Сон в зимний день

Осень

В начале был свет.

Потом наступила осень.

Мы стояли на самом краю крутого склона, овеваемые прохладным ветерком, то и дело налетающим словно из ниоткуда, а пред нами, вернее почти у самых наших ног, лежала плоская голая местность с редкими зарослями, взлетной полосой аэропорта, одинокими строениями и узкой лентой шоссе, убегающего к игрушечному городу вдали. Там, где оно, превратившись уже в нить, обрывалось, виднелись стройные ряды многоэтажек, простирающиеся до самого горизонта с торчащими и тут и там макушками соборов, заводскими трубами, телевышкой и парочкой свежевыстроенных высоток.

А возвышенность, на которой мы теперь находились, простиралась с запада на восток эдакой вереницей холмов. Высоты, они и есть высоты. Хотя мне приятнее было думать, что я теперь именно на холме, а не на какой-то там высоте или возвышенности. Не важно, впрочем. Пусть будет холм.

– А ты что думаешь об этом месте? – спросил я ее после продолжительного молчания, будто продолжая ленивый разговор, которого не было и в помине.

– Слишком неподвижно и нереально как-то. В подобной статичности будто не может заключаться полноценной жизни. Если даже вещи не переносить время от времени с места на место, они в конце концов сливаются с ландшафтом и постепенно исчезают, что уж говорить о человеке. Мне видится в этом некое искусственное ограничение, будто нечто глобальное изначально подавляет стремление к воле. Может быть, это действительно эдакая аномальная зона добровольного заточения? – она повернулась и вопросительно посмотрела на меня, ежась от остатков утреннего тумана и шурша ногой в опавших желтых и красных листьях, устилавших равномерным ковром все вокруг нас.

– Даже не знаю. Слишком мудрено и абстрактно, не находишь? Лично для меня во всем этом проступает все тот же обыкновенный дурдом, но дурдом изначальный, застывший, спящий. Просто очень большой, рассредоточенный и замаскированный дурдом. Для постепенной адаптации несведущих и вовлечения в себя. Чтобы пациенты не сильно волновались, что они пациенты и что они в дурдоме. И так как кроме дурдома вокруг ничего нет, не особо понятно, в чем именно ты существуешь. Главное, что у всех примерно одно и то же.

– Дурдом? Что ж, может, и дурдом, – равнодушно согласилась она, вглядываясь вдаль, будто присматриваясь к деталям.

Солнце давно уже встало, вернее должно было встать, но на небе со вчерашнего дня было безраздельно хмуро. Так что утро подкралось эдакой белесой завесой. Вроде и светлее, а все одно серь кругом. По-осеннему свежо, зато воздух, после того как исчез туман, сделался чист и прозрачен, как горный хрусталь. Потому малейшие детали на расстоянии нескольких километров просматривались вполне себе сносно.

Я вернулся к поваленному дереву, лежащему рядом с затухающим уже костром, уселся, зябко ежась, и вытащил новую сигарету. На часах было что-то около восьми утра. Непонятное место, непонятное время.

Вокруг, робко отступая от края крутого склона, еле слышно шелестел прозрачный осенний березняк вперемешку с могучими дубами и тополями, насквозь пронизанный этой особенной октябрьской желтизной. И еще безумно хотелось горячего кофе. Но какое тут может быть кофе. Хорошо, что дождя нет.

Девушка, вдоволь насмотревшись на просторы, подошла тоже и уселась рядышком. Я предложил ей сигарету, и она взяла автоматически.

– Я как будто в первый раз вижу это место. Отсюда такой непривычный вид на город, что сразу и не поймешь, где находишься. И одновременно все настолько до боли знакомое, как на ладони. Даже странно, – проговорила она, разминая в руках сигарету. – Ты уже был здесь раньше?

– Именно здесь? Вряд ли. Не помню. Наверно, нет. Этот вид мне также совсем не знаком. Несмотря на то, что еще вчера я смотрел на эти высоты снизу и думал, какого быть там, наверху. Вчера там, сегодня здесь. Все мы отчасти лишь часть ландшафта для стороннего наблюдателя. Наверно, это как с самолета смотреть на город, в котором прожил всю жизнь, особенно когда летишь в первый раз.

