Свет будет потом

До ужаса много машин в этом городе. Уж точно больше, чем людей. И все они непрерывно испражняются так, что иной раз от них не продохнуть. Особенно в такую вот рань, когда еще фактически ночь, но уже почти никто не спит. Особенно там, где дорога с обеих сторон зажата непроницаемыми мутными зданиями, и нет ни единого деревца, ни кустика. Только машины непрерывной рекой текут в обе стороны в исчезающих пятнах света уличных фонарей. Поток фар да габаритных огней в ошметках то ли тумана, то ли дыма. Не очень-то жизнерадостная картина. Из таких домов, что жмутся теперь по бокам дороги, люди практически никогда не выглядывают на улицу, потому что там нет ничего, кроме машин, в любое время года. Разве только совсем поздней ночью дорога освобождается и затихает, но тогда и смотреть некому, все спят.

Мой ежедневный путь лежал как раз по такой улице, и каждый раз я думал об этих жизнях за этими окнами. Больше половины из них привычно темнели, еще или уже, отражая лишь мелькающие огни улицы. В некоторых горел свет, но никого видно не было. Никто никогда не ходил здесь по тротуару. По крайней мере, я не мог припомнить, чтобы видел кого-то здесь хоть раз. Ни раннего собачника какого-нибудь, ни мамаши с детьми или с коляской, ни пацанов, ни девушек, ни пенсионеров. Унылое местечко и тянется бесконечно долго. И как назло, всего две полосы в обе стороны, свернуть некуда, а транспорта до фига. Вот и тащишься в эдакой заднице иной раз и полчаса, и даже уже почти час.

Порой я, оглядываясь вокруг, словно теряю связь со всем остальным человечеством, будто больше нет никого. Хотя вокруг десятки машин, и в этих домах, хоть безликих и с виду безжизненных, проживает масса людей. Но это будто только кажется, а на самом деле пустые машины с включенными фарами, да в окнах просто так свет горит. Для видимости. Как будто съемочные декорации дурацкого шоу какого-нибудь.

И тогда в голову обязательно какая-нибудь мерзкая мыслишка вползет и привычно расплодится там, разветвляясь и растекаясь во все стороны. Что-то такое отчаянно безысходное. Любой образ, вымазанный до неузнаваемости тоскливым отчаянием. И сразу хочется вдавить педаль в пол, сорваться с места и с диким ревом умчаться подальше отсюда, чтобы больше уже не возвращаться никогда.

Но ехать некуда, со всех сторон лишь машины и кирпичные стены. Ты то ли в западне, то ли в лабиринте – выхода нет. Да и внезапный приступ столь же быстро проходит. Вернее, притупляется, скорее. Все же в такую рань все ощущения словно спят еще.

Еле слышно уютно мурлычет радио – то бодрая болтовня, то сладкая и даже будто липкая музыка. Похоже, только диджей на радиостанции теперь и бодрится, развлекая вакуум, а в ответ пустота, ни звука. Так устроено радио, а может, и не только радио. И утренний кокон остается все тем же коконом. Разве что, у людей-жаворонков теперь все иначе – совершенно иной ракурс, позитив и всплеск энергии?

Но я определенно сова, был, есть и буду. И выруливая, наконец, на быстро проносящуюся набережную и словно попадая в другой мир, прекрасный и возвышенный – ибо именно в это время там, за рекой, на фоне темно-синего неба начинает разливаться заря – у меня в голове эхом еще роятся сомнения да сожаления. И по инерции ты ощущаешь себя скорее безжизненным обломком чего-то, мчащимся в безвоздушном пространстве в поясе астероидов в бесконечном бессмысленном вращении. Таком бесконечном, что и не понимаешь, что движешься по кругу.

Тупое нытье, одним словом. Кризис очередного возраста. Еще недавно, кажется, деревья были больше, солнце ярче, день длиннее. Все было грандиознее, глубже, значительнее. Небо выше, горизонты дальше. Ну и так далее. Будто все мои ощущения, мысли, фантазии постепенно притуплялись, притуплялись и в результате ожидаемо притупились очень здорово. Обыкновенная возрастная деформация. Дипломы, свидетельства и сертификаты, фиксирующие лишь очередной этап ограничения кругозора, дальнозоркости, близорукости, а у кого и слепоты. А как же иначе, иначе никак нельзя, не получится по-другому.

Я медленно выруливал на своей с иголочки новой машине с проспекта в огромную арку сверкающего здания – дворца. Привычно взлетевший перед капотом шлагбаум, кивнувшее заспанное лицо знакомого охранника в будке…

По утрам у меня всегда какое-то несварение вечное, подавленное сознание, паранойя в продолжение ночных кошмаров, ну, и бывает еще продолжение вчерашнего. Вот и мысли соответствующие. Депрессивные и безальтернативные. Тупиковая ветвь, одним словом.

