я в тупике.

– Всему своё время, – был ответ гела. – Ты идёшь по тому пути, который должен привести тебя к цели.

Тоннель закрылся, и снова в подпространстве воцарилась тьма. После света высшего мира она казалась удручающей, и Рей покинул её.

                                              * * *                                              * * *                                              * * *

Глава 31

Империя. Большой мешок. Космос. Флагман республиканской армады крейсер «Огненная буря»

В республиканском флоте Кобьер Ратан, как член королевской семьи, занял подобающее ему место возле принца Карде, что вызвало недовольство барона Ругонди. Боко и Алехандер были сильными личностями, и между ними сразу возникло противостояние. Советник, имевший раньше безоговорочное влияние на наследника, без которого война с имперской армией вообще не началась бы, ощутил, насколько шатко его положение. Ведь республиканцы Большого мешка и пираты шли в бой, потому что их вёл Фарим Карде, а не какой-то барон. А тут вдруг объявился ещё один принц, и прежнее влияние Алехандера на слабовольного наследника начало таять, а его планы стать императором оказались под угрозой.

Боко имел внешность молодого человека, но душой был старше всех, и мудрее. Он быстро оценил расстановку сил в этом человеческом муравейнике, и ему многое не понравилось. Его поразило, как нагло и с откровенным презрением барон вёл себя по отношению к принцу и буквально помыкал им. Бывший флотоводец видел, насколько Фарим слабохарактерный, и вообще не соответствовал титулу. Но он всё же был наследником с вытекающими отсюда правами и привилегиями. Поэтому Боко постарался восстановить положение кузена в обществе, чем вызвал гнев советника. Но тут Алехандер предпочёл играть по правилам Ратана, понимая, что некоторые грани переступать не стоило.

В республиканской армии Боко увидел признаки разудалой пиратской вольницы, поддерживаемой бароном, что озадачило бывшего капитана. Ему было известно, к чему приводит такое попустительство. Фактически сейчас под командованием принца Карде была не армия, а разношёрстные группы, летевшие в одном направлении.

Основу флота составляли новейшие крейсеры, и Боко понимал, насколько это грозная сила. Но служившие на флагмане солдаты поразили бывшего капитана. Хотя бойцы носили одинаковую форму и летели на новом корабле, но они не были сплочены идеей, за которую согласились бы отдать жизнь. Боко так и не понял, что двигало этими людьми и какие у них цели. У него создалось впечатление – бойцы сопровождали принца Карде к Роне, но вовсе не собирались воевать.

А вот примкнувших к республиканскому флоту пиратов Боко хорошо понимал. Они держались обособленно (что для них характерно), и надеялись на рачу. А почему нет? В подобных обстоятельствах он и сам так поступил бы. Качи привыкли жить разбоем и пополняли трюмы, когда выпадала возможность. А тут, в случае победы, им посулили хороший куш. Разные идеологические и прочие проблемы пиратов не волновали, поскольку они воевали за себя и свой корабль. А всё, что за бортом – чужая территория. Для понимания их мировоззрения нужно было прожить с ними, принять участие в прендах и повоевать с носора.

Если грозила опасность, пираты обычно быстро исчезали на бескрайних просторах Галактики. Для них корабль – вся жизнь, и они весьма дорожили им. После возвращения в Империю их привычки не изменились, и при возникновении серьёзной опасности качи просто драпанут. Сам Боко с таким флотом не отправился бы на пренду, поскольку её перспективы были весьма сомнительны.

Повстанцы кичились тремя победами над имперцами. Но они стали возможны, поскольку государство ещё не предприняло решительных мер. Боко это понимал и несколько раз говорил Фариму, что его так называемая армия – кучка авантюристов и бродяг, которые разбегутся при первой же серьёзной опасности. Но Карде, не вдаваясь в подробности, отмахивался, заявляя что:

– Советник Ругонди опытный человек. Он собрал в армию доблестных воинов, уже одержавших несколько побед над бандитами Амадеи. С их помощью мы сместим Выскочку, и власть в Империи вновь будет у законного наследника.

Боко чувствовал фальшь в таких заявлениях. За свою долгую жизнь он научился смотреть в корень проблемы, и видел, что скрывается под внешней мишурой. Пробыв немного в обществе Фарима, Боко понял: для наследника эта война – кость поперёк горла. Неготовый к власти принц взвалил на свои плечи ношу, которую не в состоянии нести. Через несколько дней пребывания на борту флагмана и откровенных разговоров бывший капитан разобрался, что эту войну Фариму навязали. Сам он был здесь в качестве символа и приманки для пиратов и республиканцев. А барон, прикрываясь фамилией Карде, командовал армией и стремился к собственным целям, пока неизвестным Ратану. Фарим же, далёкий от политики, вообще не задумывался над этим.

Здесь была загадка, ответа на которую Боко пока не находил. Если младшему принцу, как наследнику престола и любящему брату, вроде бы возжелавшему отомстить императрице, эта война не нужна, то почему он здесь? Непонятно также: ради чего старался Алехандер Ругонди? Конечно, цели военной кампании были объявлены, и они казались вполне законными и благородными. Но в армии Карде не наблюдалось ожидаемой атмосферы. Проливалась человеческая кровь, в уничтоженных флотах погибли уже сотни тысяч солдат, но ради чего – неизвестно. Сильные личности всегда боролись за власть. Но ведь любому политику известно, что только избиратели могли признать его право на лидерство. А у Карде не было много сторонников, чтобы рассчитывать на титул императора.

Боко пытался разобраться: какой прок Алехандеру от сражения с государственными войсками? На стороне Амадеи была законная власть, поддержанная большинством населения и настоящая сила. Императрица командовала пятнадцатью звёздными флотами по сто – сто пятьдесят крейсеров в каждом. Исходя из численности судов, принц Карде с бароном, имевшие под своим началом двести тридцать крейсеров, должны были проиграть войну. Но они, тем не менее, наступали и уничтожали имперские корабли. Что-то здесь явно было не так.

Размышляя над этими вопросами, Боко лежал в каюте «Хасикаты», когда неожиданно прозвучал вызов по внутренней связи.

– Слушаю, – произнёс он в переговорник.

– Главнокомандующий армии принц Карде приглашает вас на третью палубу флагмана, – произнёс мужской голос и канал отключился.

Удивившись неожиданному сообщению, Боко вскочил и поспешил к Фариму.

Принц Ратан был сейчас единственной персоной в свите наследника. Поразмышляв на эту тему, Боко догадался, что Алехандер специально отделил подпавшего под его влияние Фарима от остального мира, чтобы никто не смог открыть принцу глаза на истинное положение дел.

Родственник главнокомандующего получил право беспрепятственно перемещаться по флагману. Уже изучив крейсер, Боко на лифте сразу поднялся на нужную палубу. А едва створка открылась, он увидел множество людей. Судя по уставным стрижкам и серо-голубым формам с нашивками высших офицеров, здесь собрались командующие флота.

Пиратские вожаки в разномастных комбинезонах держались обособленно. Боко хорошо знал манеры бывших коллег и видел, насколько качи напряжены. Это у себя на корабле они хозяева, а тут были простыми людьми без каких-либо привилегий. За головы многих из них носора обещали большие суммы, поэтому не доверявшие никому джентльмены удачи с подозрением косились по сторонам в ожидании возможного нападения. А опытный глаз бывшего пирата, знавший, на что смотреть, заметил расстёгнутые кобуры и множество различных видов нетрадиционного оружия, добытого у носора. К тому же ни у кого из качи не было украшений, а это явный признак их готовности к бою.