– Забавно. Почти как в дремучем лесу или в джунглях. Два шага в сторону – и уже немудрено заблудиться. Насколько же мы не видим самих себя со стороны и того, что нас, собственно, окружает изо дня в день.

– Ни фига не видим. Именно поэтому, наверное, я постоянно заставляю себя почаще сходить с этой одной и той же торной тропы, что ведет из дома на работу и обратно. Да только тоже не особо помогает. Тяжело выбраться из места, тебя содержащего и определяющего. Понимаешь?

Она наконец тоже закуривает, меланхолично выпуская дым, и снова шуршит ногой в опавших листьях, смотрит на небо, разглядывает пожелтевшую листву над головой и словно бы думает о чем-то своем.

– Пожалуй, я и сам не вполне понимаю, – отвечаю я сам себе, ибо она меня словно не слушает или не слышит.

Мне ничего другого не приходит теперь на ум кроме того, что я непосредственно вижу вокруг себя. Вот оно – самоочищение. После бессонной ночи в голове продолжает висеть эдакий отстраненный туман. Он будто постепенно перебрался ко мне снаружи. Еще час назад висел слоями вокруг, скрывая от нас все и вся, а теперь остался у меня в голове, скрывая меня самого от меня самого.

От нечего делать разглядываю исподволь свою спутницу, будто только что ее увидел. Теперь в этом бледном утреннем свете она показалась мне весьма эксцентричной с этой ее огненно-рыжей шевелюрой, растрепанной и торчащей во все стороны. И вела она себя несколько отстраненно, но при этом естественно, будто бы невзначай, но словно и не от мира сего. Студентка, комсомолка, спортсменка. Вся такая легкая, подтянутая и спортивная, только что курит и думает много. Но главное все-таки это ее волосы. Абсолютно рыжие, как и весь этот лес вокруг нас, только еще ярче. Они затмевали собой весь ее образ, по крайней мере, с первого взгляда. Может, потому, что более ничего в ее теперешнем прикиде особо не выделялось в плане цвета – облегающие черные велосипедные штаны, белые кроссовки и легкая белая ветровка.

И выражение лица – оно кажется мне таким интригующе рассеянным, даже таинственным, что ли. Только черты лица – я до сих пор не мог понять, нравятся ли они мне, эти черты, или это просто ее всепроникающий рыжий цвет. Слишком многое скрыто за ним от глаз. Она явно не из тех, кто выворачивается наизнанку с первым встречным – это сразу стало понятно, – но при этом она умудряется держаться так, словно мы уже сто лет знакомы и знаем друг друга как облупленных.

Забавное, однако, знакомство. Ни дать ни взять – случайная встреча на холме. Хотя вряд ли это можно назвать полноценным знакомством, ведь я до сих пор не знаю, как ее зовут.

Я докуриваю и нехотя поднимаюсь. Потом с удовольствием потягиваюсь, делаю пару символических наклонов и вопросительно смотрю на нее.

– Что ты так смотришь? Уже пора? – смотрит она на меня, не сразу будто на мне фокусируясь, и встает тоже.

– Я думаю, да – пора. Что мы тут еще не видели, да и мало ли еще дождь пойдет, – с сомнением говорю я, поглядывая на хмурое небо.

– Все верно. Надо ехать. Самое время. Мне вообще-то еще на лекцию в институт хорошо бы успеть. Если только я не засну где-нибудь в душе, – говорит будто сама себе и глядит на часы.

И будто тоже собираясь с силами, надевает небольшой туристический рюкзак, водружает белый велосипедный шлем и идет к стоящему у дерева белому же велосипеду.

Он у нее практически безупречно чистый, обвешанный донельзя всяческими фонарями, переключателями и прочими специальными феньками. Сразу видно, что перед тобой велосипедист, а не просто лох какой-нибудь, любитель без году неделя.

Я прячу в рюкзак свой огромный видавший виды Nikon, поднимаю с земли пакет с мусором и сую его в рюкзак тоже, выливаю остаток воды из бутылки в догорающие угли, а потом уже подхожу к своему велосипеду.