Хотя, казалось бы, с чего? У меня все ОК. Более, чем у кого бы то ни было. Видел я полгода назад своих одноклассников на встрече выпуска, типа, десять лет спустя. Или сколько там уже? Жалкое зрелище. Большая часть уже непосильно обременена ипотеками и семьями с детьми. И когда они только успели? А остальные на глазах то ли спиваются, то ли скуриваются, то ли инфантильные до ужаса, то ли потеряли ко всему интерес и существуют исключительно по инерции.

Разве что, Толик вот путешествует. Хотя ни работы у него нормальной, ни средств. Ездит автостопом. Романтик! Но хотя бы энергия есть. Движуха, какая-никакая. Интересы и желания еще не перевелись. А у остальных уже и взгляд какой-то тусклый, будто не десять лет назад с ними за одной партой сидели, а все тридцать. Или даже сорок. Прямо как у Дюма-отца.

Ну, а я до сих пор, как огурчик. За эти годы ни одного лишнего килограмма. Два диплома. Ну, или почти два. Полтора, скажем. Десяток сертификатов. Карьера взлетает легко и непринужденно, словно бы мимоходом. Квартиру купил без всяких ипотек. Уже третью машину за это время сменил. Весь мир почти объездил. По-английски свободно, как птица. Знакомства, связи, перспективы, и со здоровьем все в порядке. И семьи пока не предвидится. И пока еще я рассматриваю этот момент как абсолютно положительный и удобный – разнообразие отношений и свобода на все четыре стороны.

В общем, я, вроде как леди-совершенство. Выше всяких похвал. И все у меня просто зашибись, ибо я реализую себя на все сто!

Шины заскрипели по заиндевевшему асфальту внутреннего двора и послушно застыли на месте напротив широкого крыльца, ведущего к стеклянным сверкающим дверям департамента, в котором я и работал.

И главное, меня вокруг все устраивает. Абсолютно все. Политика, социалка, бизнес, образование, медицина и сельское хозяйство. И именно поэтому я судья. Вернее, буду судьей. Ибо ничего меня не отвлекает от работы. Чтобы судить, самому должно пребывать в состоянии равновесия. Это и есть гармония. Равновесие – это гармония, а я где-то посередине. Или даже над всем этим, над этими весами и этим равновесием. Это только неудачники вечно всем недовольны, всюду им мерещится ущемления и попрания, а на самом деле сами и являются ущемлением и геноцидом самих себя. Их вялые желания, скудные мысли и полное отсутствие инициативы – и есть путы, стягивающие их слабые болезные тела. И ведь очень просто критиковать и ни хрена не делать, а только делать вид, что ты самый умный, весь из себя свободолюбивый, и что ни фига тебе самому не надо, а заодно таким образом скинуть с себя всяческую ответственность.

– Вон, смотрите, президент во всем виноват, депутаты поголовно отмороженные, а в правительстве сплошной криминал – если не воры, то уж точно дебилы!

Так у них и получается. Везде и всегда. Сплошь и рядом. Виноват всегда кто-то другой, и вечный вопрос – что делать.

Модная сумка на заднем сиденье, бесшумно захлопнулась дверца и услужливо моргнула фарами сигналка. Все это уже почти не распознается. И сознанием, и подсознанием. Не учитывается. Только разве отмечается где-то, что, мол, все в порядке, все, как всегда. И дальше без остановок, ни на секунду не отвлекаясь от чего-то более важного, еще пока не вполне достижимого. Ибо что может быть важного в том, что находится хотя бы на расстоянии вытянутой руки?

В эдакой рассеянной утренней задумчивости я вдруг замер посреди лестницы, то ли на пятой, то ли на седьмой ее ступеньке, и, повернувшись, уставился в темное еще небо, ограниченное прямоугольником двора. Смотреть особо было не на что. Разве над самой крышей, где-то на северо-западе, светлело непонятное оранжево-желтое пятно. Будто отсвет какой-то над стройкой или аэродромом.

Поглазев на него еще с полминуты, словно силясь отгадать природу этого явления, а на самом деле думая совсем о другом, я решительно и легко преодолел остаток ступеней, юркнул в те самые сверкающие двери, послушно распахнувшиеся передо мной, и с головой погрузился в мир иной.

– Ну, ты вообще куда пропал? – обиженный голос в трубке.

Обиженный и еще немного заспанный, как мне показалось.

– Да никуда я не пропал, просто на работе аврал, да еще кандидатские нависают. Ну, и темнотища теперь такая – кажется все время, что уже поздний вечер. Уже прямо с утра. И спать хочется нестерпимо. Не то что позвонить, мыслей нет почти совсем, никаких. Ну, то есть, только работа, и потом сразу мозг инстинктивно отключается и засыпает, – оправдываюсь, как всегда, невпопад.

– Знаю я тебя. Ты же спишь четыре часа в сутки, и тебе этого еще на неделю бы хватило. Ты сам весь один сплошной энергетик. Признавайся! Были варианты поинтереснее, да?