Он у меня выглядит куда как проще и по-обывательски покрыт давно уже засохшей грязью. И вроде тоже mountain bike, как и у нее, но про меня не скажешь, что я похож на туриста. Ни шлема, ни специальной одежды, рваные джинсы и куртка с капюшоном, никаких таких особенных спецсигналов и символов. В общем, понятно, что обыкновенный городской пижон без всякого этого ореола романтики и приключений. Впрочем, так оно и было на самом деле – у нее позади несколько дней пути на велике, почти по сто километров в день, а то и больше, а я вчера вечером совершенно случайно выбрался вдруг на фотосессию, но по дурости своей заплутал и колесо проколол некстати.

Где-то почти над самой головой прогрохотал очередной самолет, идущий на посадку, – аэропорт был совсем рядом. Медитации и размышления шли своим чередом, но тут однако особо не расслабишься.

– Эх, с горы хорошо ехать будет! – мечтательно говорит она и снова будто сама себе: – Хорошо начинать поездку со спуска. Это как сто очков форы на халяву.

– Это точно, – соглашаюсь я, неуклюже взобравшись на седло и неуверенно пробуя крутить педали. – Ты там дальше потом куда? В городе то есть.

– Я сразу покачу в центр, домой. Мне еще переодеться надо, ну и там туда-сюда.

– А я на первом же перекрестке направо. Мне так ближе. Я, в общем, живу неподалеку. Мой район отсюда невооруженным глазом видно. Что ж, получается почти сразу и разминемся.

Неожиданно она посмотрела на меня так, словно только теперь очнулась и вдруг увидела.

– Телефон хоть свой оставь на всякий случай, – говорит она деловито и лезет в карман за мобильником.

Она быстро сохраняет в телефоне мой номер, я называю мимоходом и свое имя, и вот она уже прячет его обратно.

– А тебя-то как зовут? – наконец спрашиваю. – А то позвонишь, а я даже не буду знать, с кем имею честь. Все же ночь вместе провели, хоть и в полевых условиях.

– Меня зовут Маша, – говорит она просто, залезает на велосипед и не оглядываясь катит по тропинке в сторону шоссе, ловко лавируя между деревьями и подпрыгивая на торчащих из земли корнях.

– Надо же – Маша! Кто бы мог подумать, – вслух проговариваю я сам себе, будто копируя ее манеру, и осторожно следую за ней.

На сковородке радостно, но будто бы издалека, шкворчит яичница. А что еще готовить в десять утра после продолжительной велосипедной покатухи и бессонной ночи в придачу? Душ уже позади, даже зарядка скрепя сердце была сделана, и теперь меня заполняют обманчивая свежесть и будто бы прилив сил, которых на самом деле не было и в помине.

Чайник вскипел, яичница готова – выключаю газ. Варю крепкий кофе. Когда голова соображает не очень, важно хоть как-то фиксировать свои действия. Какой-никакой самоконтроль – та еще иллюзия.

Правда, я еще не решил, что буду делать потом. Вполне вероятно, что запросто завалюсь спать. Тогда кофе вроде как и ни к чему. Но соображать, что правильно, а что неправильно, и что-то планировать совсем не получается. Кроме того, за окном предательски мерцает тусклый, но вполне себе белый день. Сбивать режим дня окончательно не хотелось, лучше уж дотянуть до вечера и пораньше лечь спать.

В комнате фоном работает телевизор. Какие-то очередные выдуманные новости. Мысль изначально была такая – налить себе кофе, сделать пару бутербродов с яичницей и завалиться на диван перед теликом. В любом случае далее заглядывать было бессмысленно. Движений за последние сутки было сделано масса, пусть уж теперь все идет как идет.

Мимоходом достаю из рюкзака фотоаппарат, но просматривать отснятые фотки нет никаких человеческих сил, да и не к добру это. Пусть отлежатся как следует. Все это можно будет сделать потом. Лучше всего вечером и лучше даже не сегодня. Теперь в первую очередь требуется восстановить нормальное восприятие привычного внешнего мира всего-навсего. Лучше всего в этом смысле решает здоровый сон. Так что не исключено, что я все же буду теперь спать, несмотря даже на выпитый кофе.

Наблюдая вполглаза мутный репортаж из Японии, я лениво вспоминал вчерашний день, перебирая события, как отснятый материал, и раскладывая его у себя в голове, пытаясь выстроить эдакое наглядное мозаичное панно. Чтобы как на схеме метрополитена – вот точка входа, одна пересадка, вот точка выхода.

Началось все с того, что отменилась халтура, под которую я высвободил весь день, и я вдруг решил по случаю солнечной погоды прокатиться на велосипеде, а заодно поснимать за городом осень и все такое осеннее, что попадется на пути. Ну и поехал без особых намерений и маршрутов, фактически куда глаза глядят.

Сначала я довольно активно крутил педали и даже форсировал без остановки довольно долгий и крутой подъем в гору. Я даже успел сделать пару удачных красочных кадров. А потом как из ниоткуда на небе появились облака, и, свернув на торную с виду тропу в поисках подходящего ракурса, я заехал в совершенно непролазный бурелом. И нет чтобы тут же вернуться назад…

Вроде и заблудиться там особо было негде. Гора не гора, но явная возвышенность, и, казалось бы, сверху всегда виднее, чем наоборот. Снизу любая высота кажется как на ладони. А на самом деле там все здорово заросло кустарником и подлеском. Дорог и даже дорожек как таковых не было, ну или мне посчастливилось их миновать, а попадались одни дикие лесные тропы. И когда небо уже окончательно затянуло серой завесой, я с горя решил поехать по первой же путной дороге куда глаза глядят. На удачу.

Но удача не спешила мне навстречу. Видимо, глаза мои смотрели не туда, куда надо. И когда я оказался в вечерних сумерках под накрапывающим дождем на раскисшей разбитой грунтовке посреди голых колхозных полей, я как-то здорово приуныл и затосковал. Фотосессия однозначно не зашла.

Потом было бесконечное облезлое садоводство, в котором, по-моему, не было ни единого обитателя. По крайней мере, окна были черны, и на улице ни машин, ни людей. На окраине садоводства, правда, приютился единственный и, к счастью, открытый продуктовый ларек, где я купил себе сигарет, пачку чипсов и бутылку воды. Ассортимент там был соответствующий, не было даже хлеба.

Когда дождь припустил не на шутку, я до темноты просидел на какой-то забытой богом автобусной остановке, поглощая чипсы и задумчиво разглядывая раскисшую темноту, изредка закуривая очередную сигарету. Потом снова я куда-то ехал от фонаря до фонаря вдоль пустынной и разбитой дороги, с редкими следами асфальта. И уже казалось, что это путь в никуда, но в конце концов я таки выбрался на вполне приличное шоссе и на первой же заправке разобрался, где вообще нахожусь.

Там я завалился в пустынное кафе, выпил горячего черного кофе и съел горячий бутерброд, уже не особо разбирая, с чем именно. Ну и хоть немного подсох.

До дому, как оказалось, было километров двадцать, может, чуть больше. Вроде и немного, если не считать кромешной темноты, довольно подавленного состояния, моросящего дождика и весьма позднего времени. Было что-то около одиннадцати вечера, самое начало двенадцатого. Потому я решил не мокнуть зря, не тратить сил и стал ждать какого-то мифического автобуса, который, по заверениям работника заправки, ходил испокон веков и должен был меня доставить до самого города.

Так прошел еще час или около того. Автобус, естественно, не появился. Зато за это время кончился дождик, и я с легким сердцем обреченно тронулся в город своим ходом. Делать-то было нечего. Не на заправке же ночевать.

По шоссе ехать было и легко, по сравнению с грунтовкой, и невыразимо однообразно, и очень страшно. Мимо меня то и дело пролетали грязные мокрые машины, ослепляя ярким светом так, что я потом некоторое время совсем ничего не видел. А еще время от времени с пугающей близостью проносились огромные вонючие фуры, оглушая и окатывая меня грязью с головы до ног. Все это происходило с завидным постоянством, и через какое-то время мне показалось, что время словно бы остановилось.

Когда уже ночью я выехал на ту самую высоту, с которой город был виден как на ладони и у меня появилась смутная надежда очутиться наконец дома, случился вполне предсказуемый в подобных обстоятельствах прокол заднего колеса. И уж тут пришлось задержаться без вариантов.