– Да как тебе сказать… Ну, ездил на выходных к приятелю на дачу. Он давно уже звал. Сауна там у него, озеро, ну и туда-сюда. Я уж решил съездить для очистки совести. Ну и оказалось, как всегда, – скукотища. Шашлыки-машлыки, водка до одури, да занудные разговоры по душам. В общем, херня всякая. После такого пикника я уже неделю ни с кем разговаривать не хочу. Может, я интроверт все же?

– Да какой ты интроверт? Скажешь тоже. Просто компания не совсем твоя, настроение не то, вот и все. Ну и алкогольное отравление в придачу. Тем, кто мало пьет, вообще надо поосторожнее заливать, – со знанием дела расписала она и вдруг закашлялась.

– Ты заболела, что ли? – спросил я настороженно. – Простудилась? Температура есть?

– Никакой температуры! С ума сошел? У меня же сессия на носу, – уже с легкой хрипотцой заговорила она, – вчера в баре полночи просидели, так там так накурено было, хоть топор вешай. Словно сама вчера пачку выкурила, до сих пор, как вспомню, выворачивает. Ну так что звонишь? Появились идеи или просто так, соскучился?

– Да просто так. Соскучился. Хотя и идеи есть. Даже не знаю. Действительно соскучился, наверно. Ты сегодня вечером что делаешь?

– Уроки! – рассмеялась она. – А вообще собиралась штудировать фармакологию. Всегда есть что поштудировать. Но и другие варианты интересуют.

– Может, сходим тупо в кино? На что-нибудь свежее, позитивное и сногсшибательное. А потом можно и поужинать где-нибудь. Так, пошляемся без особенных планов. А? Ну, как пойдет?..

– Очень романтично! – с наигранным высокомерием бросила она. – Я подумаю.

Помолчала немного, видно, думала, как лучше спросить.

– А вы как ездили? Исключительно в мужском составе или с девчонками?

– Куда ездили? А, на дачу-то? Да нет. Я, приятель и еще один наш сокурсник. Соображали на троих, одним словом – даже звучит пошловато.

– Понятно, – будто бы равнодушно хмыкает, – вот уж действительно, скукотища! Не мог, что ли, меня с собой взять? Я все выходные с родителями просидела, просто уже на стенку лезла от их навязчивой заботы да от вопросов бесконечных. Все тебя вспоминала недобрым словом.

– С чего это недобрым? Ты же сама к ним всю неделю собиралась ехать, мы и не планировали поэтому ничего. Кроме того, у моего приятеля сейчас кризис на личном фронте. Подруга наконец-то его уже окончательно бросила, и ему надо было поплакаться в жилетку. Ту уж девчонки ни к чему. Зрелище не для слабонервных.

– А почему наконец-то? Все бросала, бросала и никак не могла бросить?

– Что-то типа того. Я сам плохо понял, и не особо стремился понимать, если честно. Тяжелый случай, короче. У него вечно проблемы да заморочки. Сколько его помню. На первом курсе единственный человек, заваливший какой-то дурацкий экзамен по экологии. И потом, то проспит, то деньги потеряет, то ключи, то по морде ему надают ни за что ни про что, то заболеет чем-нибудь экзотичным в самый неподходящий момент. Человек-беда.

– Как же вы общаетесь столько времени? Вот где настоящая мужская любовь, видно.

– Завидно? Так-то он человек интересный, адекватный, деловой, чувство юмора имеется. Это типа дружеский долг такой, подставить плечо в трудную минуту, одолжить жилетку и все такое. Зато потом еще полгода не встречаться вне работы.

– Ладно, я все поняла. Это все ваши дела. А по поводу вечера я тебе попозже звякну. Мне все же готовиться надо. Бай-бай.

И почти сразу тягучие короткие гудки. Это мне в ней очень нравилось – решительность и непоколебимость. Никаких соплей, поговорили и все.

За дверью по коридору гулко прошаркали шаги. Потом почти сразу, не успели еще первые стихнуть вдалеке, им навстречу процокали уже женские каблучки. Где-то как раз напротив моего кабинета они стихли будто, словно кто-то остановился в нерешительности, но тут же поцокали дальше. Потом где-то за стеной еле слышно зазвонил городской телефон, и почти сразу у меня задрожал в кармане мобильный.

Я, словно очнувшись, вздрогнул и будто впервые посмотрел в окно. И так же продолжая смотреть на светлеющее небо, на ощупь вытащив из кармана телефон, даже не глядя, кто именно звонит, ткнул на прием и буркнул нечто нечленораздельное.

Меж тем, из-под далекого моста, до сих пор пребывающего в утреннем морозном сумеречном тумане, выскочила вдруг резвая собачья упряжка и лихо заскользила по льду по самой середине реки. Семь пар лохматых собак в клубах пара, длинные нарты и трое человек, полулежа восседающих в них. Охренеть!

– Не занят? Подойди-ка немедленно ко мне, у меня к тебе пара вопросов имеется! – услышал я в трубке скрипучий и такой мне знакомый голос моего самого главного босса.

«Что еще стряслось?» – тут же тревожно пронеслось в голове.

– Один момент, – отвечаю, – сейчас поднимусь.