И снова время остановилось. Я уныло брел по обочине в обнимку с велосипедом, то и дело оглядываясь и уже непроизвольно взмахивая рукой, но из машин никто не останавливался. Оно и понятно, псих какой-то подозрительный на обочине, да еще с грязным велосипедом. И машин становилось все меньше и меньше – время позднее. С одной стороны, положение было весьма незавидное, с другой – я утешал себя, что однозначно бывает хуже. В конце концов, это издержки профессии.

И вот, я стоял уже здорово охреневший на обочине на очередном перекуре, не особенно уже соображая куда и зачем. И пропадать не хотелось, и тащить на себе велосипед всю ночь тоже.

А потом появилась она…

Она возникла передо мной как персональный ангел-хранитель. На своем невероятно белоснежном велосипеде, сверкая огнями, она бесшумно вынырнула из темноты и резко затормозила возле меня. И я немедленно явственно различил огромные белые крылья у нее за спиной и некое подобие сияния над головой.

Смерив меня оценивающим взглядом из-под своего белоснежного шлема, она изящно спрыгнула с велосипеда и деловито отвела его на обочину, прислонив к фонарному столбу.

Слава богу, у нее оказался с собой ремкомплект для камер. У нее вообще было с собой решительно все необходимое – велотурист со стажем. Мне бы и в голову не пришло взять подобные вещи с собой.

Дабы совершить требуемый ремонт, мы сначала сошли с дороги, от греха подальше, а потом прошли немного вбок по утоптанной тропинке в поисках удобного места и почти сразу вышли на ту самую поляну с поваленным деревом.

Пока мы ковырялись с колесом – скинуть покрышку оказалось делом нелегким, – мои окоченевшие пальцы отказывались служить, а у нее банально не хватало сил – оказалось, что уже, в принципе, вот-вот и наступит утро, ко всему прочему, нас со всех сторон неожиданно окутал совершенно непроницаемый туман. Мы оба зверски устали, да и ехать куда-либо сразу в подобных обстоятельствах не было никакого желания.

Так мы и просидели у костра, разогревая и поглощая остатки провизии. У меня с собой было немного коньяка во фляжке, я взял ее как раз на аварийный случай, половина у меня оставалась, и он пришелся теперь как нельзя кстати. Она спросила, как меня сюда занесло, я – откуда она и куда путь держит. Остатки ночи потому пронеслись почти незаметно. Потом как-то сразу, но нехотя просветлело, туман развеялся, и перед нами открылся тот самый вид на город.

Собственно, это был всего-навсего город, но предстал он настолько отрешенным, далеким и чужим, что будто и не наш это был город, а подделка под него. Словно макет в музее, совсем как настоящий.

Этот пронзительный вид до сих пор стоял у меня перед глазами, как последний и самый важный отснятый кадр – все эти черные и желтые поля, малюсенькие серые домики, нити дорог и миниатюрные спальные кварталы вдали. А потом я понял, что давно уже сплю и все это только мне снится.

Проснулся я от продолжительного, фактически бесконечного звонка в дверь, который словно дрелью пронзил меня до самых печенок. Телевизор был включен, и из него грохотала очередная реклама, уже будто вываливаясь из экрана прямо в комнату. За окном было непроницаемо темно, на столе стояла пустая сковородка и пустая же чашка из-под кофе. Сразу возникло ощущение, что все это оставил здесь кто-то другой, а я только случайный гость в отсутствии хозяев. И меня тут же охватила смутная тревога.

И при этом кто-то до крайности назойливый упорно трезвонил в дверь. Кто-то хотел проникнуть в это жилище и чего-то хотел именно от меня. От этой мысли мне сразу сделалось совсем не по себе, но нужно было идти открывать, ибо этот кто-то почему-то был уверен, что дома кто-то есть и ему непременно должны открыть. Впрочем, я действовал скорее инстинктивно, чем осознанно.

Шатающейся походкой, потирая на ходу глаза и придерживаясь за стенку, я преодолел коридор с грязным велосипедом в углу, включил в прихожей свет и, моментально им ослепленный, на ощупь открыл дверь.

На лестнице был спасительный полумрак, единственная лампа отсвечивала откуда-то из-за угла, видимо с лестничного пролета.

– Здравствуйте! – как-то агрессивно поприветствовала меня с площадки полузнакомая женщина из соседнего подъезда в красной уродливой шапке, торчащей на ее голове, как шляпка подосиновика. – В нашем дворе собираются строить новый жилой двадцатиэтажный дом. Уплотниловка, в общем, как теперь везде. Так вот, мы собираем подписи против строительства. Вы же, надеюсь, уже в курсе?

– Нет, я совершенно не в курсе, – щуря глаза, растерянно пробубнил я, – какое такое строительство? Что за уплотниловка?

Она явственно отшатнулась и одновременно будто подалась вперед, уставившись на меня в упор раздраженно и одновременно устало.

– Вот вы живете как будто на другой планете. Уже месяц как мы провели по этому поводу собрание, объявлениями все увешано. Надо хоть немного интересоваться окружающей жизнью. Или вам все равно? – прищурившись тоже, видно, в ответ мне, подозрительно, но при этом все еще сдержанно вопросила она.

Предчувствуя недоброе, я в попытке защититься запоздало засуетился.

– Извините, но я и в правду совершенно не в курсе. Последнее время так все навалилось, много работы, болею периодически, запросто мог пропустить любые объявления. Я готов подписать что угодно. Покажите только где?

– Нельзя же настолько игнорировать реальность, молодой человек! Это же ваш дом! Я вашему поколению просто удивляюсь, – продолжала заводиться она, но вытащила из-за пазухи какие-то бумаги и ткнула мне пальцем в пустую строчку. – Останемся же в результате без двора, без детской площадки, без солнечного света! Вот здесь…

Слова про солнечный свет меня необыкновенно поначалу взволновали. Я взял из ее рук шариковую ручку, но тут же подумал, что мне действительно абсолютно все равно, построят у нас что-нибудь во дворе или нет. И мне как-то совершенно не сделалось от этого стыдно. А потом уже сделалось стыдно от того, что не стыдно. Может, она права, и я игнорирую реальность?

Хотя было бы что защищать с подобным остервенением – изначально никакой эстетики в нашем спальном райончике и не ночевало. Исключительно все вокруг было нелепым образом нагромождено и хаотично разбросано, засрано и поломано. Детский сад давно сросся с местной помойкой, или наоборот помойка поглотила детский сад. Уродливые ржавые гаражи тут и там, уродские серые дома, уродский универсам на углу, обставленный грязными машинами и ларьками, дикая, расписанная вдоль и поперек унылая школа, напоминающая собой тюрьму – вот она реальность. Ну и в придачу полное отсутствие полноценных деревьев, тротуаров, скамеек и урн, вечная грязь и вечные же лужи чуть не круглый год. Мне не хотелось бороться против строительства, потому что это было, в общем, уже заранее обреченным и бессмысленным актом. Уже нечего было защищать.

– Так вот, выйдете когда-нибудь из дома и не узнаете местность вокруг! Вашим же детям гулять во дворе негде будет! – не унималась дама в красной шапке, несмотря даже на то, что я никоим образом не сопротивлялся и не подвергал ее слова сомнению, уже поставил свою размашистую подпись и даже вернул ей ее шариковую ручку.

– Вот для кого я стараюсь? Для себя, что ли? Другой и вовсе не откроет дверь, да еще нахамит. Мне что, больше всех надо?! Что за люди!

Последние ее слова донеслись до меня уже из-за закрытой двери. Я снова потер глаза, пощупал свое лицо, выключил ужасный электрический свет и проскользнул в спасительный туалет.

Черт бы побрал этих активистов, будь они неладны со своей уплотниловкой на райончике!

Плоская голая местность с редкими зарослями, взлетной полосой аэропорта, одинокими строениями и узкой лентой шоссе, убегающего к игрушечному городу вдали…

Давешний вид почему-то не оставлял меня в покое несколько дней, повиснув в памяти эдаким экраном, преследуя меня и провоцируя отвлеченный дилетантский анализ. Этот экран прочно повис в голове, отодвинув на задний план все остальное, и здорово мешал. Впрочем, возможно, это была лишь неосознанная попытка хоть немного отложить неприятную, но давно обещанную халтуру, требующую от меня чрезмерного погружения. Нормальный такой психологический прием.